Шеджаше 44.

Когда восседали на троне два царя,

Прославился он острием своей джаты 45;

В двадцатилетие, которое мы прожили,

Непрерывно воевал он.

Кто свою жизнь провоевал подобно нарту,

Убили его и нас лишили главы;

Наш шеджаше, лучший из лучших,

Из всех князей лучшим ты был.

.В бою был он неустрашим.

Кто дает много хороших скакунов своим

уоркам?

Кто не раскаивается в своем даре?

Стройный Исмель Хатокшоко.

Днем красой света он был,

-Когда наставала ночь, героев заставлял

трепетать,

Его одежда впитывает кровь.

За обиду Кабарды ты был первым мстителем.

Кто воспитывал воинов?

Лучшие калмыцкие всадники

Достались на долю чтимого народом наездника.

Он сам сидел на куратиме^

Ему поранили одну руку;

Ипалуко, сын Хату,

Махоков, наш Мырзабек,

'Сын Мачана, наш Созрыха —

Они были хорошими друзьями,

А в этом бою не встретились.

Великан встречает семь братьев,

Тотлостаны кончают свой род.

Убил много противников.

Красивый конь, мастью под цвет дуба,

Один остался на взгорье.

А наш большой Махоков

Воюет в этот день как сильный рыжий вол.

От широкой короткой джаты Он погибает на Батехе.

■Самый младший Хабыж — муж мужей,

Пули сильного мужа насквозь прошли;

Вместе с колчаном быстро поворачивался,

Проворно брал наконечники,

Еще свой палец он сосал ³⁶.

Натягивает лук и стрелы свистят —

Это наш Аша-юиоша.

Кабарда не в согласии воевала.

Кто лучше знает, пусть продолжит.

В очень подробном сказе, сопровождающем герои­ческую песню, имеется одно удивительное совпадение с текстом лермонтовской поэмы: кончается сказ как раз эпизодом с крестом, причем крест смешивают с христианским, это ведет к тому, что Измаила готовы счесть отступником, но ошибка тут же разъясняется. Известным оказывается также то, что Измаил получил крест за участие во взятии «города-крепости». Приводим полный текст сказа.

Об исмеле-псыго

Когда Исмель-псыго был молодым, о русских никто не знал, кроме Темруко.

«На твои законы, порядки и правление пойду смотреть», — сказал Исмель, отправляясь к царю.

«Хочу служить тебе, буду верным», — сказал он.

Царь посмотрел — он был строен, в поясе тонок, плечи широкие, грудь высокая, видом силач — стат­ный, красивый муж.

Посадил его царь в школу и стал учить.

В школе Исмеля ставили в1 пример — как владеть ружьем, конем; остальных воспитывали такими, как Исмель.

На Россию стали нападать чужеземцы, враги. Тогда русские поднялись против них и заняли новые земли и взяли город-крепость. Тогда и Исмель получил крест.

После этого Исмель стал служить в царском дворце

Однажды царь вышел, на дворе моросило. Когда царь проходил мимо, Исмель выхватил саблю и и вы­тянутой руке держал над головой; так он и простоял до следующего дня. Вода стекала с обнаженной сабли, и ниже локтя образовалась ледяная сосулька, которая уже доставала до земли.

Узнав об этом, царь спросил: «Почему ты так сто­

ишь?»

— Как же я могу опустить руку, ты же не дал раз­решения, — сказал Исмель.

С этого времени царь Исмеля еще больше полюбил, стал больше его ценить.

Куда ни пошли Исмеля — он все выполнит, где он ни был — отличался мужеством, неутомимостью. Сво­им приближенным царь говорил: «Берите пример с Исмеля».

Однажды царь спросил Исмеля: «Если я приеду к

вам, как вы меня примете (угостите)?»

«Покажу как угощу», — сказал Исмель. Он сделал ана³⁷, купил барана, пшено, научил поваров готовить кабардинские кушанья. Повара все сделали. Тогда Ис­мель пригласил царя.

На ана стояло: суп пшенный с молоком, паста ³⁸, мя­со, шипе ³⁹, махсыма⁴⁰-. Все это царя сильно удивило.

После этого царь ему прислал золотой круглый ана» золотую чашу, позолоченный стакан. Хату⁴¹ и Исмель были хранителями царя и стояли у входа к царю. Они служили в Петербурге.

