10 Народно-литературный тип древне- русского литературного языка

в памятниках этого типа старославянские (южнославянские по своему происхождению) и восточнославянские элементы речи находились в состоянии приблизительного равновесия. Колебания в ту или другую сторону зависели от жанра конкретного памятника, кроме того, старославянская речевая стихия обычно усиливалась в тех местах памятника, которые прямо или косвенно были связаны с выражением официальной церковной идеологии. Восточнославянские же элементы речи преобладали тогда, когда рассказывалось об обычных бытовых делах. К памятникам данного языкового типа условно могут быть отнесены летописи (за исключением собственно церковных записей, а также документальных внесений, подобных текстам договоров древнейших русских князей с Византией). К этому же типу принадлежат такие произведения, как “Поучение” Владимира Мономаха (опять-таки, за исключением сделанных им выписок из богослужебных книг—“Псалтири” и “Триоди Постной”), “Моление Даниила Заточника”, тоже насыщенное церковнославянскими цитатами, наконец, “Слово о полку Игореве” как ценнейший памятник поэтической культуры Древней Руси. Без колебаний отнесем к той же жанрово-стилистической разновидности народно-литературного языка и язык тех произведений переводной литературы светского характера, которые, несомненно, были переведены в Киевской Руси. К таким переводным произведениям относятся “История Иудейской войны” Иосифа Флавия, “Александрия”, “Повесть об Акире”, книга “Иосиппон”, “Девгеньево деяние” и ряд других.

Одна из трудностей, подстерегающих исследователей, изучающих язык названных литературных памятников, состоит в том, что все они, оригинальные и переводные, дошли до нас не в подлинниках, а в сравнительно поздних списках, отстоящих по времени от эпохи создания текстов на два-три столетия. Так, например, “Повесть временных лет”, созданная в своих окончательных редакциях около начала XII в., дошла в списках XIV—XV вв., самый древний из которых, Лаврентьевский, датируемый 1377 годом, был переписан в северо-восточной Руси, в Нижнем Новгороде. Другой список этого памятника, Ипатский, содержащий также и продолжения “Начальной летописи”—летописи Киевскую и Галицко-Волынскую за XII— XIII вв., относится к 20-м годам XV в. и был переписан в Псковской земле. Радзивилловский список, переписанный, по-видимому, возле Смоленска, восходит ко времени не раньше конца XV в.

“Поучение” Владимира Мономаха, как известно, сохранилось в единственном списке Лаврентьевской летописи, “Моление Даниила Заточника”, созданное в XII в. и переработанное в XIII в., в 19 списках, восходящих ко времени не ранее XVI в. Единственный список “Слова о полку Игореве”, находившийся в руках первых его издателей 1800 г., вероятно, относился к XV—XVI вв., т. е. тоже отстоял от времени создания самого памятника не менее чем на три столетия.

То же самое может быть установлено и для большинства произведений древнерусской переводной литературы. Так, “История Иудейской войны”, переведенная не позднее начала XII в., представлена более чем тремя десятками списков, однако древнейший из них не старше первой половины XV в. Таким же образом обстоят дела и с “Александрией”. Что касается текста книги “Иосиппон”, переведенной с еврейского оригинала не позже конца XI в. (пространная цитата из этого перевода внесена в рассказ “Повести временных лет” под 1110 г.), то полных списков этого произведения не дошло до нас ни одного, а многочисленные отрывки рассеяны по различным хронографическим сборникам XV—XVII вв. Наконец, “Девгеньево деяние”— перевод византийской стихотворной повести о Дигенисе Акрите (пограничнике) — находилось в составе того же сгоревшего в 1812 г. мусин-пушкинского сборника, где был список “Слова о полку Игореве”. Остальные же списки этого переводного памятника восходят ко времени не ранее XVII— XVIII вв. Поэтому все памятники собственно литературной разновидности письменного языка киевской эпохи могут изучаться лишь по поздним их копиям.

Неточности и искажения были обычны при переписке текстов древнерусских произведений. Один из таких случаев неправильного прочтения текста позднейшими переписчиками положил начало поэтической легенде. В “Повести временных лет” под 1024 г. рассказывается о битве дружины киевского князя Ярослава с войсками его брата, князя Мстислава черниговского. Предводителем варяжской дружины, призванной на помощь Ярославу из-за моря через Новгород, был некий Якун. Об этом начальнике варягов в “Повести временных лет” было сказано: “и бЬ Якун сь лЬпъ, и луда у него золотомъ истькана”,т. е. Якун был красив и носил плащ, вытканный золотом. В поздних списках “Начальной летописи” фраза исказилась, благодаря отпадению конечного редуцированного в местоимении сь. Получилось: “бЬ Якун слЬпъ”. Из такого неправильного чтения возникает пересказ этого эпизода в памятнике XIII в., “Патерике Киево-Печерском”: “бысть в земли Варяжьской князь Африкан, брат Якуна СлЬпаго, иже... биася полком по Ярославле”. Красавец и щеголь варяг был превращен таким образом в незрячего калеку. А отсюда ведет начало поэтическое переосмысление, совершившееся уже в литературе XIX в. Баллада А. К. Толстого, посвященная этому летописному эпизоду, озаглавлена “Гакон Слепой”. Герой битвы, не видя ничего вокруг себя, “молотит по русским щитам и броням”, бьет чужих и своих.

Другие искажения древних текстов не бывали столь “драматичны”. Однако они обычно приводили к сознательному или бессознательному обновлению языка в позднем списке произведений. Этим и вызывается необходимость критического подхода к тексту, издаваемому по спискам, не современным его появлению. И с особенной осторожностью следует относиться к языковым явлениям, засвидетельствованным поздними списками и отражающим не язык эпохи создания памятника, а речь переписчика, жившего в последующее время. Это и будем иметь в виду, подходя к изучению языка “Слова о полку Игореве”.

Известный нам текст “Слова о полку Игореве”, без сомнения, в числе прочих более поздних речевых отклонений отражает второе южнославянское влияние на русский язык, имевшее место в XV в. (см. об этом в гл. 8). Таким образом, многие церковнославянизмы в первом издании “Слова о полку Игареве” и в Екатерининской копии были обязаны своим появлением вкусам последующих переписчиков текста.

Об этом свидетельствует, как было подмечено Л. П. Якубинским,, выписка из текста “Слова о полку Игореве”, сделанная переписчиком “Псковского апостола” в 1307 г.: “При сихъ князехъ сЬАшетсА и ростАше оусобицами. гыняше жизнь наши въ князЬхъ которы и вЬци скоротишасА члкмъ”.

В современных изданиях “Слова о полку Игореве” мы читаем данное место следующим образом: “Тогда при ОлзЬ Гориславичи сЬятешется и растяшеть усобицами, погибашеть жизнь Дождьбожа внука, въ княжихъ крамолахъ вЬци человЬкомъ, сократишась”.

При сравнении обоих текстов можно судить о том, каким был текст этого памятника до тех изменений, которые были в него внесены в период второго южнославянского влияния.