Ю. Нагибин. Когда погас фейерверк. Отрывок из повести.7

А было так.

Чайковский помедлил выйти из наемной кареты, остановившейся против подъезда дома фон Мекк, глядевшего на горбатый чахлый бульвар. Суровая тяжесть каменных львов натурального цвета, охранявших вход, торжественные и печальные фонари по сторонам парадных дверей, с глухими толстыми стеклами придавали дому мрачную неприступность, и он вдруг усумнился, что действительно приглашен сюда. Ему почудилось, что львы потягиваются, готовясь встретить непрошенного пришельца. Глупость, расстроенные нервы… И все же двери, тяжкие двери с непроглядными стеклами, замкнутые на сто засовов, никогда не откроются перед ним, ибо ему не явлены слова, подобные: «Сезам, откройся!», а грозные стражи не откликнутся на жалкое бытовое обращение. И Надежда Филаретовна заблуждается, полагая, что из своего далёка она может распоряжаться этим бастионом. Задрожавшими пальцами он нащупал в кармане пальто скомканное письмо и, приблизив к окошку кареты, прочёл то, что знал почти наизусть: «…до меня дошли слухи, что Вы не очень хорошо устроились в Москве. Милый, бесценный друг, почему вы это скрыли от меня? Мы задерживаемся за границей до зимы, мой дом на Рождественке к вашим услугам. Вас там ждут. Обещайте мне, милый друг, побывать во всех комнатах и сыграть на моём старом Шредере наши любимые вещи». Всё ясно: он неправильно читал это письмо раньше. Речь идёт лишь о том, чтобы побывать в доме и сыграть на рояле. Помузицировать в пустующих покоях в честь отсутствующей хозяйки. Это не милость, скорее просьба об одолжении. Что ж, он готов оказать любую услугу своему милому другу, если это не выходит за рамки их договора – не встречаться. А насчёт того, что дом «к вашим услугам» - пустая вежливость, улыбка доброй души. Итак, он должен пойти и сыграть на старом Шредере. Только и всего. Вперёд!

Оставалась надежда, что никто не отзовётся на потерянный треньк дверного колокольчика. Но, будто по мановению волшебного жезла, внутренние двери слышимо отворились, на толстые стекла наружных дверей легла какая-то тень, и створки бесшумно, плавно распахнулись перед Чайковским.

―Милости просим, сударь!

Чайковский вошёл в просторный, припахивающий воском свечей вестибюль. И уже чьи-то заботливые, ловкие руки помогали ему снять пальто, избавляли от папки с нотами, папки, шляпы. Этот служитель госпожи фон Мекк превосходил монументальностью даже внушительного Марселя, браиловского камердинера. В отсутствие госпожи фон Мекк Пётр Ильич уже пользовался браиловским гостеприимством.

― Вы предупреждены о моём приходе? ― робея, спросил Чайковский. Ему казалось, что он обращается к конной статуе.

― Как же-с! ― приятно улыбнулся камердинер и представился: ― Иван Васильев сын. Имею собственное их превосходительства приказание, когда пожалуют господин Чайковский, принять, проводить по дому, показать покои, библиотеку, орган, картины, рояль и баню. Коли пожелают, ― продолжал он с важным видом, гордясь тонкой сложностью поручения, ― оставить одного насколько угодно будет. Ничем не беспокоить, исполнять малейшие желания. Обед и ужин подавать, когда скажут, прислуживать во время трапезы самолично, а равно убирать в комнатах и сопровождать в баню. Никого посторонних не пускать, кроме как с соизволения их милости. ― Он закончил заученный на зубок перечень и улыбнулся простой, доброй улыбкой пожилого, притерпевшегося в жизни человека.

― Спасибо, Марсель Карлович.

― Иван Васильев, ― осторожно поправил камердинер.

― Простите Иван Васильевич, я вас с браиловским коллегой спутал.