Так время проходило.

У царя был необученный откормленный дикий конь. Однажды его вывели и стали осматривать. Когда выво­дили коня на проводку, его держали двое за уздцы — такой он был неудержимый, страшный и дикий.

Царь спросил: «Найдется ли такой, который сможет выездить моего коня?» — и обратился к Хатокшоко.

«Не только любой мужчина-кабардинец, но каждый шкахо ⁴² сможет сесть на него и выездить. Но их сей­час здесь нет», — сказал Исмель.

Царь удивился.

«Здесь есть Хату, пусть Хату сядет», — сказал Ис­мель, так как счел ниже своего достоинства сесть само­му.

Хату позвали. «На него можешь сесть, Хату?» — спросил царь.

«Разве есть такой мужчина, который не сядет на ко­ня?» — ответил Хату.

«Тогда садись», — сказал царь.

Хату подошел к коню, схватил его за уши и гриву,, потряс его и напугал. Держа коня одной рукой, дру­гой накинул он седло и подседлал.

Быстро вскочил он на коня, огрел его путой, рванул с места, вихрем пронесся по двору. После выхватил саблю и помчался по аллее. По обе стороны аллеи стоя­ли елки, он их срубил все. Погарцевал, погорячил ко­ня, подскакал к царю и спросил: «Разреши мне уда­рить коня по-кабардински?». — «Ударь», — сказал царь. Хату ударил коня и перешиб его, конь сел и лоп­нул.

После этого Хату и Исмеля царь еще больше по­любил.

Через них кабардинские князья предлагали царю свои услуги.

По прошествии долгого времени Исмель узнает о том, что в Кабарде война. Видя слабость и забвение мужества кабардинцами, отступничество от защиты ро­дины, он, проникнутый не местью, но думая об оборо­не против нашествия, подошел к царю и спросил: «На моей родине война, не могу допустить, чтобы ее поко­рили джатой. Хотя я до сих пор служил тебе, но теперь должен защищать свою родину». Сказав это, он уехал.

Но, вернувшись прямо в Кабарду, он отправился к командующему царскими войсками. Хотя он пого­ворил с ним, но не сговорился, и командующий решил арестовать Исмеля.

Доехав до места, где стояли войска, он бежал и прибыл в Кабарду.

После приезда Исмеля борьба усиливается. Царские войска, было, переправились через Гум, но он их от­бросил за Гум. Исмель продвигался вперед, пока не достиг того места, откуда он начал. Он его достиг, но сдаваться казачьим войскам счел низким для себя н продолжал сражение.

Все больше он проникал в глубь царских войск, его главные силы остались позади. Перебили ему левую руку, но он продолжал сражаться и бился целый день, не отступал, а пробивался вперед, но все его тело уже было полно пуль. Наконец, он упал с коня. Его заменил Махоко Мырзабек и продолжал битву. Хатокшоко Муса-Ких⁴³ подошел к Исмелю, расстегнул бешмет и на груди увидел крест. «Мой 'брат стал гяуром, на шее висит крест», — сказал он и с презрением отвернулся от брата. Но остальные не согласились. «Это — цар­ская награда», — сказали они. Подняли Исмеля и вме­сте с креслом зарыли возле Псыныба и поставили ему ламятник» ⁴⁴.

Как заметил читатель, в народном предании говорит­ся о том, что Измаил погиб в бою. У Лермонтова же он погибает от пули коварного Росламбека — завист- ника-брата. Не знал ли Лермонтов каких-то таинствен­ных обстоятельств смерти Измаила?

Какими путями Лермонтов мог получить необходимые ex\iy сведения? Об одном источнике он говорит сам в поэме: народное предание. Эти слова Лермонтова, как мы теперь знаем, вовсе не являются поэтическим прие­мом, имеющим целью сообщить читателю реальную мотивировку того, о чем рассказывается в произведе­нии — широко распространенный литературный прием. Лермонтов действительно знал народное кабардинское предание об Измапл-бее.

Сведения об историческом Измаил-бее имеются в изданиях, вышедших до написания Лермонтовым его поэмы ⁴⁵.

Однако, всех тех сведений, знакомство с которыми Лермонтова обнаруживается при рассмотрении фактически-действенного содержания поэмы, поэт почерпнуть из этих источников не мог. Лермонтов пользовался уст­ной традицией не только в форме народного предания, о котором упоминает сам.

