5.3.3. «О назначении поэта»160

Но чем определяется возможность освоения самого языка?

Существование базисных механизмов, которые еще на досознательном уровне формируют ключевые принципы восприятия и воспроизводства языковых реалий, свидетельствует об их генетической предопределенности.

Идея врожденной способности к языку была выдвинута американским лингвистом Н. Хомским. Он опирался на следующие наблюдения:

— множество грамматически правильных предложений в любом языке бесконечно, поэтому овладение им не может быть сведено к простому запоминанию всех правильных форм;

— грамматика языка не может быть выведена из описания структуры допустимых предложений, ибо сколь велика ни была бы их подборка, она заведомо будет неполной;

— между тем ребенок достаточно быстро овладевает грамматикой родного языка, т.е. становится способен отличить грамматически правильное предложение на этом языке от неправильного.

Уже это давало возможность заключить о генетически наследуемых факторах, которые лежат в основе некой универсальной грамматики. По его мнению, существует врожденный механизм, генерирующий нормативные для любого данного языка формы высказываний. В общих чертах, в инвариантной основе «генеративной грамматики» лежит конечный набор фундаментальных принципов, общих для всех языков, и параметры, определяющие особенности каждого из них, в частности этнический и индивидуальный опыт, который образует вариации в заданных рамках. Таким образом, обеспечивается разграничение между универсальным и частным в языке и утверждается, что любой язык можно представить как производное от их сочетаний.

На первый взгляд, идея врожденной способности противоречила лингвистической традиции. Однако в действительности никакого разрыва с нею, в частности, с идеями бихевиоризма, возникшего на рубеже 19–20 вв., не было. Более того, «генеративная грамматика» в известной мере развивала их. Важнейшая особенность этого направления в психологии состояла в отказе от рассмотрения «устройства» человеческого сознания. Поскольку прямое наблюдение действия механизмов человеческого мозга недоступно, утверждалось, что исследование человека как разумного существа должно сводиться к изучению его поведения в среде; результатом должна была стать обобщающая модель этого поведения. Применительно к лингвистике это означало, что она должна заниматься систематизацией данных о языковой практике, без попыток даже выдвинуть гипотезу о том, как устроен тот сегмент человеческого мозга, который отвечает за речевое поведение.

Между тем врожденность известной совокупности базисных поведенческих реакций, на основе которых строится весь индивидуальный опыт, не вызывает сомнений. Но если связь между ними и «порождающими» языковые реалии факторами существует, предположение генетической предопределенности последних, в свою очередь, оказывается не лишенным оснований.

К слову, врожденность языковых реакций подтверждается тем, что они свойственны и животным. Их «язык» генетически задан, учиться ему не нужно, каждое от рождения владеет всем «словарным запасом», какой полагается иметь взрослому. Но коммуникация животных не позволяет научить новым формам деятельности. Овладение «передовым опытом» имеет место, но «язык» не имеет к этому никакого отношения.

Исследования показывают, что психика высших приматов обнаруживает задатки способности к речевому общению. Отдельные представители усваивают несколько сотен слов и даже научаются самостоятельно составлять абстрактные понятия типа «грязный Джек» (обидевшись на служителя зоопарка), «водяная птица» (об утке)¹⁶¹. Однако думается, что здесь обнаруживаются не столько возможности органической ткани, сколько возможности искусственно организуемого опыта. Поэтому, строго говоря, и здесь мы наблюдаем не возможности животной коммуникации, но потенциал социальной. И все же тот факт, что последняя возникает не на «пустом месте», можно считать доказанным.

Вопрос вызывает лишь соотношение аппарата и функции. Впрочем, мы уже сделали заключение о том, что психика неотделима от форм ее активности, не существует отдельно от ее «содержимого» как «вмещающий объем». Движение не может кодироваться ничем жестко локализованным в пространстве и времени, только движение может служить информацией о нем. А значит, и способность конвертировать значимые для живого тела явления окружающей действительности в реалии языка не сводится к наличию известных элементов материальной структуры органического тела.

Мир человека — это действительность его культуры, другими словами, мир создаваемых им самим реалий, и каждая из них представляет собой не застывшее в пространстве и времени «тело», но упакованную в его структурах «историю». В то же время и его собственный организм — это не сложное устроенная конструкция, которая может быть напечатлена на условном чертеже, но прежде всего способ организации целевого движения в сторону ключевых ценностей социума. Однако и само движение имеет свою архитектуру, ибо представляет собой плотно упакованный пакет бесчисленных сочетаний тонкой моторики всего того, что в сумме составляет целостный организм.

Движение и структура не противостоят друг другу; одно строго комплементарно другому, то есть находится в таком же отношении к нему, как ключ к замку, как отпечаток к типографской матрице. Ничто иное, как сложноорганизованное переплетение амплитуд, ритмов, контуров самых разнообразных траекторий этого интериозированного пакета движений составляет собой точную копию движения всей (вошедшей в круг человеческой практики) объективной действительности, всей ноосферы. А следовательно, ничто иное, как опорные сочетания именно этих форм тонкой моторики, впечатывая в себя все ключевые закономерности и уже существующих для человека, и впервые рождаемых им реалий, становятся первичными элементами единого языка его психики.

Возвращаясь к шекспировскому образу, повторим: человек не флейта, не «маленькая вещица нарочно приспособленная для игры», он гораздо сложнее. А значит, куда более густое облако тончайших обертонов окутывает каждый издаваемый этим «инструментом» звук. Но все же лейтмотив распознается даже там, где утрачивается вся обертональная оболочка. Есть основание полагать, что совокупность основных тонов и составляет собой морфопсихофизиологическую первопружину базисных элементов речи. Внутренние законы их сочетаний формируют ключевые принципы восприятия и воспроизводства всех речевых реалий. Сами же сочетания образуют собой все дологические и доречевые конвенции о единственном предмете коммуникации — способе организации собственного существования нового субъекта движения в созидаемом им же самим мире его культуры.

Впрочем, вспоминая Шекспира, несправедливо забывать и откровения отечественной словесности: «На бездонных глубинах духа, где человек перестает быть человеком, недоступных для государства и общества, созданных цивилизацией, — катятся звуковые волны, подобные волнам эфира, объемлющим вселенную; там идут ритмические колебания, подобные процессам, образующим горы, ветры, морские течения, растительный и животный мир»¹⁶². Поэт же — «сын гармонии; и ему дана своя роль в мировой культуре. Три дела возложены на него: во-первых, освободить звуки из родной безначальной стихии, в которой они пребывают; во-вторых, привести эти звуки в гармонию, дать им форму; в-третьих, — внести эту гармонию во внешний мир»¹⁶³.

Правда, Блок говорил о близком ему, но стоит заменить «звуки» более обобщенным понятием, и в нерасторжимом единстве микро- и макрокосмоса все встанет на свои места.