7 Ноября, понедельник

В ночь на понедельник я почувствовал смертельный ужас. Не

было прямых поводов. Просто г вокруг была глухая тьма, в ней

лежал мертвый город. У меня возникло предчувствие, что моя

жизнь сегодня кончится.

У каждого из нас бывают моменты, когда мы ясно представляем

свою будущую неизбежную смерть. Один раньше, другой позже, но

обязательно вдруг с леденеющей душой ясно понимает, что

настанет момент, когда вот это мое "я" перестанет

существовать, перестанет дышать, не станет этой головы, глаз.

И каждый по-своему задыхается на миг, переживая, отбрасывая

это отвратительное ощущение, хватаясь за успокоительную

соломинку: "Это еще не сегодня, еще далеко".

Впервые я пережил такое ощущение, когда умерла бабка, но

это было ничто по сравнению с тем, что навалилось на меня в

ночь на понедельник. Дело в том, что я не мог ухватиться за

"еще не сегодня", -- каждый день могло быть "сегодня". Я

задохнулся.

От ужаса смерти кружилась голова. Слез с печки, нащупал

ледяными руками коптилку, спички, осторожно, на ощупь, в

полной тьме вышел во двор. Словно в ушах заложено -- ни лая

собак, ни шороха.

Я взял лопату и полез под дом. Дыра под домом была очень

низкая, едва протиснулся в нее, и дальше, между землей и

балками, было пространство всего сантиметров двадцать. Но я

полз, загребая песок подбородком, распластавшись, держа одной

рукой коптилку, другой подтягивая лопату, натыкался на столбы,

битые кирпичи и дохлых, высохших, как пергамент, крыс. Одну я

отпихнул с досадой, она покатилась со звуком пустой коробки.

Забравшись достаточно далеко, я зажег коптилку и поставил

ее в песок. Лицо было в пыли и паутине, Я утерся и, лежа на

боку, принялся копать.

Сперва было неудобно, каждую лопату приходилось вынимать,

извиваясь. Потом я перекатился в вырытую яму, где мог

подняться на локтях, и стал рыть быстрее.

Песок был сухой и сыпучий, но полный обломков кирпича, о

которые скрежетала лопата. Скоро я стал мокрый, но зато в яме

мог стоять уже на коленях. Она получалась неровная,

осыпающаяся, как продолговатая воронка. Я выкопал черепки,

четырехгранный гвоздь, в песке попадались газетные обрывки.

Здесь все сохранилось так, как при постройке дома при царе, и,

наверное, уже не было тех людей, которые печатали и читали эти

газеты или отбрасывали битые кирпичи.

Яма была нужна мне, чтобы спрятаться. Действительно, мне

стало спокойнее. Здесь я мог умереть лишь в трех случаях: если

меня найдут с собаками, если в дом попадет бомба, если дом

будет гореть.

Я думал, что совсем один, и чуть не потерял сознание, когда

рядом вспыхнули два зеленых огня. Это Тит пришел и смотрел

огромными глазищами.

Тогда я, придя в себя, чуть не расплакался от благодарности

к нему, радости и тепла. Перетащил его к себе на колени -- он

не протестовал, наоборот, стукнулся лбом и замурлыкал, и стали

мы сидеть, читать обрывки прессы полувековой давности.

Мы внимательно изучили торговое объявление, что какой-то

Шмидт имеет честь предложить большой выбор самых лучших

швейцарских граммофонов, к ним иголки "Амур" и у него можно

приобрести роскошный набор пластинок, а цены дешевые...

Почему-то он же занимался скупкой часов, жемчуга и старинных

вещей. С ума сойти, были когда-то на земле времена: люди

спокойно жили, покупали часы, граммофоны, жемчуг... Трудно

поверить. А нам с Титом как раз только и не хватало

граммофона.

Я незаметно уснул, скорчившись в песке, а когда проснулся,

дыра под домом светилась: значит, был уже день. Кот во сне

оставил меня, я замерз, и вообще мне показалось тут не так

уютно и безопасно, как ночью. С досок пола свисали целые

занавеси грязной паутины. Этот низкий пол давил и угнетал. У

меня опять взвинтились нервы: представилось, как дом рушится и

раздавливает меня всей тяжестью. Я по-пластунски, торопясь,

пополз к дыре, словно крысы меня за пятки кусали, выскочил.