Следует считаться с тем, что Лермонтов был окружен людьми, которые могли настолько хорошо знать обстоя­тельства жизни и деятельности Измаил-бея, что они, эти люди, могли сообщить такие факты, которые не по­лучили широкой огласки.

V

Лермонтов в своей поэме точно воспроизводит эпизод из истории Кавказа. Он описывает события 1804 года и ряда следующих лет в Кабарде, ему, оказывается,

ственыика^ в которых рассказывается о встрече автора записок с Измаил-беем на Кавказе в 1809 году (Г. Ст. — Журнал путеше­ствия но земле донских казаков к Кавказу и в Астрахань, «Север­ный архив», 1824, № 20—24; 1825, № 7, 8, 12. Предварительно «Журнал» печатался на немецком языке в «Geographische Epheme- riden». Об Измаил-бее автор «Журнала» говорит в седьмом номере, стр. 249).

В книге Гааса, занимавшегося в 1809—1810 годах исследованием Кавказских минеральных вод, содержится между прочим любопыт­ный рассказ о том, как Измаил-бей способствовал Гаасу в от­крытии железных вод, что положило начало будущему Желез- новодску.

Предпринятая Гаасом в 1809 году попытка обнаружить желез­ные воды оказалась безрезультатной. «Я отказался от мысли, — пишет Гаас, — об открытии этого затерянного и таинственного источника, о котором говорили все и которого никто никогда не видел. Ксгда я приехал сюда вторично, я поставил себе обязатель­ной задачей его найти и исследовать. Поэтому я был очень до­волен, когда во время моего вторичного посещения Константино- горска узнал от черкесского князя Измаил-бея, что позади Беш­тау действительно существует горячий источник, что он сам ку­пался в нем и что он охотно туда бы меня проводил. Я очень обязан князго Измаил-бего, и всякий, кто будет пользоваться эти- точно и подробно известные. Сведения, которые дают возможность утверждать, что «Измаил-бей» по строго­сти использования материала последовательно в рамках жанра — выдержанная историческая поэма, сообщен­ные нами выше, мы дополним сейчас рядом других, ко­торые” дают понятие о том, как близок был Лерьмонтов к исторической истине в психологической характеристи­ке своего героя.

И там, где воодушевленный первым знакомством с •философией или философской поэзией, Лермонтов впер­вые размышляет над вопросом о самой основе сущего, рисуя образы Демона ⁵⁶ или Азраила, и там, где поэт остается в обстановке конкретной истории, — везде судьба существа повышенно сильной индивидуальности лредстоит перед Лермонтовым в аспекте трагическом* это существо, которое в борьбе побеждено, поверже­но. Это существо настолько сильно, что борьба для него — только естественная трата сил, самый процесс жизни, и она происходит при отчетливом предвидении катастрофы: смерть, изгнание и т. д. Несмотря на это, воля к борьбе остается непреклонной. Самое по­нятие о ней становится эстетической категорией. Вся рациональность борьбы сводится для лермонтовского героя к идее мщения, которая, не являясь методом пол­ноценного участия в социальной борьбе, не давая в пер­спективе представления об увенчивающей социаль­ную борьбу победе, появилась в лермонтовском твор­честве этого периода в совершенно явной историче­ской обусловленности. Возникновение образа мстите­ля при достаточно в первые же годы выявившемся характере лермонтовского творчества, при вполне от­четливо определившейся его связи с декабризмом, весь­ма определенно объясняется теми настроениями, которые неизбежно должны были появиться у Лермонтова в результате осознания значения поражения декабри­стов, в результате сомнения в реальной возможности борьбы против восторжествовавшей николаевской го­сударственности. Подобные настроения вообще харак­терны для многих представителей русского прогрессивного общества того периода; они широко были рас­пространены среди русского юношества, идейное фор­мирование которого происходило в это время.

Храбрость реального Измаил-бея была испытана так, что мы можем говорить о полной мере адекватности пафосного героического лермонтовского Измаила и реального. Патетика Лермонтова в изображении храб­рости Измаила документируется.

Кроме того, исторический Измаил-бей побежден и погибает без видимого успеха для своего дела. Такая судьба и подобное поведение входят также необходимой составной частью в лермонтовское представление о личности своего героя и его судьбе.

