25 Февраля отправился второй поезд, а 27 февраля -- третий,

набранные из тех, кто до конца изголодался, кому нечего было

терять и на кого произвели впечатление слова "хорошо",

"хорошее", "хорошие", повторяющиеся в объявлении пять раз, а

также и этот фантастический вагон с колбасами и ветчиной.

Весь март печатались объяснения огромными буквами:

+------------------------------------------------------------+

| ГЕРМАНИЯ ПРИЗЫВАЕТ ВАС! |

| Поезжайте в прекрасную Германию! |

| 100 000 украинцев работают уже в свободной Германии. |

| А ты? |

+------------------------------------------------------------+

(Там жe, 3 марта 1942 г.)

+------------------------------------------------------------+

| Вы должны радоваться, что можете выехать в Германию. Там|

|вы будете работать вместе с рабочими других европейских|

|стран и тем самым поможете выиграть войну против врагов|

|всего мира -- жидов и большевиков. |

+------------------------------------------------------------+

(Там же, 14 апреля 1942 г.)

Но вот пришли первые письма из Германии, и они произвели

впечатление разорвавшихся снарядов. Из них было вырезано

ножницами почти все, кроме "Здравствуйте" и "До свидания", или

же густо вымазано тушью. Из рук в руки пошло письмо с фразой,

которую цензура не поняла: "Живем прекрасно, как наш Полкан,

разве что чуть хуже".

По домам понесли повестки. Биржа труда помещалась в здании

Художественного института у Сенного базара; это стало второе

проклятое место после Бабьего Яра. Попавшие туда не

возвращались. Там стояли крик и плач, паспорта отбирались, в

них ставился штамп "ДОБРОВОЛЬНО", люди поступали в пересыльный

лагерь, где неделями ждали отправки, а с вокзала под оркестры

отходили поезда один за другим. Ни черта никому не давали,

никакой "горячей еды" в Здолбунове и Перемышле. Бежавшие из

Германии рассказали: отправляют на заводы работать по

двенадцать часов, содержат, как заключенных, платят

смехотворные деньги -- хватает на сигареты.

Другие рассказывали: выводят на специальный рынок, немецкие

хозяева -- бауэры ходят вдоль шеренг, отбирают, смотрят зубы,

щупают мускулы, платят за человека от пяти до двадцати марок и

покупают. Работать в хозяйстве от темна до темна, за малейшую

провинность бьют, убивают, потому что рабы им ничего не стоят,

не то что корова или лошадь, которым живется вдесятеро лучше,

чем рабам. Женщине в Германии, кроме того, верный путь в

наложницы. Ходить со знаком "ОСТ".

Маминой знакомой, учительнице, пришло короткое извещение,

что ее дочь бросилась под поезд. Потом о некоторых сообщали:

трагически погиб.

Весь 1942 год был для Киева и всей Украины годом угона в

рабство.

Повестки разносились ворохами. Кто не являлся,

арестовывали. Шли облавы на базарах, площадях, в кино, в банях

и просто по квартирам. Людей вылавливали, на них охотились,

как некогда на негров в Африке.

Одна женщина на Куреневке отрубила топором палец; другая

вписала себе в паспорт чужих детей и одалживала детей у

соседей, идя на комиссию; подделывали в паспорте год рождения;

натирались щетками, драли кожу и смачивали уксусом или

керосином, чтобы вызвать язвы; давали взятки -- сперва

освобождение от Германии стоило три тысячи рублей, потом цена

поднялась до пятнадцати тысяч. Год, с которого брали, быстро

снизился: с шестнадцати, потом с пятнадцати, неконец, с

четырнадцати лет.

На плакатах, в газетах и приказах Германия называлась

только "прекрасной". Печатались фотоснимки о жизни украинцев в

прекрасной Германии: вот они, солидные, в новых костюмах и

шляпах, с тростями, идут после работы в ресторан, кабаре или

кино, вот молодой парень покупает цветы в немецком цветочном

магазине, чтобы подарить любимой; а вот жена хозяина штопает

ему рубашку, ласковая и заботливая...

