§ 2. Слово как знак. Внутренняя форма слова.

Знаковая природа слова. Слово представляет собой единство значения и звуковой (или графической) формы. Так, звуковая форма [б’ир’◦∙óзΛ] (или графическая форма берёза) вызывает представление или мысль об определенном виде растений. Следовательно, слово можно определить как знак, являющийся единством звучания (написания) и значения.

Как уже говорилось ранее (см. также гл. 2), связь звукового (графического) облика слова и его значения является ассоциацией по смежности, закрепленной языковой традицией. Поэтому одни и те же предметы и понятия в разных языках обозначаются словами различного звукового состава и разного графического облика.

Значение Язык	Белорусский	Украинский	Болгарский	Чешский	Английский	Немецкий	Французский	Татарский
изба правда алый рубить домой	хата праўда пунсови сячы дохаты	къща истина ален сека в къщи	къща истина ален сека в къщи	chalupa pravda červený sekati domů	hut truth scarlet chop home	Hütte Wahrheit rot hauen nach Hause	isba vérité vermeil fendre a la maison	өй gөрес ал kиcy koju

Совпадение звукового облика и основного смысла слов в некоторых языках может объясняться, во-первых, родством этих языков (см. глагол со значением ‘рубить’ в белорусском, украинском, болгарском и чешском), во-вторых, лексическим заимствованием. Так, франц. isba заимствовано из русского, а рус. алый и болг. ален – тюркские заимствования в русском, украинском и болгарском (ср. татарское ал). При этом графический облик слова даже в родственных языках (например, русском и чешском) может не совпадать из-за использования разных систем алфавитов.

Но нередки случаи, когда одна и та же звуковая форма в разных языках случайно может обозначать совершенно разные предметы и явления. Например, рус. рок ‘тяжелая, злая судьба’, чеш. rok ‘час’, нем. Rock [rok] ‘юбка’. Такое явление называют межъязыковой омонимией.

При заучивании слов чужого языка в сознании устанавливаются ассоциации известного и общего для двух языков значения с новым звучанием. Отсутствие таких ассоциаций или их непрочность заставляют при чтении текста и при общении на иностранном языке обращаться к двуязычному словарю или разговорнику.

Слово как название предмета. Предметом (или вещью) в лексикологическом смысле, то есть предметом мысли, являются не только реальные предметы и вещи, но животные и люди, свойства предметов и вещей, а также явления, события, действия и их свойства. Поэтому в современной лингвистике наряду с терминами «вещь» и «предмет» широко используются термины «денотат» и «референт», что помогает не смешивать в сознании обиходное и научное значения слова предмет. В связи с разнообразием предметов мысли знаменательные слова (за исключением местоимений) подразделяют на имена (именную лексику), например, стол, конь, раб, гроза, труд, и признаковую лексику, например, ходить, быстро, белый, трудолюбивый. Таким образом, знаменательные слова обладают предметной направленностью, имеют, как уже отмечалось ранее, назывную (номинативную) функцию.

Лексема как номинативная единица может быть простой (лексема-слово) и составной (лексема – составное наименование, например, введение в языкознание как название учебной дисциплины); нарицательной (девушка, город, река, кот, журнал, эпопея) и собственной (Лиза, Нижний Новгород, Нева, Мурзик, «Коммерсант», «Война и мир»).

Имена собственные могут называть единичные предметы (Земля, Великобритания, Сибирь), но чаще, как и местоимения они именуют множество различных лиц (антропонимы), географических реалий (топонимы) и т.п.. Например, имя Мария (итал. и испан. Maria, франц. Marie, англ. Mary) может стать именем любого человека женского пола, но в реальной жизни оно закрепляется за определенным человеком. В отличие от нарицательного, имя собственное может быть произвольно заменено другим. Так появляются псевдонимы писателей, артистов, например, Анна Ахматова – поэтический псевдоним Анны Горенко.

Изменения названий городов, улиц и т.п. часто обусловлены социальными и политическими причинами. Например, Санкт-Петербург (исторически исконное название города, составленное из иноязычных частей) → Петроград (переименован в 1914 г. «на русский лад» как знак патриотизма в связи с Первой мировой войной) → Ленинград (в 1924 г. после смерти Ленина его имя присвоено городу как «колыбели Октябрьской революции») → Санкт-Петербург (с 1991 г. возвращено историческое название).

