1. Если завтра война

Нас было три друга, три мушкетера, три танкиста, а также --

Чкалов, Байдуков, Беляков. Общим было то, что всех нас бросили

отцы, мы росли при матерях.

БОЛИК КАМИНСКИЙ был самым старшим, и, когда он давал нам

подзатыльники, мы дразнили его "Болямбатым", но любили его мы

безмерно. Это был тоненький, высокий мальчишка с нежным, как у

девочки, лицом. Он смотрел "Чапаева" двадцать пять раз,

"Щорса" -- двадцать, "Если завтра война" -- семнадцать раз,

"Богдана Хмельницкого" -- десять.

Мы все бредили войной, но Болик -- больше всех. Он был

такой воинственный, что мог часами говорить про войну. Даже

игра в шахматы была у него войной: ладья -- пушка, конь --

тачанка, слон -- пулемет, ферзь -- пикирующий бомбардировщик.

В сарае на чердаке у него было оборудовано пулеметное

гнездо, как у Чапая на колокольне. Мы высовывали в слуховое

окно палки и строчили: "Ы-ы-ы-ы!.."

Болик поступил в училище фабрично-заводского обучения --

ФЗО -- и запрезирал было нас, став рабочим классом, но тут

началась подлинная война, его мобилизовали на строительство

оборонительных сооружений, "на окопы", как все говорили тогда,

и он исчез.

ШУРКА КРЫСАН был моим одногодком -- щупленький, юркий,

предприимчивый, невероятно компанейский, за компанию готовый в

огонь и воду. В уличных боевых операциях, которые у нас

регулярно шли между нашим кутком и соседними "кожевниками",

Шурка проявлял чудеса героизма, но и получал же он больше

всех.

Из всех фильмов самым любимым у него был "Если завтра

война", из всех песен -- песня, начинавшаяся этими словами.

Его называли "Шурка Маца", и я прилежно называл его так

тоже, потому что надо же человека как-то называть, но по своей

наивности я понятия не имел, что маца -- это праздничное

еврейское кушанье, я простодушно полагал, что Шурку дразнят

так за то, что он быстро говорит, словно цокает: ца-ца-ца...

И если было что-то на свете, что тогда нас меньше всего

интересовало, то это вопросы нашего происхождения и

национальности. Мы все учились в украинской школе, нашим

родным языком был украинский. Только потом я разобрался, кто

есть кто и что мы гибриды: полуполяк, полуеврей и

полуукраинец. Мы все дружили с соседской девочкой, тоже

безотцовщиной, ее звали Ляля Энгстрем, особенно я ее любил,

только она никак не хотела играть в войну.

Справедливости ради должен сказать, что и меня дразнили,

хотя, правда, и очень редко, но зато оскорбляли до глубины

души. Меня обзывали: "Семерик тру-ту-ту".

2. Листовка

В один прекрасный летний день мы с Шуркой Мацой пошли на

луг купаться. Там было озерцо, называвшееся "Ковбанькой", что

в переводе с куреневского наречия звучит как "Лягушатничек".

По лугу ездили машины, бегали красноармейцы, стояли

накрытые Зелеными ветками зенитки и надувались аэростаты. На

нашей Ковбаньке загорали два красноармейца.

-- А ну, шкеты, уходите, тут опасно, -- сказали они. Мы

обиделись, набычились, но не ушли. Поплыли на другую сторону и

обратно, форся. На обратном пути я устал. Хватал ртом воздух,

бессильно молотил уставшими руками, в глазах стало зеленеть, и

я увидел, как красноармеец на берегу с любопытством смотрит на

меня. Тут я нащупал ногой дно, пошатываясь, вышел на берег,

оглянулся -- Шуркиной головы не было на поверхности.

Красноармеец, как был, в галифе, кинулся в воду, только

волны пошли, вынырнул, волоча позеленевшего Шурку, вынес его,

как котенка, на берег, потряс, чтобы из пуза у Шурки вылилась

вода.

-- Вот же народ, -- сказал он. -- Теперь чешите домой, а то

в милицию отведу.

Тут уж мы чесанули так, что камыши зашумели. Забились в

ямку и стали делиться впечатлениями.

-- Да, -- сказал Шурка, -- он мне помешал, я ведь нырнул и

по дну к берегу шел.

В небе показались самолеты, штук тридцать. Зенитки так и

взвились в небо. От первых выстрелов мы оглохли, и с каждым

выстрелом нас почему-то било мордой о землю. Прятаться на лугу

было решительно некуда. Мы прижались в своей ямке друг к

другу, слыша, как рядом шлепаются не то осколки, не то пули:

"Шпок, шпок, шпок!"

Лежа, как на ладони, под голубым небом, которое резали

ревущие самолеты с черными крестами, я впервые физически

ощутил свою уязвимость, беспомощность жиденького тела, в

которое, как в сгусток киселя, достаточно попасть этому самому

"шпок" -- и...

И самолеты прошли. Ни в них зенитчики не попали, ни они ни

во что не попали. В воздухе замельтешили тысячи белых

листиков. Ветер явно не доносил их до города, они садились

прямо к нам на луг. Мы вскочили и кинулись ловить. Они все

были одинаковы. На них было напечатано большими буквами: "БЕЙ

ЖИДА-ПОЛИТРУКА, ПРОСИТ МОРДА КИРПИЧА".

Маленькими буквами объяснялось, что это пароль для сдачи в

плен. При виде немецкого солдата нужно произнести эти слова

четко и внятно.

"Красноармейцы! -- призывала листовка. -- Красная Армия

разбита, власть жидовско-большевистских комиссаров в России

кончилась. Арестовывайте командиров, комиссаров, бросайте

оружие и переходите в плен. Вас ожидают хорошие условия, и все

вы пойдете по домам, чтобы мирно трудиться. Отправляясь в

плен, имейте при себе смену чистого белья, мыло, котелок и

ложку".

Я почувствовал что-то неладное и обернулся. Шурка сидел в

траве бледный, с перепуганными глазами.

-- Толик, -- сказал он, -- а я же, по-ихнему, жид...