Из статьи "РАЗМЫШЛЕНИЯ ПО ПОВОДУ РЕЧИ РЕЙХСМАРШАЛА"

(имеется в виду рейхсмаршал Геринг):

+------------------------------------------------------------+

| "За исключением отдельных писем избалованных маменькиных|

|сынков, которые часто кажутся смешными, на Украину поступает|

|огромное количество писем, в которых наши работники выражают|

|свое удовлетворение. Это те наши украинцы, которые понимают,|

|что война отразилась на продовольственном снабжении|

|Германии, это те наши украинцы, которые смотрят не только в|

|свой горшок... |

| У нас на Украине часто можно было услышать жалобы на то,|

|что Адольф Гитлер забирает людей на работу в Германию. Но и|

|здесь Германия для обеспечения окончательной победы не|

|требует от украинского народа больше жертв, нежели она сама|

|приносит в значительно, значительно больших масштабах. |

| Итак, братья, я хочу поговорить с вами совершенно честно|

|и откровенно. Я стыжусь всех тех, кто бранит Германию. Когда|

|я читал речь Рейхсмаршала, мне было так стыдно, как никогда|

|еще в жизни...". |

+------------------------------------------------------------+

("Новое украинское слово", 11 октября 1942 г, Подпись "И".)

Из писем, целиком изъятых цензурой и впоследствии

обнаруженных в немецких архивах:

+------------------------------------------------------------+

| "...Если кто-нибудь отставал, останавливался или|

|отклонялся в сторону, полицаи стреляли. По дороге в Киев|

|один человек, у которого двое детей, прыгнул из вагона на|

|ходу поезда. Полицаи остановили поезд, догнали беглеца и|

|выстрелами в спину убили его. Под конвоем нас водили в|

|уборную, а за попытку бежать -- расстрел. |

| В бане мы пробыли до 3 часов дня. Здесь я вся дрожала, а|

|под конец едва не теряла сознание. В бане купались вместе и|

|мужчины и женщины. Я горела со стыда. Немцы подходили к|

|голым девушкам, хватали за грудь и били по непристойным|

|местам. Кто хотел, мог зайти и издеваться над нами. Мы --|

|рабы, и с нами можно делать что угодно. Еды, конечно, нет.|

|Надежды на возвращение домой -- тоже никакой". |

| "...Сейчас я нахожусь в 95-ти км от Франции, в предместье|

|города Трир, живу я у хозяина. Как мне здесь, вы сами|

|знаете. У хозяина 17 голов скота. Мне нужно каждый день 2|

|раза вычищать. Пока вычищу, аж тошно мне станет. В животе|

|распухло, так что нельзя и кашлянуть. В свинарнике пять|

|свиней, его тоже надо вычищать. Как чищу, так мне и света не|

|видать за слезами. Затем в комнатах убрать: 16 комнат, и|

|все, что где есть, -- все на мои руки. Целый день не|

|присаживаюсь. Как лягу спать, так не чувствую, куда ночь|

|делась, уже и утро. Хожу, словно побитая... Хозяйка -- как|

|собака. В ней совсем нет женского сердца, только в груди|

|какой-то камень лежит. Сама ничего не делает, лишь кричит|

|как одержимая, аж слюна изо рта катится". |

| "...Когда мы шли, на нас смотрели, как на зверей. Даже|

|дети и те закрывали носы, плевали... |

| Мы стали ждать, чтобы поскорее кто-нибудь купил нас. А|

|Мы, русские девушки, в Германии не так уж дорого стоим -- 5|

|марок на выбор. 7 июля 1945 г. нас купил один фабрикант... В|

|6 часов вечера нас повели есть. Мамочка, у нас свиньи этого|

|не едят, а нам пришлось есть. Сварили борщ из листьев|

|редиски и бросили немного картошки. Хлеба в Германии к обеду|

|не дают. Милая мама, относятся к нам, как к зверям...|

|Кажется мне, что я не вернусь, мамочка". |

+------------------------------------------------------------+

(Сборник "Листи з фашистскоi каторги". Киiв. Украiнске

видавництво полiтичноi лiтератури, 1947. Письма Нины Д-ка.

