§ 1.3 «Общий характер лиц Гоголя тот, что ни одно из них

Не имеет ни тени односторонности, ни тени отвлеченности,

И какой бы характер в нем ни высказывался, это всегда

Полное, живое лицо, а не отвлеченное качество…»

Переходя теперь к вопросу о характерах героев в поэме Гоголя отметим, что логика перехода от «мертвых душ» к «живым», особенно понятая как переход от изображения «отрицательных» героев и явлений к героям и явлениям «положительным», и смены «юмористического» тона на «величавый», вызванного изменением предмета изображения, которая представляется Шевыреву единственно возможной, вообще не могла казаться Аксакову фатально неизбежной.

К такой логике с самого начала оказались восприимчивы те читатели, у которых первый том поэмы оставил тяжелое впечатление. В читательском опыте Аксакова такого впечатления не было, точнее говоря, оно «снимается» в ходе чтения, не успев родиться. «… Несмотря на мелочность предыдущих лиц и отношений на Руси, – как могущественно выразилось то, что лежит в глубине, то сильное, субстанциальное, вечное, неисключаемое нисколько предыдущим. Это дивное окончание, повершающее первую часть, так глубоко связанное со всем предыдущим и которое многим покажется противоречием, – каким чудным звуком наполняет оно грудь, как глубоко возбуждаются все силы жизни, которую чувствуешь в себе разлитою вдохновенно по всему существу» (145).

Поэтому он отказывается рассматривать гоголевских героев в оппозиции «положительные – отрицательные». «Общий характер лиц Гоголя тот, что ни одно из них не имеет ни тени односторонности, ни тени отвлеченности, и какой бы характер в нем ни высказывался, это всегда полное, живое лицо, а не отвлеченное качество (как бывает у других, так что над одним напиши: скупость (здесь и далее выделено автором – М. Л.), над другим: вероломство, над третьим верность и т. д.), нет, все стороны, все движения души у какого бы то ни было лица, все не пропущены его взором, видящим полноту жизни, он не лишает лицо, отмеченное мелкостью, низостью, ни одного человеческого движения, все воображены в полноте жизни, на какой бы низкой степени ни стояло лицо у Гоголя, вы всегда признаете в нем человека, своего брата, созданного по образу и подобию Божию» (147).

В приведенном фрагменте Аксаков не просто отмечает некие особенности художественного мира Гоголя. Он выступает против той стратегии читательского восприятия, которая была предписана бесчисленными поэтиками и риториками рефлективно-традициона-листской эпохи и продолжала сохранять свою значимость для многих читателей Гоголя.

Как раз для этой стратегии процедура отвлечения от эмпирической многокрасочности изображенного явления, возведение его к «отвлеченному качеству», «идее», представляется не только допустимой, но и единственно возможной. Формулы типа «олицетворенный порок»⁷² точно передают не только структуру риторического образа. Они отражают и способ понимания такого образа. Перед нами принцип инвенции, сведения казуса к топосу, впервые возникающий в рамках риторики, а затем распространенный эпохой на построение и объяснение поэтического слова⁷³.

Эта логика сведения «лица» к «свойству» отчетливо просматривается в статьях С. П. Шевырева о «Мертвых душах». «Раскроем сначала сторону жизни внешней и проследим поглубже те пружины, которые поэма приводит в движение. Кто герой ее? Плутоватый человек, как выразился сам автор. В первом порыве негодования против поступков Чичикова, можно бы прямее назвать его и мошенником. Но … проследив героя вместе с автором, мы смягчаем имя мошенника – и согласны его даже переименовать в приобретателя (здесь и далее выделено автором – М. Л.). Что же? герой, видно, пришелся по веку. Кто ж не знает, что страсть к приобретению есть господствующая страсть нашего времени, и кто не приобретает? Конечно, средства к приобретению различны, но когда все приобретают, нельзя же не испортиться средствам – и в современном мире должно же быть более дурных средств к приобретению, чем хороших. Если с этой точки зрения взглянуть на Чичикова, то мы не только поддадимся на приглашение автора назвать его приобретателем, но даже принуждены будем воскликнуть в след (sic!- М. Л.) за автором: да уж полно, нет ли в каждом из нас какой-нибудь части Чичикова? Страсть к приобретению ужасно как заразительна: на всех ступенях многосложной лестницы состояний человека в современном обществе едва ли не найдется по нескольку Чичиковых. Словом, всматриваясь все глубже и пристальнее, мы наконец заключим, что Чичиков в воздухе, что он разлит по всему современному человечеству, что на Чичиковых урожай, что они как грибы невидимо рождаются, – что Чичиков есть настоящий герой нашего времени, и следовательно по всем правам может быть героем современной поэмы» (135–136).

