7. Перепишите, расставляя пропущенные знаки препинания. Составьте схемы 6, 9, 15-го предложений. Подчеркните неполные предложения.

Великий комбинатор провел пятнадцать ночей в разных поездах переезжая из города в город потому что номеров нигде не было. В одном месте воздвигали домну в другом холодильник в третьем цинковый завод. Все было переполнено деловыми людьми. В четвертом месте Остапу поперек дороги стал пионерский слет и в номере где миллионер мог бы нескучно провести вечер с подругой галдели дети. В дороге он обжился-завел чемодан для миллиона дорожные вещи и экипировался. Уже Остап замышлял долгое и покойное путешествие во Владивосток рассчитав, что поездка в оба конца займет три недели когда вдруг почувствовал что если сейчас же не осядет на землю то умрет от какой-нибудь загадочной железнодорожной болезни. И он сделал то что делывал всегда когда был счастливым обладателем пустых карманов. Он стал выдавать себя за другого телеграфируя вперед что едет инженер или врач общественник или тенор или писатель. К его удивлению для всех людей приезжающих по делу, номера находились и Остап немножко отошел после поездной качки. Один раз, для получения номера ему пришлось даже выдать себя за сына лейтенанта Шмидта. После этого эпизода, великий комбинатор предался невеселым размышлениям. И это путь миллионера! думал он с огорчением. Где уважение? Где почет? Где слава? Где власть?

(И. Ильф и Е. Петров. Золотой теленок.)

8. Прочитайте текст. Определите стилистическую функцию тире как авторского знака.

Я-то его хорошо знала, Ленечку, еще со школьных лет, и потому ни доверять, ни уважать не могла, но другим — что ж, другим уважать никогда не мешала. В конце концов, он был славный малый, друг детства — таких не уважают, а любят, — и мы с ним когда-то торопились сквозь одну и ту же утреннюю железную мглу, мимо тех же сугробов, заборов и качающихся фонарей, в ту же красную кирпичную школу, опоясанную снаружи медальонами с алебастровыми профилями обмороженных литературных классиков. И общими были для нас тоска зеленых стен, полы, измазанные красной мастикой, гулкие лестницы, теплая вонь раздевалок и страшноглазый Салтыков-Щедрин на площадке третьего этажа, мучительный и неясный, туманно писавший про какого-то карася, которого требовалось осудить в полугодовой контрольной с лиловыми штампами гороно. Этот Салтыков то «бичевал язвы», то «вскрывал родимые пятна», и за бешеным, остановившимся его взглядом вставали окровавленный фартук садиста, напряженные клещи палача, осклизлая скамья, на которую лучше бы не смотреть. Крашеные эти полы, и мутный карась, и язвы, и свист ремня, которым порол Ленечку его отец, — все это прошло, горизонт, как говорится, заволокло дымкой, да и не все ли равно! Теперь Ленечка был вдохновенным лжецом и поэтом — что одно и то же, — небольшим, кривоногим юношей, с баранно-блондинной головой и круглым неплотно закрывающимся ртом битого кролика. Друзья, они такие. Они некрасивые.

Он был, конечно, борцом за правду, где бы она ему ни померещилась. Попадался ли в столовой жидкий кофе — Ленечка вбегал в общепитские кулуары и, именуя себя общественным инспектором, требовал отчета и ответа; стелили ли сырое белье в поезде — Ленечка воспламенялся и, тараня вагоны, громя тамбуры, прорывался к начальнику поезда, объявляя себя ревизором Министерства путей сообщения, и грозил разнести в клочья воровскую эту их колымагу, и кабину машиниста, и радиорубку, и особо — вагон-ресторан — потоптать пюре, раздрызгать борщи и полуборщи ударами могучих кулаков, и всех, всех, всех похоронить под обрушившейся лавиной вареных яиц.

(Т. Толстая. Лимпопо.)