Кати Пр-н. Нины К-ко, стр. 7-8, 15-16.)

ОТ АВТОРА

Я становлюсь в тупик. Я рассказываю о том, что происходило

со мной самим, о том, что я видел своими глазами, о чем

говорят свидетели и документы, и я перед этим становлюсь в

тупик. Что это? Как это понять?

Диктатура сумеречного идиотизма, террор, Бабьи Яры,

рабовладение -- возврат, какой-то немыслимый,

фантасмагорический возврат к эпохам иродов и неронов. Причем в

размерах, каких еще не было, какие иродам и не снились.

Это было в XX веке, на шестом тысячелетии человеческой

культуры. Это было в век электричества, радио, теории

относительности, завоевания авиацией неба, открытия

телевидения. Это было на самом кануне овладения атомной

энергией и выхода человечества в космос.

Если в XX веке нашей эры ВОЗМОЖНО использование такого

чуда, как авиация, для убийства масс и масс людей, если на

создание смертоубийственных приспособлений мир употребляет

больше усилий, чем на здравоохранение, если ВОЗМОЖНЫ чистой

воды рабовладение и расизм -- а это произошло и продолжает

происходить в мире, -- то действительно с прогрессом дело

обстоит не просто тревожно, но в высшей степени тревожно.

Гитлер раздавлен, фашизм -- нет. Смутные дикарские силы

бурлят в мире, угрожая прорваться. Примитивные, дегенеративные

идеи, как заразные вирусы, живы, и продолжают существовать

четко разработанные методы и системы, как ими заражать

огромные массы. Прогресс науки и техники без прогресса

сознания приводит в таком случае лишь к тому, что рабы не

гонятся, связанные за шеи веревками, но везутся в современных

запломбированных вагонах, что фашист убивает не просто

дубиной, но с использованием совершенного автомата или циклона

"Б".

Я не собираюсь быть оригинальным, и то, что я говорю,

известно. Но я еще раз хочу напомнить о бдительности. Особенно

всем молодым, здоровым и деятельным, которым предназначена эта

книга, я хочу напомнить об ответственности за судьбу

человечества. Товарищи, друзья! Братья и сестры! Дамы и

господа! Отвлекитесь на минуту от своих дел, от своих

развлечений. В мире неблагополучно!

Неблагополучно, если в наш век какая-то кучка дегенератов

может гнать на смерть тьму людей, и эта тьма идет, и сидит, и

ждет своей очереди. Если огромные массы ввергаются в

пожизненное рабство -- и они становятся рабами, ничего не в

состоянии сделать. Если запрещаются, сжигаются и выбрасываются

на помойку книги, сосредоточившие вершины человеческого разума

за много тысяч лет. Если одном небольшом цилиндре заключается

энергия, достаточная для испепеления Нью-Йорка, Москвы, Парижа

или Берлина, и эти цилиндры накопляются, круглосуточно носятся

в воздухе, для чего? Товарищи, друзья, братья и сестры, дамы и

господа! ЦИВИЛИЗАЦИЯ В ОПАСНОСТИ!

БЛАГОСЛОВЕННОЙ ЗЕМЛИ НЕТ

На городской черте у Пущи-Водицы, напротив санатория "Кинь

грусть", стоял массивный столб, вкопанный на века, со стрелой

"DYMER". Эти столбы с немецкими надписями стояли по всей

Украине. Под ним мы положили мой узелок с бельишком и мать

оставила меня, потому что опаздывала на работу в школу.

Опять я ехал на прекрасную, любимую, благословенную землю,

но она выглядела иначе.