Произвольная замена имени нарицательного встречается значительно реже и обычно связана с явлением словесных табу и эвфемизмов, которые возникают в результате культурно мотивированного запрета на слова, обозначающие почитаемые или, напротив, «плохие» явления и понятия. Для наивно-языческого взгляда на мир характерно отождествление произнесения имени человека, или реального опасного животного, или «нечистой силы» с их появлением. Поэтому запретные слова замещались словами-эвфемизмами (от греч. euphēmia – воздержание от неподобающих слов). Так, древнее название медведя *Urtkos (ср. лат. ursus) было заменено эвфемизмами: в русском языке словом медведь (дословно ‘мед ведающий’), в литовском языке – lokýs (буквально ‘лизун’), в немецком – Bär ‘бурый’, в ирландском – math (букв. ‘добряк’). Но когда в русском языке слово медведь осталось единственным названием этого животного, потребовались другие эвфемизмы: мишка, хозяин, топтыгин, косолапый. Очень интересно широко распространенное явление табуирования личного имени человека как средство защиты от зла [Хр. с.].

Эвфемизмы в речи могут быть следствием культурных установок, желанием избежать слишком грубого, по мнению говорящего, слова. Например, многие владельцы собак несколько претенциозно предпочитают обозначать пол своих любимцев словами мальчик или девочка, так как прямые наименования кобель и сука не без основания ассоциируются в их сознании с ругательствами. В определенных ситуациях эвфемизмы превращаются в слова-маски, скрывающие истинную суть явления. Так, в 90-е г. в русском языке слово бригада стало употребляться в значении ‘преступная (бандитская) группировка’, что нашло отражение в название известного телефильма (ср. в советские годы: шахтерская бригада, бригада Коммунистического труда).

В функции замены может выступать местоимение он (она), которое в поэзии замещает боготворимое имя возлюбленной или возлюбленного (Я ей не он. Пушкин «Она»), а в современной повседневной речи – имя начальника.

Эвфемизмам противопоставлены дисфемизмы, т.е. слова, являющиеся заменой нейтрального обозначения более грубым, пренебрежительным и т.п. Например: сойти с ума – спятить, упасть – грохнуться, журналист – щелкопёр и др.

В речи, в контексте слово нередко указывает на одну конкретную вещь. Например, фразу «Дай мне эту книгу» мы произносим, имея в виду всегда определенную книгу, но прочитав, допустим, в библиотеке обращение к читателю «Книгу надо беречь», мы хорошо понимаем, что речь в данном случае идет о любой книге вообще, о понятии «книга», т.е. о классе однородных предметов, обладающих совокупностью общих и существенных признаков. Конечно, и в первом случае понятие «книга», хотя и «затенено» самим предметом, но все же присутствует в нашем сознании, иначе бы мы не назвали данный предмет этим словом (а не словом журнал или тетрадь, например). Каждое отдельно взятое словарное слово-лексема, соотносится прежде всего с понятием, а если у него несколько значений – то с несколькими различными понятиями.

Но тогда возникает вопрос: может ли внешняя оболочка слова, обозначающего понятие, быть чисто условной, абсолютно безразличной к самому понятию, т.е. к мысли человека о данном предмете. Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо разобраться в природе названия, т.е посмотреть на слово с точки зрения ономасиологии, науки о наименовании.

Внутренняя форма слова. Самое пристальное внимание к звучанию слова молния, если оно было неизвестно (встанем в позицию иностранца), не подскажет, какое же понятие за ним скрывается. В данном случае форму и содержание связывает только традиция, и связь эта чисто условна. Однако слова гром, греметь, грохотать как будто что-то подсказывают своим звучанием, особенно последний глагол. Их звуковой облик в русском языке имитирует соответствующие природные звуки. Cр. также нем. Donner, исп. trueno, франц. tonnerre, англ. thunder ‘гром’. Такие слова называются звукоподражательными (см. также гл. 2). Их звуковой облик, несомненно, связан со звуками природы, но, как видно по приведенным примерам, имитирует их в рамках фонетической системы данного языка.

Звукоподражательные по происхождению слова есть в любом языке, а в древнейшие эпохи жизни человечества их было настолько много, что существует даже звукоподражательная теория происхождения языка. Однако таких слов, которые сохранили бы это свойство и в современном состоянии языка, не так много. Например, вряд ли кто-либо из русских «слышит» в словах дышать, дух, вздох звуки дыхания, а тем более – звук громкого плеска воды в слове лещ.