В реальном образе достаточно определенно вырази­лось то, что интересовало Лермонтова в литературном типе, который изображен поэтом в ряде произведений этого периода. Иначе говоря, Лермонтов получил завид­ную для всякого автора исторического произведения возможность обрисовки интересовавшего его в это вре­мя героя в согласии и с требованиями исторической достоверности и, одновременно, с теми требованиями, которые являлись следствием его идейно-творческих позиций в это время. Такова была «методологическая» обусловленность творческого воспроизведения реаль­ного лица в лермонтовской поэме «Измаил-бей».

Среди словесных характеристик Лермонтовым своего героя одна из наиболее точных та, которую он дает в «Азраиле» (1831). В ответ на вопрос — кто он? — Азраил отвечает: «Изгнанник, существо сильное и по­бежденное» (III, 141).

В «Демоне» (редакция 1831 года) Демон говорит мо­нахине:

Брожу один среди миров.

Несправедливым приговором Я на изгнанье осужден.

(Ill, 50G).

Здесь Лермонтов добавляет к характеристике еще- одну черту: его герой одинок. Особую значительность тема одиночества приобрела тогда, когда из личного лирического плана перешла в план социальный. Это произошло в результате опыта, явившегося следствием размышлений поэта над социальными проблемами, вследствие работы над произведениями, посвященными социальным и историческим темам.

В «Измаил-бее» идея одиночества героя приобретает для Лермонтова всю значительность историко-философ­ской проблемы:

Бывают люди: чувства — им страданья;

Причуда злой судьбы — их бытие;

Чтоб самовластье показать свое,

Она порой кидает их меж нахми;

Так, древле, в море кинул царь алмаз,

Но гордый камень в свой урочный час Ему обратно отдан был волнами! —

И детям рока места в мире нет;

Они его пугают жизнью новой...

(III, 224—225)

Разработка темы одиночества в «Измаил-бее» вполне типична. Она производится е¹ плане социальном. Оди­нок герой потому, что он чужд «толпе». Здесь можно говорить о своеобразном учете Лермонтовым взаимо­отношений реального Измаил-бея — крупного кабар­динского феодала — с массой кабардинского народа. Развертывание этой идеи происходит в. такой форме, что это обеспечивает развитие сюжетной линии.

Вначале говорится о чрезвычайной цельности пред­ставления Измаила о том, что ему предстоит:

...битвам, родине и воле Обречена судьба моя.

(III, 209).

Вслед за этим следует такая же, как и в «Последнем сыне вольности» характеристика «толпы». В этом последнем произведении Лермонтов пишет о Рюрике, который побеждает борца за новгородскую вольность Вадима:

Перед народ являлся он;

Свои победы исчислял,

Лукавой речью убеждал!

Рука искусного льстеца Играла глупою толпой...

(III, 123).

Подготовляя дальнейшее развертывание действия, Лермонтов так характеризует в «Измаил-бее» отноше­ние «искусного льстеца» к «толпе»:

Легко народом править, если он Одною общей страстью увлечен;

Не должно только слишком завлекаться,

Пред ним гордиться или с ним равняться;

Не должно мыслей открывать своих,

Иль спрашивать у подданных совета,

И забывать, что лучше гор златых Иному ласка и слова привета!

Старайся первым быть везде, всегда;

Не забывайся, будь в пирах умерен^

Не трогай суеверий никогда И сам с толпой умей быть суеверен;

Страшись сначала много успевать,

Страшись народ к победам приучать.

Чтоб в Слабости свсей он признавался,

Чтоб каждый мнг в спасителе нуждался,

Чтоб он тебя не сравнивал ни с кем И почитал нуждою — нринужденья;

Умей отважно пользоваться всем,

И не проси никак вознаграждения!

Народ ребенок: — он не хочет дать,

Не покушайся вырвать, — но украдь!

(III, 215).

В сцене первой встречи Измаила со своими сооте­чественниками Лермонтов, изображая их первоначаль­ный интерес к Измаилу, уже ясно намекает на то, что отчуждение неизбежно. Росламбек приводит Изма­ила на народное собрание:

Откуда шум? Кто эти двое?

Толпа в молчаньи раздалась.

Нахмуря бровь, подходит князь,