Дымерское шоссе, по которому некогда мы с пленным Василием

тащились, как марсиане, теперь было оживленным: ехали машины,

шли люди. У дороги выстроили домик, и у него стояли полицаи.

Всех подходивших крестьян и обменщиков они останавливали.

-- Ой, что же вы забираете! -- отчаянно закричала тетка,

кидаясь от полицая к полицаю. -- Я ж сорок километров несла,

на свои вещи наменяла! Людоньки!

Один понес ее мешок в дежурку, другие уже останавливали

старого деревенского дядьку. Он нес два мешка, спереди

поменьше, сзади побольше, ему велели снять их на землю. Он

молча снял.

-- До побачення, -- иронически сказал полицейский.

Дядька повернулся и так же размеренно, как пришел, не

сказав ни слова, потопал по шоссе обратно.

Это действовал приказ, который строжайше запрещал проносить

по дорогам продуктов больше, чем "необходимо для дневного

пропитания". У стрелы остановился грузовик, на него полезли

люди, я тоже, и вот мы помчались по шоссе через лес, но у меня

не было и намека на то ощущение радости и мира, которое я

когда-то пережил здесь,

Бор продолжали рубить, он зиял большими прогалинами;

навстречу проносились грузовики с прицепами, везя длинные и

ровные, как стрелы, бревна. В селе Петривцы стояли фашисты,

ездили на лошадях. На полях работали люди. Лес у Ирпеня тоже

рубили, и вдоль шоссе лежали штабеля готовых к отправке

бревен.

На речке у Демидова пленные строили мост. Они были

вывалянные в грязи, с обмотанными тряпьем ногами, а честь

босая; одни долбили еще не отогревшуюся землю, таскали

носилки, другие подавали балки, стоя по грудь в ледяной воде.

На обоих берегах на вышках сидели пулеметчики и стояли патрули

с собаками.

В Дымере машина остановилась, все сошли. Немец-шофер собрал

по пятьдесят рублей, деловито пересчитал и поехал куда-то

дальше, а я направился в поле.

Оно было не убрано с прошлого года, тянулись ряды бугорков

невыкопанной и погибшей картошки, полегли и сгнили хлеба. А в

городе в это время был такой голод!..

Все перепуталось на земле.

Мать долго наблюдала, как я худею и паршивею. В поликлинике

наладили рентгеноаппарат, которым проверяли едущих в Германию.

Мать повела меня, добилась, чтобы посмотрели, и у меня

обнаружили признаки начинающегося туберкулеза.

Тогда мать кинулась на базар и стала просить знакомых

колхозников, чтобы взяли меня в село на поправку. За кое-какое

барахло меня согласилась взять одна добрая женщина по фамилии

Гончаренко из деревни Рыкунь, что между Дымером и Литвиновкой.

И так я снова поехал в село.

Я сам очень перепугался. Туберкулез при фашизме -- это уже

смерть. Мне совершенно не хотелось умирать. Мне хотелось все

это пережить и жить долго, до глубокой старости.

Гончаренко приняла меня хорошо, выставила кувшин молока,

блюдце меду, теплый хлеб из печи, и я наелся так, что уже не

лезло, а ощущение жадного голода во рту и в горле не

проходило.

Она задумчиво смотрела, подперев щеку рукой, как я хватаю

куски, и рассказывала, что в селе дело плохо, установили

неслыханные налоги, грозятся повальной реквизицией. Велели

согнать на плац всех коней и коров для ветеринарного осмотра,

а когда согнали -- половину, самых лучших, реквизировали.

Такой осмотр.

-- Ой, шо було, шо було! -- поморщилась она. -- Бабы на

землю падалы, за коров чеплялысь...