Чичиков и есть, в глазах Шевырева, олицетворенный порок стяжательства, его эйдос, и «лицезрение» его должно одновременно и обнажать в душах читателей внутреннюю склонность к этому пороку в его, так сказать, ослабленном и облагороженном «внешнем» виде, и отвращать их души от «сути» изображаемого явления⁷⁴.

В этой логике оказывается возможным и знаменитое сопоставление Чичикова с Ахиллесом («Самопожертвование мошенничества доведено в нем до крайней степени: он закален в него, как Ахилл в свое бессмертие, и потому, как он, бесстрашен и удал» (136)⁷⁵. Герои с равной ясностью являют собой прямо противоположные «отвлеченные качества». Соотнесение Гоголя с Гомером, таким образом, происходит у Шевырева в рамках риторической стратегии чтения, что решительным образом отличает его параллель от такой же (внешне) параллели у Аксакова.

Та же логика риторической инвенции проступает и в шевыревском уподоблении героев поэмы басенным животным. «Каждое из них (лиц поэмы – М. Л.) представляет разительное сходство с каким-нибудь животным. Собакевич … соединил в одном себе породу медвежью и свиную, Ноздрев очень похож на собаку, которая без причины в одно и то же время и лает, и обгрызывается (так!- М. Л.), и ласкается, Коробочку можно бы сравнить с суетливою белкой, которая собирает орешки в своем закроме и вся живет в своем хозяйстве, Плюшкин, как муравей, одним животным инстинктом, все что ни попало тащит в свою нору. Манилов имеет сходство с глупым потатуем, который, сидя в лесу, надоедает однообразным криком и как будто мечтает о чем-то, Петрушка с своим запахом превратился в пахучего козла, Чичиков плутовством перещеголял всех животных и тем только поддержал славу природы человеческой… (146–147)».

В тех же случаях, когда Шевырев замечает, что характер героя выходит за рамки своего «свойства», весь пиетет перед Гоголем не мешает ему вступать в полемику с автором «Мертвых душ». «Комический демон шутки иногда увлекает до того фантазию поэта, что характеры выходят из границ своей истины… . Так, например, неестественно нам кажется, чтобы Собакевич, человек положительный и солидный, стал выхваливать свои мертвые души и пустился в такую фантазию … Оно чрезвычайно смешно, если хотите, … но в отношении к истине и отчетливости фантазии нам кажется это неверно. … То же самое можно заметить и о Чичикове: в главе VII прекрасны его думы обо всех мертвых душах, им купленных, но напрасно приписаны они самому Чичикову, которому … едва ли могли бы придти в голову такие чудесные поэтические были… (175)».

Для Аксакова же, напротив, возможность любого гоголевского героя выйти из пределов собственной «мелочности» и приобщиться к стихии общечеловеческой и общенациональной жизни – залог величия «Мертвых душ» и оправдание жанрового обозначения «поэма». Поэтому его знаменитый пассаж о Чичикове прямо полемически соотнесен с приведенной выше шевыревской характеристикой героя. «Чичиков едет в бричке, на тройке, тройка понеслась шибко, и кто бы ни был Чичиков, хоть он и плутоватый человек, и хоть многие и совершенно будут против него (выделено мной – М.Л.) но он был русский, он любил скорую езду, – и здесь тотчас это общее народной чувство, возникнув, связало его с целым народом, скрыло его, так сказать, здесь Чичиков, тоже русский, исчезает, поглощается, сливаясь с народом в этом общем всему ему чувстве (145)».

