II рядом с ним лицо чужое.

Три узденя за ними вслед, х Велик Алла и Магомет! —

Воскликнул князь. — Сама могила Покорна им! в стране чужой Мой брат храним был их рукой: —

Вы узнаете ль Измаила? —

Между врагами он возрос,

Но не признал он их святыни,

И в наши синие пустыни Одну лишь ненависть принес!»

И по долине восклицанья Восторга дикого гремят;

Благословляя час свиданья,

Вкруг Измаила стар и млад Теснятся, шепчут; поднимая На плеча маленьких ребят,

Их жены смуглые, зевая,

На князя нового глядят.

Где ж Росламбек, кумир народа?

Где тот, кем славится свобода? —

Один, забыт перед сгнем,

С. А. Андреев-Кривич. 49

Поодаль, с пасмурным челом,

Стоял он, жертва злой досады.

Давно ли привлекал он сам Все помышления, все взгляды?

Давно ли, по его следам Вся эта чернь шумя бежала?

Давно ль, дивясь его делам,

Их мать ребенку повторяла? —

И что же вышло? — Измаил,

Врагов отечества служитель,

Всю эту славу погубил

Своим приездом? — и властитель,

Вчерашний гордый полубог,

Вниманья черни бестолковой К себе привлечь уже не мог!

Ей все пленительно, что ново! —

«Простынет!» мыслит Росламбек.

Но если злобный челозек Узнал уж зависть, то не может Совсем забыть ее никак...

(III, 219—220).

Росламбек, изображаемый в поэме «искусным льсте­цом», вскоре, конечно, вновь овладевает симпатиями «толпы».

— И Росламбек совет сзывает;

Он говорит: «В тиши ночной Мы нападем на их отряды,

Как упадают водопады В долину сонную весной...

Погибнут молча наши гости,

И их разбросанные кости,

/Добыча вранов и вслков,

Сгниют лишенные гробов.

Меж тем с боязнию лукавой Начнем о мире договор,

И в тайне местню кровавой Омоем долгий наш нозор. —

Согласны все на подвиг ратный,

Но не согласен Измаил.

Взмахнул он шашкою булатной И шумно с места он вскочил; Окинул вмиг летучим взглядом Он узденей, сидевших рядом,

И, опустивши свой булаг,

Так отвечает брату брат: —

«Я не разбойник потаенный,

Я видеть, видеть кровь люблю, Хочу, чтоб мною пораженный Знал руку грозную мою!

Иную месть родной стране,

Иную славу надо мне!..»

И поединка ожидали Меж братьев молча уздени;

Ы(‘ смели тронуться они.

Он вышел — все еще молчали...

(III, 222-223).

Вслед за этим и дается композиционно вполне оправ­данная сцена трагического осознания Измаилом неиз­бежности своего одиночества;

Во'^г что ему родной готовил край⁰ Сбылись мечты! Увидел он свой рай,

Где мир так юн, природа так

богата,

Но люди, люди...

(III, 224).

Но, несмотря на то, что мысль о борьбе потеряла для него прежнюю ценность, Измаил не оставляет своих намерений:

-...для терпенья ль создан Измаил? —

(III* 224».

Но прежней цельности в представлении о своей борьбе у него, конечно, нет:

усталый,

Его бы не желал он воскресить...

(III, 235).

Если рациональность борьбы уже и в самом начале действия сводилась для Измаила только к идее мести, то теперь исчезло из этой идеи и представление о том что это делается во имя народа. Заканчивая поэму кульминационной сценой, Лермонтов заставляет соратников «хладно отвергнуться» от Измаила, погибшего от предательской пули завистника-брата. Лермонтов окончательно и полностью воплощает в действии идею о неизбежном одиночестве героя. Последняя строчка поэмы такая:

Пусть кончит жизнь, как начал — одинок...

(III, 257).

И фольклорная кабардинская повесть об «Исмеле псыго» и документальные данные дают сзедения, под тверждающие реальную обоснованность изображения Измаила в поэме руководителем значительного движения.

Возможность же не признать только композиционным приемом последовательное развитие мысли о мораль ном одиночестве Измаила дается уже теми материала ми, которыми располагаем мы. Однако Лермонтов пользовался такими материалами, которые давали го раздо большую возможность ознакомиться с подроб ностями биографии, характеризующими внутренний мир героя — рассказами лиц, знавших Измаил-бея лично.

Мы теперь видим, что, создавая такой образ героя, который для него вполне типичен, Лермонтов в своей романтической поэме, подчиненной законам гораздо более активного преобразования реального материала чем произведение реалистического стиля, действительно все же имел возможность в психологической характе ристике героя основываться на материале реальном.

