Дипломатия первой мировой войны

28 июня 1914 г. боснийский националист выстрелами из револьвера убил наследника австрийского престола эрцгерцога Франца Фердинанда и его жену, когда они проезжали по столице Боснии Сараево в открытом автомобиле. Убийца был членом заговора, организованного политической террористической группой, называемой "Союз или Смерть", больше известной под названием "Черная рука". Возглавляло группу руководство секретной службы генерального штаба сербской армии. Хотя официально в то время это не было заявлено, ни у кого не было сомнений в их причастности к заговору. Да и тон сербских газет, одобрительный и вызывающий, поддерживал такое мнение. Эрцгерцог был мало популярен в своей стране и его похороны не вызвали больших состраданий. Он был сторонником федеративного устройства империи, который бы дал более высокий статус славянским провинциям в империи. Это вызвало враждебность со стороны консервативных кругов, выступавших за укрепление имперских структур, а также венгров, боявшихся уравнения их привилегий с правами славян. Его планы встревожили также радикально настроенных югославских националистов, которые опасались, что подобная реформа могла положить конец их мечтам о независимом югославском государстве.

Известие о сараевском убийстве вызвало взрыв возмущения и осуждения повсюду. Для австрийцев, которые задолго до этого события выступали за нанесение ударов по Сербии для решения славянской проблемы в империи, представилась возможность осуществления их замыслов. Барон фон Хотцендорф (1852-1925 гг.), начальник генерального штаба австрийской армии, выступал за немедленную войну против Сербии, чтобы разрушить ее и тем самым ликвидировать как притягательный центр югославского единства. Венгерский премьер-министр Штефан Тиза (1861-1918 гг.) выступал против такого скорого действия, т.к. опасался, что рост югославского элемента приведет к снижению значимости венгров в империи. Министр иностранных дел граф Леопольд Бертольд (1863-1942 гг.) колебался, ожидая международной реакции. Император Франц Иосиф склонялся к принятию рекомендации своего начальника генерального штаба. Однако, решающее слово было за Германией и весь австро-венгерский двор напряженно ожидал реакции Берлина.

Самым важным было, чтобы германское правительство в лице императора, канцлера или министра иностранных дел побудило венское правительство начать войну против Сербии и дало бы самые твердые заверения, что Германия защитит Австро-Венгрию, "если бы ее вторжение привело бы к большой войне"²⁴. Этот германский "контрольный билет" определял расчеты австро-венгерского кабинета. 7 июля он был выдан и Австро-Венгрия решилась на интервенцию, предварительно предъявив Сербии ультиматум с явно неприемлемыми требованиями. Фактически такой курс был продиктован Берлином, который настойчиво требовал от Австро-Венгрии решительных действий и у австрийцев сложилось впечатление, что они могут лишиться германской поддержки, если встанут на более умеренный курс.

Решимость Германии толкнуть Австро-Венгрию к вынужденным действиям явилась результатом как страха, так и расчетливой дерзости. Немцы, особенно император были глубоко потрясены убийством Франца Фердинанда и видели в этом факте признак неминуемого развала Габсбургской монархии и потери ею положения великой державы. В таком случае Германия оказалась бы изолированной в Европе и полностью окруженной враждебными нациями. Подчинение Сербии восстановило бы пошатнувшуюся структуру дуалистической монархии ликвидацией югославского бича. В то же время уничтожение главного русского бастиона на Балканах давало возможность центральным державам усилить союз с Румынией и притянуть Болгарию, а возможно, и Грецию в свой лагерь. В таком случае позиции Германии в Турции приобрели бы решающий характер.

Германские политические деятели считали, что момент для такой игры был чрезвычайно благоприятным, и Вильгельм II, по крайней мере сначала, был убежден, что царь не будет защищать цареубийц. Немцы и австрийцы не могли понять, что, если даже была бы доказана связь сербов с сараевским убийством, мир будет рассматривать уничтожение сербского национального государства как чрезмерное наказание. Главной причиной германской самоуверенности было убеждение в полном военном превосходстве. Но уже в первые дни июля германские иллюзии о слабости русской армии были рассеяны решительной российской реакцией. Германские лидеры (как военные, так и гражданские), убежденные в своей военной мощи, горели желанием начать войну с Россией и Францией. Относительно тех ужасных последствий, которые большая война могла иметь, они успокаивали себя уверениями, что ввиду неизбежности войны между "немцами и славянами", лучше начать ее сейчас, когда Германия неизмеримо сильнее, чем двумя-тремя годами позже, когда Россия сможет перевооружиться.

Немцы считали, что в случае войны с Францией и Россией Англия займет позицию нейтралитета. Беттман-Гольвег, который в процессе кризиса полностью контролировал германскую внешнюю политику, был совершенно убежден, что англо-германские отношения после решения колониальных вопросов в мае 1914 г. являются дружественными. Канцлер считал, что Англия останется нейтральной, если представить Россию агрессором. Поэтому германская политика во время июльского кризиса стремилась полностью возложить ответственность за конфликт на Россию. С этой целью германское правительство официально объявило, что ничего не знало об австро-венгерском ультиматуме и рассматривает австро-венгерский и сербский конфликт как локальный, в который ни одно государство не имеет права вмешиваться.

Германские декларации для других государств оказались слишком грубыми, чтобы поверить им или разделять их. Было ясно, что венское правительство не осмелилось бы последовать политике применения силы без, по меньшей мере, моральной поддержки Германии и никто не считал, что германское правительство было столь наивным, чтобы допустить, что проблема, которая могла привести к австрийскому господству на Балканах и при этом в корне изменить европейский баланс сил, могла серьезно рассматриваться как локальный конфликт. Не изменили этого мнения и уверения Австро-Венгрии, что она не собирается аннексировать территорию Сербии, т.к. всем было хорошо известно, что центральным пунктом ее политики была ликвидация независимости этой страны. Таким образом, с самого начала германская политика произвела отрицательное воздействие на Англию и британский Форин оффис довольно быстро пришел к выводу, что события развиваются по пути испытания силы среди великих держав. Даже посредственному дипломату было ясно, что Британия не останется безучастной в этом деле и никто не потерпит, чтобы позиции Франции, как великой державы, были серьезно подорваны. Германский посол в Англии князь Лихновский (1860-1928 гг.) с самого начала предупреждал Бетмана-Гольвега на этот счет, но тот остался глух к такому совету.