Несравненно больше случаев другого типа, когда значение слова подсказывается его морфемной и словообразовательной структурой. Так, слово громоподобный полностью самообъяснимо (ср. также древовидный, треугольный, светло-зеленый и т.п.), но у слова молниеносный значение ‘стремительный’ так легко не выводится (‘несущий молнию’ или ‘несущийся как молния’?). И все же в любом случае можно догадаться, почему именно так названы соответствующие понятия ‘очень громкий’ (громоподобный) и ‘очень быстрый’ (молниеносный).

Как же возникает слово-обозначение понятия? Об этом много и интересно писал известный русский и украинский филолог XIX в. А. А. Потебня [Хр. с.]. Он же ввел в науку понятие «внутренняя форма слова». Сталкиваясь впервые с предметом, осваивая его в практической деятельности, человек одновременно и осмысляет его, выделяет в нем какой-то один, обычно бросающийся в глаза, прагматически важный или эмоционально сильный признак, для которого в языке уже есть название, и по этому признаку дает название новому предмету. Таким образом, внутренняя форма слова вскрывает тот признак предмета, на основе которого произошло наименование. Например, рус. подсолнечник/подсолнух и болг. слънчоглед называют одно и то же растение по одному и тому же признаку: крупный, сам похожий на солнце (ср. также англ. sunflower), цветок подсолнечника поворачивается за движущимся в течение дня солнцем (ср. фр. tournesol). Но внутренняя форма русского и болгарского слова все же не совсем одинакова: в основе русского слова предложное сочетание «под солнцем», а в основе болгарского – сочетание существительного и глагола «глядеть (на) солнце».

Так как внутренняя форма слова указывает обычно один из многих признаков предмета и понятия, то один и тот же предмет, одно и то же понятие могут иметь разные названия. В пределах одного языка это ведет к появлению синонимов. Так, в русском языке металлическую или пластмассовую быстро закрывающуюся застёжку называют молнией (по признакам быстроты, а также блеска, если молния металлическая). В разговорной речи иногда её называют змейкой (по признакам быстроты и формы).

По этой же причине в разных языках слова, обозначающие одно и то же понятие, могут иметь совершенно разную внутреннюю форму. Например, русское слово коньки возникло в результате переноса слова конёк (уменьшительное от конь) на новое средство быстрого передвижения. Немецкое слово die Schlittschuhе (‘коньки’) имеет иную внутреннюю форму: der Schlitten ‘санки’, die Schuhе ‘ботинки’, ‘обувь’. Русское слово очки по происхождению связано с устаревшим словом очи, т.е. название дано по функции (как бы вторые глаза), в мансийском языке этот предмет называется самкер, где сам ‘глаз’, а кер ‘железо’, т.е. название дано по свойствам оправы – буквально ‘железо-глаза’.

Внутренняя форма у слова обязательно присутствует в момент его создания. Однако для нормального функционирования слова она не является необходимой. Нас одинаково хорошо «обслуживают» слова с живой (ощутимой) внутренней формой и лишенные ее: ср. колокольчик, подснежник, одуванчик, подорожник, рябина, лиственница, с одной стороны, и ландыш, полынь, сирень, береза, дуб, ива, – с другой. Более того, иногда живая внутренняя форма может привести к ошибкам в его понимании. Так, иностранец, исходя из морфемного состава слова подснежник и зная, что это название цветка, истолковал его как ‘последний осенний цветок’ (т.е. ‘уходящий под снег’). Этот смысл, так же легко выводится из мотивировки, как и правильное значение ‘первый весенний цветок’ (т.е. ‘появляющийся под снегом’).

Не являясь необходимой для оперирования словом, внутренняя форма в ходе исторического развития утрачивается. Её утрата связана с изменением морфемного состава слова, фонетическими и семантическими изменениями. Так, слова сутки, дар, понедельник потеряли мотивированность из-за того, что в современном языке вышли из употребления префикс су- (ср. сумрак, суглинок) и суффикс р- (ср. пир), а корни -тк- (ср. стык), -да- (ср. дать), -недел- претерпели фонетические и семантические изменения. Глагол дать в значении ‘сделать дар’ сейчас не употребляется; существительное неделя обозначает ‘семь дней с понедельника по воскресенье’, тогда как в прошлом этим словом называли праздничный день, в который не работали, «не делали» (т.е. воскресенье), отсюда и слово понедельник – день после (по прошествии) недели-воскресенья. Процесс и результат утраты словом внутренней формы называется деэтимологизацией.

Как показывают приведенные примеры, в этих и подобных случаях утрата внутренней формы связана с различными морфологическими процессами в слове, а ее восстановление требует специального этимологического анализа. Любой интересующийся может получить сведения о происхождении слова в специальных этимологических или историко-этимологических словарях .

