- •27, Дина с детьми -- на Воровского, 41.
- •1. Если завтра война
- •2. Листовка
- •3. Болик пришел
- •14 Октября к этой церквушке прибыл немецкий отряд во главе
- •1919 Году. Вслед за этим Миколай ослеп. Бабка говорила:
- •25 Февраля отправился второй поезд, а 27 февраля -- третий,
- •13.1.1942 Г. Цит. По сб. "Нiмецько-фашистський окупацiйний
- •1941 Году. Теперь его заняло гестапо. За величественным
- •1. Обитатели "жидовской" землянки отправлялись копать землю
- •2 Мая 1943 года в Оперном театре должен был состояться
- •180 Тысяч, то есть меньше, чем лежало мертвых в одном только
- •7 Ноября, понедельник
- •2 Ноября, вторник
- •3 Ноября, среда
- •4 Ноября, четверг
- •5 Ноября, пятница
- •1. Пропавшие без вести
- •2. Необходимая щепка истории
- •3. Бабарик сидит
1. Пропавшие без вести
Однажды, уже в начале декабря, мы с ребятами пошли в
Пущу-Водицу собирать гранаты и добывать взрывчатку.
Лес был искалечен, повален. Всюду под соснами, в кустах
стояли разбитые пушки, сгоревшие вездеходы, танки без башен,
штабелями лежали невыстреленные снаряды и мины. Но самое
главное -- вокруг были массы трупов. Кто-то ими уже занимался,
частью они были раздеты и свалены в кучи высотой до трех
метров -- пирамиды убитых голых немцев серо-голубого цвета,
разлагавшиеся, несмотря на морозец- Думаю, в Германии много
семей до сих пор не знает, где и как погибли их мужчины.
Так вот, если эти строчки попадутся на глаза детям
пропавшего без вести, скажем, Франца из Гамбурга, пожилого
артиллериста, участвовавшего в захвате Польши, Норвегии,
бравшего Париж и воевавшего в войсках Роммеля в Африке, то вы,
дети, знайте, что ваш отец умер в России вместе с тысячами
других отцов именно так -- и лежал, серо-голубой, в куче
трупов всю зиму 1944 года, а потом их сгребали в канавы и рвы
и засыпали землей.
Леса снова разрослись, и теперь не найти уже этих мест.
В России много лесов.
2. Необходимая щепка истории
Отступая, немцы все-таки словили Болика и взяли в обоз. Он
бежал оттуда и пришел на третий день после освобождения Киева.
Родных никого не было, дом распотрошен, он жил у нас, у
соседки, потом его мобилизовали в армию, и пошел наш Болик
наконец воевать на фронт по-настоящему. Я думал, что уж там-то
он дорвался до пулеметика.
В следующий раз он пришел только где-то осенью 1944 года.
Был он все такой же лобастенький, долговязый, но еще больше
вытянулся и возмужал. У него было даже звание -- младший
сержант, семь месяцев он провел на финском фронте, как-то упал
в воду, простыл, долго лежал в деревне больной, и вот у него
что-то стало нехорошее с легкими и сердцем, его отправили в
Киев на излечение. Был он худой, бледный, про таких говорят:
от ветра шатается.
-- Как? Что? Где ты был? -- накинулся я. -- Как ты воевал?
Он грустно махнул рукой:
-- Да... в санслужбе, в обозе был.
-- А пулеметик?
-- Не вышло. Только по самолетам из винтовок стрелял.
Впустую патроны переводить...
Не узнавал я Болика -- задумчивый, рассеянный, был на
войне, а рассказать не хочет.
-- Мне медаль дали, -- безразлично сказал он,
-- Покажи!
-- Дома.
Мы стояли у нас во дворе, и был холодный, серый день. С
улицы пришел дед (он тоже выжил), удивился Болику:
-- Значит, пришел?
-- Пришел...
-- Ну, смотри, как тебе досталось! Это б и Толику такая
судьба, если б он чуть старше.
Дед пристально посмотрел на Болика.
Через несколько дней Болика увезли в какой-то санаторий в
Пуще-Водице. Я за него порадовался, потому что в Пуще-Водице
очень хорошие санатории и в них всегда трудно было попасть.
Тогда я вовсю занимался в школе, очень увлекался
математикой, ночи просиживал над теоремами, а про Болика
вспоминал не часто. Поэтому для меня было неожиданностью,
когда вбежала в комнату мать и жалобно закричала:
-- Иди, проводи Болика, его хоронят!
По улице двигались похороны. Впереди шел дядя Болика и на
подушечке нес одинокую медаль. Потом два или три венка,
грузовик с гробом, за ним десятка два людей.
Мой Болик лежал желтый, с неприятно сложенными на груди
руками, в отглаженном костюме. Рядом сидела на машине тетя
Нина, его мать, очень маленькая, скрюченная, такая же желтая,
как и он, и, не отрываясь, смотрела на сына.
Напротив наших ворот -- выбоины, грузовик закачался, и мать
качалась, цепко держась за доски гроба. Я подумал, что,
наверное, она не может идти, потому ее посадили на грузовик,
Что-то со мной было неясное, не могу объяснить. Пока
грузовик проезжал мимо ворот, у меня пролетело множество
мыслей -- смутно и какими-то общими партиями. Почему в таких
хороших санаториях его не вылечили, и почему никто мне не
сказал, что он умер, и почему никто меня не позвал, пока он
лежал дома? Где его похоронят, я знаю: на Куреневском
кладбище, рядом с памятником его деду Каминскому, я хорошо
знаю это место, потому что там лежит бабка; я через несколько
дней пойду туда, а сейчас я не хочу ходить, а только должен
посмотреть и запомнить Болика.
Он, покачиваясь, проплыл вместе с матерью мимо меня близко,
так что я хорошо посмотрел. Моя мать подталкивала меня, говоря
плачущим голосом:
-- Иди, иди, проводи Болика.
Но я уперся молча, упрямо. Процессия пошла и пошла в
сторону базара, а я только смотрел, пока она не скрылась.
Болик ушел.