Ее корову не взяли, но выдали книжку сдачи молока, и каждый

день она носит большую бутыль в "молочарню", там делают в

книжке отметку. Немец-управляющий разъезжает с полицаем в

пролетке, ни с кем не разговаривает, кроме старосты. В

сельсовете разместилась полиция, Всех молодых переписали для

Германии, и ее дочку Шуру, восемнадцати лет, тоже, а сын Вася

еще мал, четырнадцати нет.

Конечно, с Васей мы сразу нашли общий язык, он показал

гнездо аиста -- прямо у них на сарае, хвостики мин и куски

взрывчатки -- тола.

-- То нема чого байдыкувать, -- сказала его мать, -- берить

торбы на щавель до борщу.

Дикий щавель пробивался уже на полях пышными кустиками. Мы

щипали его яркие, сочные листья, и я не удерживался, клал в

рот, и было вкусно, кисло, так что холодок шел по спине.

Повсюду на поле валялись желтые, как голландский сыр, куски

тола, который разлетелся после взрыва склада боеприпасов.

Щавель для борща мы клали в торбы, а тол для души -- за

пазухи.

Набрав количество, достаточное, по нашему мнению, для

некоторых изменений в этом мире, мы развели костер, набили

толом консервную банку, вставили динамитный запал от гранаты и

швырнули банку в костер. Она там полежала, потом шарахнул

такой взрыв, что заложило уши, а от костра осталась серая

ямка. Мы детально осмотрели произведенные разрушения и

удалились с чувством выполненного долга.

Голопузые дети по-прежнему ползали по Галкиной хате, и

древняя баба, сложенная, как треугольник, толкла что-то в

ступе, а дед хрипел и харкал на печке, Я пошел через поле в

Литвиновку, чтобы их проведать, но лучше бы не ходил.

Галка плакала. Руки ее распухли, все кости ломило от

работы, я подумал, что такими вот, наверно, и были крепостные

при Тарасе Шевченко -- последняя грань нищеты и отчаяния.

"Счастье" Литвиновки было призрачным и быстротечным. Немцы

быстро организовали сельские власти и начали поборы Все, что

молотили и собирали, думая, что для себя, сдавали. На каждый

двор налог баснословный. Галка только за голову хваталась:

надо пахать, нужна лошадь (а где взять?), нужен плуг, борона,

зерно, да засеять столько, что и двум мужикам не под силу.

-- Та я ж у колгоспи ничого того не знала, -- причитала

Галка. -- Я у колгоспи ругалась, мы думалы, шо то горе, а то

ще не горе було. Оцэ -- горе! Погибель наша прийшла, матинко

ридна, дэ ж наши колгоспы?..

-- То вже прийшов Страшный суд, -- бормотала баба, крестясь

над ступой. -- Господи милосердный...

Я подумал, что если бы действительно на свете был бог, то

не молиться ему, а морду побить следовало бы за все, что он

устроил на земле. Только нет бога. Устраивают все люди.

Гончаренко уже с самого утра голосила и причитала над

Шурой, как над покойницей. Она сидела на кровати, покачиваясь,

в черном платке, опухшая, и пела низким, странно

неестественным голосом:

-- Ой, мо-я рид-на-я ды-ты-ноч-ка.,. Ой, я бильше те-бе не

по-ба-чу-у...

Голосили во всех дворах. У сельсовета собрались

полицейские, оркестр пробовал трубы. Мы с Васей шатались как

неприкаянные по -этому рыдающему, вопящему, поющему селу.

Я уже окреп, обветрился. Мы с Васей, как мужчины, возили в

поле навоз, затем пахали, бороновали. Я научился запрягать,

ловко спутывать, быстро ездить верхом. Пиджачок и штаны

выгорели, обтрепались, и я уже ничем не отличался от Васи,

кроме разве одного. Гончаренко кормила нас одинаково, Вася

наедался, я же нет. Жадность к еде постоянно сидела во рту и

горле, просить добавки я стеснялся, и особенно вожделенным

казался мне мед, который Гончаренко хранила в кладовке под

замком и давала не часто.