Чтоб успокоиться, наклонился над бочкой с дождевой водой --

попить. В воде плавало много листьев, я их вылавливал, дул на

воду; она была сладковатая, очень вкусная. Я еще подумал: если

когда-нибудь доживу и увижу настоящий водопровод, все равно

буду пить воду дождевую, она мне нравится.

Тут послышались какие-то звуки. Я вздрогнул, поднял голову

и увидел, что во двор с улицы входит немецкий солдат с

винтовкой, а на улице я успел заметить второго. Инстинктивно и

очень глупо я присел за бочкой, отлично понимая, что меня

сейчас увидят.

Когда мне показалось, что они в мою сторону не смотрят, я

пошел за угол дома, опять-таки глуповато пригибаясь, суеверно

не оглядываясь и не видя их, словно при этом и они не должны

меня увидеть. Я услышал: "Э... Э!" -- выпрямился и

остановился. Солдат смотрел на меня строго. Он был чернявый,

коренастый, лет тридцати, мешковатый, в грязных, стоптанных

сапогах. Его лицо было очень обыкновенное, будничное, чем-то

знакомое -- ни дать ни взять слесарь со "Спорта"... Фуражка на

нем сидела косо, из-под нее лихо выбились темные кудри. Он

сказал по-немецки:

-- Подойди.

Я сделал несколько шагов вдоль стены.

-- Растрелят, -- строго сказал он и стал поднимать

винтовку.

Она, очевидно, была заряжена, потому что затвором он не

щелкнул. Другой немец подошел, взял его за локоть, что-то

спокойно-безразлично сказал, это звучало примерно так: "Да

брось ты, не надо". (Это я так думал.)

Второй солдат был старше, этакий пожилой дяденька со

впалыми щеками. Чернявый ему возразил, на миг повернув голову.

В этот миг -- я понимал -- мне надо было прыгнуть и мчаться

куда глаза глядят. Надо же, что именно сейчас мои гранаты

лежали в сенях. Это был тот момент, который я предвидел.

Не было времени даже крикнуть: "Пан! Пан! Подождите!"

Чернявый просто поднимал винтовку, на один миг отвернул

голову, возражая пожилому, и это был последний миг моей жизни,

Все это я понял, не успев шевельнуться. Это, как бывает,

толкнешь локтем графин или цветочный горшок -- видишь, как он

кренится, падает прямо на твоих глазах, и успеваешь подумать,

что надо схватить, что он сейчас, такой еще целый и

совершенный, разобьется, но не успеваешь сделать движения,

только с досадой и обидой подумаешь, глядя, как он падает, --

и он вдребезги.

Перед своим лицом я увидел -- не в кино, не на картинке, не

во сне -- черную дырку ствола, физически ощутил, как она,

опаленная, противно пахнет порохом и огнем (а пожилой,

кажется, что-то продолжал говорить, но чернявый -- горе! горе!

-- не слушал), и долго-долго не вылетал огонь.

Потом дырка передвинулась с моего лица на грудь, я

мгновенно, изумленно до крика понял, что вот, оказывается, как

меня убьют: в грудь! И ружье опустилось.

Я не верил, и уже верил, и ждал, что оно опять начнет

подыматься. Пожилой скользнул по мне взглядом, тронул

чернявого за плечо и пошел со двора. Чернявый строго сказал

мне:

-- В-эг!

Только тогда я наконец сделался ни жив ни мертв и облился

холодным потом. Словно во сне, я пошел за угол на дрожащих,

похолодевших, тонких, как проволочки, ногах, вошел в сени,

стал в угол лицом и стоял там, покачиваясь.

Сколько потом ни думал, так до сих пор не понимаю, что это

было. Шутка? И пожилой говорил:

"Перестань ребячиться, не пугай его"? Или серьезно? И

пожилой говорил: "Да брось ты, на что он тебе сдался?" Если

шутка, то почему он хотя бы потом, хотя бы чуть не улыбнулся?

Если серьезно, то почему не выстрелил?