«Зерцало мудрости» э.-х. Галшиева – памятник бурятской литературы

К выдающимся памятникам дореволюционной бурятской литературы относится сочинение «Зерцало мудрости, разъясняющее принимаемое и отвергаемое по двум законам», по-монгольски: «Хойор йосон-у абаху огуру-ху-йи угулэгчи билиг-ун толи хэмэгдэху», по-тибетски: «луге гньис-гьи блан дор брджод-па шес-раб мелонг шес-бьа-ба». Под двумя законами — тиб. луге ньис — имеется в виду два рода нравственных законов — мирской и духовный. Сочинение было написано сначала на монгольском, а затем и на тибетском языке, о чем ясно пишет в колофоне тибетского списка этого сочинения автор его дорамба-лама Кодунского дацана Эрдыни-Хайбзун Галшиев. Редакция уйгуро-монгольского текста принадлежит ученику этого ламы Чойдаку Ванчукову.

Сочинение это к моменту нашего знакомства и публикации было почти неизвестно в науке. 7 апреля 1961 года на отчетной научной конференции по итогам 1960 года Бурятского КНИИ СО АН СССР нами было сделано сообщение о «Зерцале мудрости» и было принято решение продолжать его изучение и готовить к публикации. Впервые о существовании такого сочинения мы узнали от знатоков бурятской литературы на тибетском и монгольском языках Б. Д. Дандарона (1914-1974) и Л. Ж. Ямпилова (1909 г. р.), за что еще раз приносим благодарность. В сентябре 1960 года во время своей научной командировки в Бурятию акад. Ц. Дамдинсурэн ознакомился с этим сочинением и, выступая об итогах командировки перед сотрудниками БКНИИ, отметил его как интересное. У него же имелся один неполный экземпляр рукописи, подаренный ему известным бурятским мастером, резчиком по дереву Содномом Бодиевым (1881-1970).

Монгольский текст «Зерцала мудрости» и сейчас распространен в рукописях среди любителей старой литературы. Достаточно сказать, что, например, во время поездки весною 1965 г. в экспедицию на территории хоринских бурят нам довелось видеть около десяти рукописей. Хотя не удалось тогда обнаружить тибетский его экземпляр под вышеприведенным названием и на 75 листах обычного среднего формата.

Автор «Зерцала мудрости» Эрдыни-Хайбзун Галшиев (1855-1915) среди хоринских бурят был популярен и звали его «Хайбзун дооромбо», «Мархан-зайн дооромбо». В конце своего сочинения он называет себя «научившийся читать попугай рабжамба Нагдбанг Легсбшад». Тибетское выражение Нагд-банг Легсбшад оригинал, но видевшие его старики рассказали, что имелся один (обладающий языком доброй проповеди) и является его литературным именем.

В Центральном государственном архиве Бурятской АССР хранятся некоторые документы, относящиеся к биографии Эрдыни-Хайбзуна Гал-шиева.

В числе штатных лам Кодунского дацана на 1 мая 1901 года встречаем упоминание о нем в следующей записи: «...Гылун Эрдыни-Хайбзун Галшиев, от роду 46 лет. Из ясачных. Поступил в хувараки — — 1897 июня 24. Утвержден в звании Банди на основании § 22 положения Бандидо Ханбо Ламою, 1897 декабря 31. Утвержден в звании гылуна Г. Военным Губернатором Заб. области 1898 мая 31»¹. Эта запись дает возможность установить, во-первых, год рождения Э.-Х. Галшиева (1855.) на основании его возраста; во-вторых, время возвращения его из Тибета в родные места (на основе даты поступления его в Кодунский дацан). Из рассказов стариков нам известно, что он свыше десятка лет находился в Лхасе, изучая буддизм, и получил там один из высших буддийских ученых степеней — доромба в монастыре Брайбун на факультете гоман. Выходит, что он вернулся из Тибета летом 1897 года.

В архиве имеется также уведомление Бандидо-Хамбе от исполняющего обязанности ширетуя Кодунского дацана от 26 мая 1915 года, в котором сообщается, что «по причине болезни лама нашего дацана Хайбзун Галшиев не может исполнять свои обязанности и посылается вместе с этим его подлинное прошение об освобождении от обязанности ламы»²² .

Очевидно, здесь речь идет об освобождении его от обязанностей цанид-ламы, т. е. руководителя в изучении гелунами буддизма.

Следующим архивным документом является уведомление ширетуя Кодунского дацана от 27 июня 1915 года о том, что «гелун лама нашего дацана Хайбзун Галшиев умер 26 июня с. г.»³³.

Кроме того, биографические данные об Эрдыни-Хайбзун Галшиеве можно было почерпнуть из устных рассказов ныне здравствующих людей старшего поколения, которые или встречались с ним, или же запомнили сведения о нем с чужих слов. Среди этих рассказов, само собою понятно, поскольку речь идет о таком уважаемом и почитаемом лице, много и таких, оценивая которых сам автор процитировал бы из своего «Зерцала мудрости», что «дошедшие через многие уста рассказы становятся то короткими, то длинными и то кривыми, то крючковатыми». Поэтому нет нужды пересказывать все известные нам рассказы, а приведем здесь лишь те немногие, которые внушают доверие.