Например, в «Историко-этимологическом словаре русского языка» П.Я. Черных можно узнать, что слово ворон восходит к индоевропейскому корню *uer – ‘жечь’, ‘сжигать’, ‘обгорать’, т.е. ‘делаться черным’, а его общеславянский вариант *vornъ родственен немецкому warm –‘теплый’; что известная ягода брусника названа, вероятнее всего, по способу собирания ягод (сдергивания их со стебля) от диалектного глагола брóснуть (‘дергать лен, коноплю’) и, следовательно, этимологически связана с глаголом бросать.

Мотивированные и немотивированные слова. Словарный состав любого языка в его современном состоянии включает слова с сохранившейся, живой внутренней формой, т.е. мотивированные, и слова, внутренняя форма которых по тем или иным причинам в синхронии носителями языка не ощущается, т.е. слова немотивированные (рус. город, улица, площадь, проспект; англ. town, street, square, avenue; нем. der Stаdt, die Strasse, der Platz, das Dorf; франц. le ville, la rue, la place, le avenue ).

Мотивированными являются все производные слова, морфемный состав которых выражает признак наименования и подсказывает (но не определяет полностью!) значение слова. Такая мотивированность называется словообразовательной. Например, рус. горожанин, пригород, переулок, небоскреб; соответственно в английском языке: town-dweller – букв. ‘городской житель, suburb (этимологически латинское) – букв. ‘под городом’, by-street – букв. ‘при улице’, sky-scraper – букв. ‘небо скребущий, царапающий’; в немецком: der Städter, der Vorort – букв. ‘перед местом’ (ср. рус. предместье), der Wolkenkratzer – букв. ‘облака царапающий’; во французском: citadin – ‘горожанин’(от cité– городок, жилой массив), faubourg – ‘пригород, предместье’ (букв. «ненастоящий» город), ruelle, petite ruе – ‘маленькая улица, улочка’, gratte-ciel – букв. ‘тучи-небо’.

Семантическая мотивированность наблюдается при переносе имени с одного предмета (признака, действия) на другой. Например, слово геркулес, обозначающее очень сильного человека, стало также названием овсяной крупы особой выделки, очень питательной, дающей здоровье и силу. Ср. нем. die Mitte 1) ‘середина, центр’, 2) ‘среда’; англ. study n 1) ‘изучение’, 2) ‘кабинет’.

Возможна также, как уже было показано, звукоподражательная (фонетическая) мотивированность. Так, русское название певчей птицы зензивер имитирует ее звонкую трель. Ср. также англ. crow ‘ворона’ (рус. каркать), crisp ‘хрупкий, хрустящий’; в немецком языке значение ‘гудеть’ передается разными глаголами в зависимости от источника звука: summen (о насекомых), surren (о самолете), heulen (о сирене) и т.п. [Хр. с. Долинин].

Немотивированными являются в каждом языке древнейшие слова, утратившие внутреннюю форму (рус. обувь, село, брак (‘супружество’), супруг, , пир и т.п., англ.ball ‘шар, мяч’, cut ‘резать’, bad ‘плохой’; нем. der Baum ‘дерево’, lesen ‘читать’, франц. bec ‘клюв’, rouge ‘красный’). Например, в слове промышленность современный носитель русского языка не ощущает не только первичный этимологический корень мысль, но и более позднюю основу промысел, так как это слово в современном языке ограничено в употреблении («промысел пушного зверя», «нефтяные промыслы»).

Увеличение числа немотивированных слов происходит также в результате заимствования. Так, немотивированными являются в русском языке слова (рюкзак футбол, шоссе, карандаш, богатырь и многие другие). Чтобы определить их внутреннюю форму, нужно знать словообразовательную структуру и значение слов тех языков, из которых они были заимствованы.

Так, понять внутреннюю форму первого слова помогает немецкий язык, где слово der Rücken обозначает ‘спина’, der Sack – ‘мешок’; второе слово становится ясным при знании английского языка: football букв. ‘ножной мяч’; только знающий французский язык «разглядит» в структуре слова шоссе признак ‘очень быстро ехать’ (chasser – ‘гнать’); для расшифровки внутренней формы последнего слова (карандаш) нужно знать, что в тюркских языках кара – ‘черный’, а таш – ‘камень’; слово богатырь, как пишет в своем словаре П. Я Черных, «восточного происхождения» и имеет в различных тюркских и монгольских языках значение ‘герой, смелый, отважный’ и т.д.