Иван Васильевич зажёг свечи в шандале и, держа подсвечник у левого плеча, двинулся вперёд.

― Я люблю свечи, ― сказал Чайковский, ― с ними теплее и уютнее.

― Сейчас в хороших домах освещению Яблочкова начали предпочтение оказывать, ― заметил Иван Васильевич, ― как в Париже-с.

Он толкнул какую-то дверь и пропустил Чайковского в приготовленную для него спальню. Поставил шандал на мраморную крышку ночного столика и деликатно вышел. Чайковский увидел кипу нотной бумаги, остро, как он любил, отточенные карандаши и пачку бостанжогловских папирос. Он взял папиросы и вдохнул крепкий и сладкий запах табака.

― Откуда она знает, что это мои любимые? ― вслух подумал Чайковский и с испугом отложил папиросы.

Взволнованный, он вышел из спальни. Странное чувство владело им: он словно не был один в этих покоях. Казалось, чьи-то глаза наблюдают за ним, чья-то тень бесшумно скользит по пятам. Каждый скрип половицы, каждый шорох заставлял его вздрагивать, испуганно озираться. Сотрясаемое его порывистыми движениями, колебалось пламя свечей в канделябрах, чёрные тени проносились по стенам и потолку, усугубляя его смятение.

― Вы здесь? ― прошептал он, останавливаясь посреди гостиной.

В ответ донёсся тихий вздох, чуть шевельнулась портьера, и какое-то смещение бликов свершилось в темной глуби отпахнутой крышки рояля. Пётр Ильич прижал руку к сердцу. Он знал: что-то должно случиться, и нельзя противиться неизбежному.

Он сел к роялю и попробовал играть из Четвёртой симфонии. Кощунственно громкие в этой тишине звуки ударили его по нервам. Он убрал пальцы с клавишей. И снова слабый вздох шевельнул плямя свечей. Чувствуя слабость в ногах, Пётр Ильич заставил себя встать с винтового табурета и двинуться дальше. Он оказался перед высокими дверями. И уже готовый к тому, что должно произойти в следующее мгновение, обеими руками, жестом нетерпения и отчаяния распахнул створку двери. Готовность к грозному чуду не помогла, он страшно вскрикнул, и колени его подломились. Прямо на него, худая и огромноглазая, в бледном парчовом платье шла Надежда Филаретовна. Минули секунды, прежде чем он понял, что перед ним большой, в рост, низко висящий портрет. Но открытие не придало ему бодрости, он не мог подняться с пола.

В таком виде и застал его величественный Иван Васильевич.

― Кушать подано, ― произнёс он спокойно ― значительным тоном вышколенного слуги, привыкшего не удивляться барским причудам.

Пётр Ильич попытался встать. Иван Васильевич подхватил его под локоть. Странен, диковат был облик Петра Ильича: галстук сбился набок, волосы растрепались, язык быстрым шарком облизывал пересохшие губы.

Повинуясь Ивану Васильевичу, Чайковский прошёл в столовую, но даже не взглянул на изящно сервированный стол.

― Где тут выход?.. Домой хочу. Проводите.

― Неужто чем не угодил? ― всполошился камердинер и даже слез на миг с коня, умалился до обычной человечьей стати. ― Экая беда, прости господи!

― Да что вы, Марсель Карлович, виноват, Иван Васильевич, вы мне всем угодили. Я благодарен… чувствительно благодарен… Но я здесь не останусь, не могу… дела, дела… важные дела! ― бормотал Петр Ильич.

― Могу ли доложить барыне, что выполнил все ее распоряжения?

― Да!.. Да!.. А что не остался, барыня поймет… Да… Портрет там… Какое сходство!.. Живая, живая, выйдет из рамы и пойдет. ― Петр Ильич провел рукой по глазам, будто снял паутинку.

Иван Васильевич подал ему пальто.

― Прикажете лошадей заложить?

― Нет, нет… Я доберусь. ― И без оглядки Чайковский выбежал вон…