Распространен рассказ о том, как на обратном из Лхассы пути Галшиев вызвал на диспут ученых лам монастыря Лаврана, и диспут продолжался в течение трех дней. К конце концов настоятель монастыря будто заявил, что «нам не победить его, так как он не только отлично выучил тексты и знает догматы, но и обладает природной мудростью». Этот рассказ передается со ссылкой на слова известного в свое время ученого ламу Д. Зерваина, который был очевидцем данного случая и предупредительно рассказал о нем ученым ламам Цугольского дацана, когда они возымели желанием пригласить Галшиева на диспут.

Очевидцы старики рассказывают также о той скромной жизни, которую вел Галшиев в Кодун-ском дацане. Жил он в маленьком неказистом домике, не обставлял его дорогими вещами, даже божница была скромной и небольшой. Он редко выезжал исполнять требы. Когда люди приходили к нему, он не имел обыкновения, как это было присуще многим ламам, делать торжественно и чинно благословления посетителю, а просто обращался к пришедшему: «За, за, һуу!» (Ладно, ладно, сядь!)

Бытование подобных рассказов, по-видимому, объясняется тем, что образ жизни Галшиева был не совсем обычным по сравнению с образом жизни других лам высшего звания, что между, с одной стороны, его высоким званием доромбы, с другой — скромной, без пышностей и блеска жизнью существовала, на взгляд тогдашних обычных мирян, известное несоответствие, которое для них было труднообъяснимым.

На самом же деле, если попытаться понять этот образ жизни Галшиева, то он мало чем отличался от требовательно понятого и строго соблюдаемого образа жизни цанитских лам, т. е. лам, занятых изучением догматики и теории буддизма.

Известный монголист, проф. А. М. Позднеев так описывает жизнь цанитских лам: «Помимо вышеописанных лам-монахов, живущих по монастырям, имеющим различные посвящения, совершающих хуралы, несущих разные монастырские должности и состоящих в ближайшем отношении к миру, вследствие необходимости удовлетворять духовные потребности своих милостынедателей прихожих, в буддийских монастырях являются еще ламы, не имеющие отношений к миру, но всецело посвятивших себя изучению буддизма и его научных трактатов по части богословия, философии, астрологии, алхимии и пр... Это так называемые «цанитские аймаки лам»... Состав цанитских аймаков пополняется из обыкновенных монастырских монахов, но никто не приходит сюда иначе как по сознательной и доброй воле, влекущей его к науке. Понятно, что при этом условии, число цанитских лам никогда не бывает велико... (Очерки быта буддийских монастырей и буддийского духовенства в Монголии в связи с отношениями сего последнего к народу». (СПб., 1887, стр. 192-193.) В то же время на основании подчеркнуто скромной жизни Галшиева можно сказать, что подобным образом он в известном смысле, в рамках требований духовного обета, выражал свое человеколюбие, мысль о равенстве людей, независимо от их имущественных и должностных рангов. Об этом он неоднократно пишет в своем сочинении.

Таковы некоторые сведения об авторе «Зерцала мудрости».

По рассказам стариков, перу Галшиева принадлежали также некоторые сочинения об изучении цанита, комментарии к сочинениям.

Самым же крупным и основным сочинением Галшиева является «Зерцало мудрости». Точную дату написания его трудно установить. Судя по послесловию к монгольскому переводу, где сказано, что автор «накануне достижения облика нирваны» предложил перевести свое сочинение на монгольский язык, можно предположить, что оно было закончено примерно к концу его жизни, т. е. к 1915 году.

По своему жанру сочинение «Зерцало мудрости» относится к «субхаши-та», традиционному жанру индийской литературы. Слово «субхаши-та» акад. А.П. Баранников переводит «красиво сказанное» и характеризует этот жанр: «Краткие изречения, облеченные в художественную рамку и блещущие оригинальностью мыслей и образов...» Излюбленными темами индийских субха-шит были «идеи морального порядка, правила жизненной мудрости и особенно часто эротические мысли, любовная лирика»⁴⁴ .

Известно, что жанром субхашита широко пользовались тибетские и монгольские авторы. Выдающееся место среди произведений этого жанра занимает «Субхашита» Гунгажалцана (XIII в.), который известен в истории тибетской литературы, по прозвищу «пандита сакъясский». Именно этого тибетского автора называет Галшиев своим предшественником, когда в послесловии к своему «Зерцалу мудрости» пишет: «Держась вслед за двумя доброй проповедью о двух законах, принадлежащей нашему первому монгольскому духовному учителю пандите сакъяскому, руководствуясь другими шастрами, я собрал...».

Если сравнить сочинение Галшиева с сочинением Гунгажалцана, то мы, действительно, обнаруживаем черты сходства. Оба они написаны четверостишиями, в первом двустишии высказывается основная мысль строфы, а во втором — поэтически оформленное подтверждение ее.