Однако, даже не зная всего этого, носители русского языка свободно пользуются заимствованными словами, если традиционная связь звучания и обозначаемого понятия закрепилась и в их памяти.

Во всех европейских языках много заимствованных слов греческого и латинского происхождения, в частности терминов разных наук. Чтобы лучше вникнуть в смысл термина, полезно знать его внутреннюю форму. Так, чтобы лучше различать понятия ассимиляция и аккомодация, следует запомнить, что первое слово восходит к латинскому assimilis ‘похожий’, а второе к слову accommodatio – ‘приспособление’. Поэтому в учебниках по введению в языкознание такие термины всегда сопровождаются этимологической справкой в тексте или в сноске.

Слово сохраняет мотивированность до тех пор, пока носители данного языка могут по его форме понять, почему именно так назван данный предмет или явление. Так как утрата внутренней формы – это длительный исторический процесс, то в языке всегда есть слова, которые трудно однозначно отнести к мотивированным или немотивированным.

Например, слово мыло несомненно сохраняет смысловую связь с глаголом мыть, но в современном языке от глаголов уже не образуются существительные с помощью суффикса -л- (древняя его форма *-dl-.), суффикс перестал выделяться (ср. также масло, весло, сало, дело), в результате чего возник новый корень -мыл-, который имеет собственное богатое гнездо производных: в «Словообразовательном словаре русского языка» А.Н. Тихонова оно включает 88 слов.

Кроме того разные люди обладают неодинаковым «чувством языка»: там, где один чувствует мотивировку, другой ее уже не ощущает. Особым даром чувствовать внутреннюю форму слова наделены поэты. Например: Растенья дышали душисто Вечерним своим ароматом (И. Северянин).

Наконец, мотивированность привычного и часто употребляемого слова просто перестает замечаться говорящими, происходит естественный психологический процесс ее автоматизации. Для ее оживления нужны особые условия.

Так, родители, выбирая ребенку такое имя, которое символизировало бы его желаемые черты, нередко исходят из внутренней формы, которую ошибочно считают «значением» имени. Эти сведения можно найти в специальных словарях имен: славянские имена – Людмила, Надежда, Любовь, Святослав, Владимир; греческие – Александр (мужественный), Петр (камень), Ирина (мир); латинские – Виктор (победитель), Константин (стойкий). Известно, что Марина Цветаева постоянно обыгрывала внутреннюю форму своего имени Марина – ‘морская’. В культурах Востока и сейчас принято давать ребенку «говорящее» имя-пожелание, как бы заклинающее судьбу. Таковы многие тюркские имена: Бахадыр (Бахадур) ‘герой, богатырь’, Сайфутдин ‘меч религии’, Абдулла ‘раб Аллаха’, Джамила(я) ‘прекрасная’, Бульбуль/ Бюльбюль ‘соловей’, Гюльчатай ‘цветочек’и т.п.

«Оживить», актуализировать мотивировку слова у взрослого носителя языка может, например, «простой» вопрос ребенка: «А почему эта капуста цветная? Она же одного цвета!». Для наивного детского сознания, впервые сталкивающегося с миром вещей и слов, кажется естественным, чтобы каждый предмет назывался понятно. Отсюда знаменитые и подробно описанные еще К.И. Чуковским в его книге «От двух до пяти», а также современными специалистами по детской речи факты детского словотворчества типа отключивать (отвертывать гаечным ключом), винтовка (вм. отвертка – от слова винт), прическа (вм. расческа – от причесать), телесмотрители (вм. телезрители) и т.п.

Сходное явление наблюдается и в речи недостаточно образованных людей, но в этом случае следует говорить о так называемой народной этимологии, т.е. ложном этимологизировании, установлении у слова мотивировки, которой у него на самом деле нет. Часто такому ложному этимологизированию подвергаются заимствованные слова: в них «находят» морфемы родного языка. Например, вертилятор (вм. вентилятор, латинский корень ventus обозначает ‘ветер’), полусадик вместо палисад(ник) (первая часть этого слова пали- в латинском языке имеет значение ‘кол’; следовательно палисад – это небольшой огороженный сад). Все рассмотренные факты и явления показывают: как бы ни была важна форма слова, для Homo locvens – Человека говорящего – главное в слове-знаке – его семантика, значение. Изучением этого аспекта слова занимается особый раздел лексикологии – семасиология (от греч. sēmasía – значение, смысл и lógos – слово, учение).