По хатам пошли полицейские, выгоняя отъезжающих. Это

подстегнуло крики, как масла в огонь подлили. Шура перекинула

через плечо связанные чемодан и кошелку, пошла на площадь, и

мать побежала за ней. Боже мой, что тут творилось! Толклось

все село, выстроили колонну, полицейские закричали: "Рушай!"

-- и грянул оркестр, составленный из инвалидов Женщины

побежали рядом с колонной, визжа, рыдая, кидаясь на шеи своим

дочкам, полицаи отталкивали их, бабы падали на землю; сзади

шли немцы и посмеивались. А оркестр лупил и лупил развеселый

марш, аж волосы у меня дыбом поднялись...

Процессия потащилась через поле на Демидов, и все село

побежало за ней. Я остался.

Оркестр постепенно затих вдали, и вдруг наступила мертвая

тишина. Я медленно пошел в хату и вдруг увидел, что дверь в

кладовку открыта, а замок вместе с ключом лежит на лавке.

Я прошел в хату, посидел под окном, все вздрагивая от

увиденного только что зрелища, потом, как в тумане, поднялся,

отыскал ложку и полез в кладовку.

Бидон был покрыт марлей и клеенкой, я их осторожно

отвернул, стал скрести и есть мед полными ложками. Я давился,

глотал ложку за ложкой, смутно соображая, что надо кончать на

следующей... нет, на следующей... нет, на следующей... что

Гончаренко идет к Демидову и голосит, а я, чистопробная

сволочь по отношению к ней, спасающей меня... Однако мне нужно

есть мед, чтобы не было туберкулеза, -- так я пытался

оправдать свое свинство.

ЧРЕЗМЕРНЫЕ УМНИКИ - ВРАГИ

Маме велели явиться в школу, и она не отказалась, потому

что это охраняло от Германии. С 1 марта была введена

"Arbeitskarte" -- трудовая карточка, ставшая важнее паспорта.

Каждую неделю в ней ставился штамп по месту работы. На улицах

проверяли документы, и всех, у кого не было "арбайтскарте" или

был просрочен штамп, тут же забирали в Германию.

Учителя явились в школу и начали заполнять анкеты. Вперед

выступил один преподаватель, прежде очень тихий и скромный

человек, за которым не числилось никаких грехов, и

громогласно, гордо заявил:

-- Я петлюровец.

Наверно, он думал, что его назначат директором, но прислали

директором другого, у которого, вероятно, было еще больше

заслуг. Стали убирать здание после постоя немцев. Учителя

выгребали навоз, сносили разломанные парты, вставляли фанеру в

окна, потом ходили по дворам и переписывали детей школьного

возраста. До самой весны ни о каких занятиях не могло быть

речи, потому что нечем было топить. Но вот пришла директива

готовиться к началу занятий в первых четырех классах,

охватывая детей до одиннадцати лет, дети же старше

направляются работать.

+------------------------------------------------------------+

| "Число учительских сил для проведения сокращенного|

|обучения нужно ограничивать... Все учрежденные большевиками|

|органы школьного контроля и учителя старших классов|

|увольняются... Учителя, которые как-либо сотрудничали с КП,|

|увольняются. Пенсии не выплачиваются. |

| Употреблять существовавшие при большевистском режиме|

|учебные планы, учебники, ученические и преподавательские|

|библиотеки, а также политически тенденциозные учебные|

|пособия (фильмы, карты, картины и т. п.) запрещено, предметы|

|эти необходимо взять под охрану. Пока не появятся новые|

|учебные планы и учебники, вводится свободное обучение. Оно|

|ограничивается чтением, письмом, счетом, физкультурой,|

|играми, производственным и ручным трудом. Язык обучения|

|украинский или, соответственно, польский. Русский язык|

|преподавать более не следует". |

+------------------------------------------------------------+

(Из директивы рейхскомиссара Украины всем генерал- и

гебитскомиссарам об условиях открытия начальных школ от