У Галшиева встречаются отдельные выражения, поэтические образы, намеки на сказочные сюжеты, которые имеются и в «Субхашите» Гунгажалцана. Об этих образах можно сказать, что они составляют фонд общей литературной традиции. Такие поэтические образы, как образы слона, светильника, зайца, вороны, филина, течения воды, гуся, льва, луны, к которым прибегает Галшиев, встречаются во многих индийских, тибетских, монгольских сочинениях. И Гунгажалцан, и Галшиев использовали и умножили образные средства поэтического арсенала жанра субхашита.

Создавая произведение в жанре индийско-тибетско-монгольской субхашита, Галшиев написал, безусловно, выдающееся сочинение.

В санскритском сочинении «Капли рашияна», приписываемом Нагарджу-на, всего 90 двустиший, группирующихся вокруг четырех вопросов: быть прямым и правдивым; учиться наукам; соблюдая предписания учения, творить добродетель; действовать незамедлительно, без лени в «Субхашите» Гунгажалцана же девять глав, содержащих 457 двустиший. Эти главы суть: признаки мудрого, признаки высших, признаки невежд, противоположные признаки доброго и дурного, признаки дурных поступков, признаки сущности обычных явлений, признаки непривлекательных явлений, признаки подходящих поступков, признаки согласных с духовным законом поступков.

Как видно, «Зерцало мудрости» превосходит оба упомянутых сочинения по количеству стихов, по тематике, а изложение же вопросов и последовательность их в нем является совершенно оригинальным.

Связь «Зерцала мудрости» с бурятской действительностью, оригинальность его проявляется также (наряду с содержанием) в системе доказательств, которым пользуется Галшиев. Вторые двустишия, как отмечено выше, представляют собою доказательство тезиса первого. По характеру вторые двустишия состоят из двух родов доказательств — логических фигур или художественных образов. При этом и те, и другие по содержанию и материалу могут быть отнесены к одному из следующих групп: бытовые, психологические, рационалистические, традиционно-литературные, религиозно-догматические. Подавляющее большинство доказательств имеет бытовое, рационалистическое содержание, причем среди бытовых образов, рассуждений много примеров, взятых из бурятской действительности. Другой характерной чертой сочинения Галшиева является пронизывающее ее тонкое авторское знание человеческой психологии.

Перевод сочинения «Зерцало мудрости», как мы уже отмечали, широко известен среди хоринских бурят.

Около десяти копий разных лет, с которыми нам удалось ознакомиться, совпадают по содержанию, за исключением отдельных незначительных лексических, орфографических особенностей. Сравнение, обнаруженных рукописей показывает наличие двух списков монгольского текста. Характерными в этом отношении являются два списка: один, хранившийся у Нимбуева Дашижамцо (село Булак Хоринского аймака) и другой — у Доржина Цыремпила (с. Кижинга Хоринского аймака).

В основу нашего перевода на современный бурятский и русский языки принята рукопись, переданная нам Л. Ж. Ямпиловым, который был опубликован в 1966 году. Рукопись эта написана фиолетовыми чернилами на оберточной бумаге желтого цвета, текст переписан на 79 страницах разного формата. Переписана она неким Доржи в 1948 году.

Список принадлежит к спискам, группирующимся вокруг «списка Доржина». Очевидно, он является точной копией списка. В конце рукописи переписчик Доржи от себя приписал: «Перед богом и ламой прошу извинения, если у меня, Доржи, точно переписывавшего с подлинника, произошла вина и допущены погрешности, ошибки в отношении слов и смысла.

1948 года сентября 6-го во второй день недели закончена».

Однако во многих местах рукописи имеются ошибочные против классических правил написания слов, встречаются разные написания одних и тех же слов. Эти отклонения и ошибки существенных затруднений в понимание смысла сочинения не вносят, но могут представить интерес для историков языка и палеографов.

В данной рукописи не хватало всего 21-го четверостишия, они оказались отсутствующими в тексте издания 1966 года.

После 1966 года ученый лама Жимба Эрдынеев (1907-1990) сличил монгольский и тибетский оригиналы, выписал пропущенные четверостишия, перевел на монгольский и все это вместе с тибетской рукописью подарил мне, сказав, что в последующем издании можно исправить. Теперь это время наступило, и я исполняю его желание. Приношу благодарность хамбо-ламе Жимбе Эрдынееву за помощь и указание на мои ошибки.

При переводе на русский язык ставились задачи: без изменений передать смысл оригинала, логическое построение и образное оформление стихов; а чтобы перевод был, как говорят, «читабельным», мы иногда отказывались следовать точному буквальному переводу, который встречается под названием филологического, и о котором бурятские переводчики раньше говорили: «прикованный к слову перевод» (хадамал оршуулга).

На основе четко выраженных в строфах монгольского оригинала четырех смысловых единиц нами в переводных текстах выделены стихотворные строки четверостиший.