§ 3.1 «… В «Мертвых душах» автор сделал такой великий шаг, что все, доселе им написанное, кажется слабым и бледным в сравнении с ними»

С этой точки зрения прежде всего следует обратить внимание на только что процитированные слова Белинского. Эти строки Аксаков был вправе соотнести тем местом из письма Белинского от 14.06.1840 г., где Белинский, подтвердив высокую оценку творчества Гоголя («он великий художник, о том слова нет»), но в целом опять поставив его ниже Пушкина, внес важную поправку. «Я и теперь не вижу, чтобы он (Гоголь – М. Л.) был ниже Вальтера Скотта и Купера, и не почитаю невозможным, чтобы последующие его создания доказали, что он выше их (9, 388)».

Таким образом, контекст переписки, по крайней мере, не препятствовал Аксакову читать процитированный выше фрагмент из первой статьи Белинского следующим образом: «Мертвые души – это «великий шаг» вперед в направлении, указанном «Тарасом Бульбой», то есть к «современной эпопее», которой повесть Гоголя является «прообразом».

Не мог не обратить внимания Аксаков и на слова о том, что «Мертвые души» – «творение чисто русское, национальное, выхваченное из тайника народной жизни» и «дышащее страстною, нервистою любовью к плодовитому зерну русской жизни»¹²³. В контексте переписки эти слова прочитываются как отказ Белинского от одной из важных «претензий» к Гоголю, из-за которой, в частности, у него отнималось право стоять рядом с Пушкиным и выше его. «Он (Гоголь – М. Л.) не русский поэт в том смысле, как Пушкин, который выразил и исчерпал собою всю глубину русской жизни и в раны которого мы можем влагать персты, чтобы чувствовать боль своих и врачевать их (9, 388)».

Отсутствие прямого сопоставления творчества Гоголя с творчеством Пушкина и Лермонтова в качестве важного мерила первого не исключало в статье Белинского наличия косвенного сопоставления. В приведенной выше характеристике «Мертвых душ» пафос поэмы Гоголя определяется двумя началами, которые как бы пронизывают друг друга. Одно из них ассоциируется с понятиями «художественного», «объективного», «национального», другое – с понятиями «поэтического», «глубокого по мысли», (и в этом смысле субъективного)¹²⁴, «исторического/социального»¹²⁵.

Это со\противопоставление «художественного» и «поэтического» восходит ко многим контекстам Белинского, в том числе и непосредственно примыкающим к интересующим нас текстам. Эти понятия никогда не достигают «чистоты» научного определения, но при этом обнаруживают явную тенденцию обособиться в представление о двух типах поэтического творчества, причем первый тип ассоциируется у Белинского с творчеством Пушкина, а второй – с творчеством Лермонтова¹²⁶.

По этой логике творчество Гоголя выступало как синтез, примирение двух начал, к которым тяготеет и в которых обособляется творчество Пушкина и Лермонтова, то есть высшая фаза развития творческого духа, по отношению к которой предыдущие выступали как тезис и антитезис¹²⁷.

Таким образом, у Аксакова были основания считать, что в своем отклике на «Мертвые души» Белинский все-таки поставил Гоголя «выше» Пушкина¹²⁸. Но скрытый, ускользающий характер такого сопоставления не мог не смущать Аксакова, в том числе и заставлял предполагать, что самое важное, с его точки зрения, в статье не говорится, а «сказывается».

§ 3.2. «Грустно думать, что этот высокий лирический пафос, эти гремящие, поющие дифирамбы блаженствующего в себе национального самосознания, достойные великого русского

поэта, будут далеко не для всех доступны…»

Другим контекстом, который «сказывается» Аксакову в статье Белинского, был контекст мирового развития литературы и тема «воскрешения древнего эпоса» в частности. «Ключевое слово» «субъективность», которое употребляет Белинский при общей характеристике пафоса «Мертвых душ»¹²⁹ и которое со времен трактата Шиллера «О наивной и сентиментальной поэзии» привычно ассоциировалось с современным (в широком смысле этого слова) искусством¹³⁰, конечно же, не могло устроить Аксакова именно как ключевое слово. Поэтому он устраняет все упоминания о субъективности Гоголя из своей брошюры¹³¹, что, однако же (это выяснится в его «Объяснении») не означает, что понятие субъективности не применимо к гоголевскому «созерцанию» вообще.

Но, употребив выражение «субъективность», Белинский тут же смягчает его резкость и «односторонность» (в глазах Аксакова) следующими оговорками.: «Здесь мы разумеем не ту субъективность, которая, по своей ограниченности или односторонности, искажает объективную действительность изображаемых поэтом предметов, но ту глубокую, всеобъемлющую и гуманную субъективность, которая в художнике обнаруживает человека с горячим сердцем, симпатичною душою и духовно-личною самостию … (5,51)».

Такое уточнение своей позиции Белинским Аксакова уже больше устраивает, поскольку, с его точки зрения, в нем проведена граница между пафосом творчества Гоголя и пафосом «субъективной» поэзии байроновско-шиллеровского-лермонтовского типа.

Еще больше оснований соглашаться с Белинским у Аксакова возникает, по мере того как Белинский развивает свои мысли о пафосе Гоголя в «Мертвых душ». В сущности, у Белинского речь идет уже не о субъективности в общепринятом смысле этого слова, а о том, что в поэме Гоголя «снято» противоречие между субъективным и объективным, индивидуальным и национальным, субъективное перерастает в свою противоположность. В заключительных строках статьи пафос Гоголя назван «гремящими, поющими дифирамбами блаженствующего в себе национального самосознания (5,55)». Эти слова объективно сближали «Мертвые души» с общепринятыми представлениями как о духе античного («классического») искусства в целом, так и древнего эпоса в частности. Не был чужд таких представлений и Белинский¹³².

Подведем итоги. Брошюру К. Аксакова нельзя считать «манифестом единения» хотя бы потому, что «худой мир» устраивал Аксакова не больше, чем Белинского. Она была вызовом и началом сближения могла стать только при условии, что Белинский признал бы «своими» те смыслы, которые Аксаков «вычитывал» из его же статьи. На это Аксаков вряд ли рассчитывал. Его цель была в другом: побудить Белинского высказаться по главным для него темам с такой же определенностью, с какой высказался он сам.

Как показывает дальнейшее развитие спора, этот подтекст аксаковской брошюры Белинскому был совершенно ясен. Но чтобы ответить Аксакову в духе самого Аксакова, ему пришлось столько же прояснять свою точку зрения на «Мертвые души», сколько и изменять ее.