Итак, в поэхме «Измаил-бей» изображены реальные события, реальные лица — подлинная история. Но подлинная история сделалась объектом художественной обрисовки, то есть она подверглась тем изменениям, которых требует специфика художественного изображе­ния. Художественному же изображению близко общее значение исторического события, создаваемое его кон­кретным содержанием, и это общее значение мыслит­ся автором в согласии с его миросозерцанием. Поэтому история в «Измаил-бее», изображенная такой, какой ее Лермонтов знал, показана движимой социальным механизмом, который мыслится Лермонтовым свое­образно: со специфическим представлением о роли лич­ности в истории, особым представлением о побуди­тельном значении отвлеченно-идейных мотивов, кото­рыми руководствуется тот или иной политический деятель, и т. д.

VI

Образ, даваемый Лермонтовым в его поэме, траги­чен. Трагичность судьбы усугубляется трагической разорванностью внутреннего мира героя, противоре­чивостью страстен.

Узнав о гибели своего родного аула и убив казака, осмелившегося посмеяться над его народом, Измаил- бей, однако, не только испытывает вражду и ненависть. Его решение «кровь пролить» совмещается, оказывает­ся, с раскаянием:

И вдруг очнулся он, вздрогнул,

К луке припал, коня толкнул.

Одно мгновенье на кургане Он черной птицею мелькнул,

И скоро скрылся весь в тумане.

Чрез камни конь его несет,

Он не глядит и не бонтся;

Так быстро скачет только тот,

За кем раскаяние мчится!..

(III, 200—201).

Уйдя из русской среды, он сохраняет затаенную любовь к той русской, которую он оставил на севере: «локон золотой», Который черкесы находят на груди мертвого Измаила вместе с георгиевским кресгом -это, конечно, память об этой женщине. Находясь вда­ли от родины, Измаил-бей хранит страстную любовь к ней; вернувшись, он проникается сознанием отчуж­денности от окружающего и, руководя борьбой, он без­различен к славе героя.

Укажем еще некоторые совпадения.

Измаил-бей Атажукин, прослуживший длительное вре мя в царских войсках, всегда сохранял память о сво­ей родине.

Один путешественник, познакомившийся с Измаил- бее м на Кавказе в 1809 году, писал: «Привязанность

его к своему отечеству, в котором он имеет еше вла­дения, кажется, нимало не изменилась в течение долго­временного его отсутствия» ⁴⁶.

Эта же привязанность к родине косвенным образом подтверждается и другим историческим свидетель­ством, относящимся еще к началу девятидесятых го­дов XVIII столетия.

Л. А. Безбородко в письме к А. И. Моркову от 2-го марта 1792 года писал: «Измаил-бей к вам поехал

с 8-го на 9-е февраля с моими реляциями Персидскими и другими. Где он? Не ушел ли в Кабарду?»⁴⁷.

Родными бредил он нолями,

И все черкес в нем виден был... —

так характеризует Лермонтов Измаил-бея того периода, когда он еще не проникся холодной бесстрастностью, которая заставила его мстить не «за отчизну», а з «друзей».

На то, что Измаил-бей не только «образован», но и является человеком, целиком приобщившимся к евро­

пейской цивилизации, наложившей на него неизглади­мую печать, Лермонтов указывает, описывая его взаи­моотношения с Зарой. В данном случае при этрм со­вершенно отчетливо видна романтическая трактовка цивилизации.

Возвратившийся на родину Измаил-бей встречается с Зарой —

Черкес ловил сначала жадно Движенье глаз ее живых; —

И наконец остановились Глаза, которые резвились,

Ответа ждут, к нему склонились, —

А он забыл, забыл о них!

(Ill, 208).

Поэт объясняет:

Кто много странствовал по свету,

Кто наблюдать его привык,

Кто затвердил страстей примету,

Кому известен их язык,

Кто рано брошен был судьбою Меж образованных люден И, как они, с своей рукою Не отдавал души своей,

Тот пылкой женщины пристрастие Не почитает уж за счастье,

Тот с сердцем диким и простым И с чувством некогда святым Шутить боится. Он улыбкой Слезу старается встречать,

Улыбке хладно отвечать;

Коль обласкает, — так ошибкой!..

(III, 208).

Во всем этом нельзя не. увидеть романтического пре­образования реальности.

Измаил Атажукин очень долго жил на Севере, в част­ности в Петербурге. Пробыв недолго в Кабарде после возвращения туда в 1792 году, он, будучи выслан по предписанию Екатерины II после восстания 1794—1.795 годов, жил в России до 1804 года. Он во многом осзо ился с русской средой. Лермонтов знает о длительно сти пребывания Измаила в России и о том, что это на ложило на него сильный отпечаток. Он так рисует порт рет своего героя:

Кто ж этот путник? русский? нет.

На нем чекмень, простой бешмет,

Чело под шапкою косматой;

Ножны кинжала, пистолет Блестят насечкой небогатой;

И перетянут он ремнем,

И шашка чуть звенит на нем;

Ружье, мотаясь за плечами,

Белеет в шерстяном чехле;