Именно «полнота» общей жизни, открываемая в «конкретной» действительности героя заставляет Аксакова вспомнить о Гомере и Шекспире и обеспечивает характер его восприятия персонажей Гоголя, резко отличающийся от восприятия Шевырева. «… На какой бы низкой степени ни стояло лицо у Гоголя, вы всегда признаете в нем человека, своего брата, созданного по образцу и подобию Божию. … глубоко человеческое значение открыл взор Гоголя там, где другие увидели бы только пошлость и животность … Например, Манилов, при всей своей пустоте и приторной сладости имеющий свою ограниченную, маленькую жизнь, но все же жизнь, – и без всякой досады, без всякого смеха, даже с участием смотришь, как он стоит на крыльце, куря свою трубку, а в голове его и Бог знает что воображается… (147–148)».

Может создаться впечатление, что Белинский, который подверг резкой критике восприятие Аксаковым героев «Мертвых душ» («А то, чего доброго! окажется, что и дура Коробочка, и буйвол Собакевич не лишены ни одного человеческого чувства … Напрасно также автор брошюры вздумал смотреть с участием на глупую и сентиментальную размазню Манилова… (5, 59)» и прямо солидаризовался с Шевыревым («… Поэт весьма непоследовательно заставляет Чичикова расфантазироваться о быте простого русского народа … Правда, это «фантазирование» есть одно из лучших мест поэмы , … но тем менее идет оно Чичикову… Здесь поэт … заставил его высказать то, что должен был выговорить от своего лица. Равным образом, также мало идут к Чичикову и его размышления о Собакевиче, … эти рассуждения слишком умны, благородны и гуманны, их следовало бы автору сказать от своего лица (5,155)» делает шаг в сторону презираемой им в целом «реторики».

Действительно, «историческая» критика Белинского, которая мыслит себя как «надстройка» над «эстетической» и редуцирует содержательный момент в понятии «художественности», сводя его к понятию «естественной силы таланта», то есть «голой» изобразительности, чревата тем разрывом содержания и формы, который присущ риторической поэтике в целом.

Однако на этой позиции, подпитываемой изнутри антиславянофильскими настроениями, Белинский не удерживается. В статье «Ответ «Москвитянину» (1847) и в письмах этого же года к К. Д. Кавелину, которые представляют собой своеобразный комментарий к статье, он демонстрирует принципиально иной подход к пониманию и оценке характеров у Гоголя, причем этот подход прямо направлен им против представителей «реторической литературной школы», которые требуют изображать характеры как олицетворенные пороки и добродетели. Особенность таланта Гоголя, по Белинскому, «… состоит не в исключительном только даре живописать ярко пошлость жизни, а проникать в полноту и реальность явлений жизни. Он, по натуре своей, не склонен к идеализации, он не верит ей, она кажется ему отвлечением, а не действительностью, в действительности для него добро и зло, достоинство и пошлость не раздельны, а только перемешаны не в равных долях. Ему дался не пошлый человек, а человек вообще, как он есть, не украшенный и не идеализированный. Писатели реторической школы утверждают, будто все лица, созданные Гоголем, отвратительны как люди. Справедливо ли это? – Нет, и тысячу раз нет! Возьмем на выдержку несколько лиц. Манилов пошл до крайности, сладок до приторности, пуст и ограничен, но он не злой человек, … Достоинство отрицательное – не спорим, но … уважим же в Манилове и это отрицательное достоинство. Собакевич – антипод Манилова, он груб, неотесан, обжора, плут и кулак, но избы его мужиков построены хоть неуклюже, а прочно, … и, кажется, его мужикам хорошо в них жить … (8, 313).

Здесь, что очевидно, Белинский делает шаг навстречу К. Аксакову, который первым отметил «удивительную полноту жизни», присущую созданиям Гоголя. Не случайно поэтому имя Аксакова в новой полемике со славянофилами вокруг творчества Гоголя не упомянуто Белинским ни разу.

Подведем итоги. В споре о «мертвых душах» можно выделить две парадигмы читательского восприятия. Это, во-первых, чтение человека, культурный горизонт которого в целом определяется рамками рефлективного традиционализма. Эта парадигма с течением времени уходила в тень, поскольку все меньше и меньше отвечала как художественной практике классического реализма, так и горизонту читательских ожиданий.

Суждения же Белинского и Аксакова выражали становящийся опыт читателя эпохи художественной модальности, что естественно выводило их в центр спора о поэме Гоголя, длившемуся на протяжении всего столетия, даже если позиция того или иного критика представлялась участникам спора «глубоко ошибочной».

Следующим шагом должно быть сопоставление позиций Аксакова и Белинского уже в рамках единой читательской стратегии.