1941 Году. Теперь его заняло гестапо. За величественным

фасадом находились отлично оборудованные следовательские

кабинеты, а во дворе, скрытая от любопытных глаз, -- каменная

тюрьма, соединенная с главным зданием переходами.

Давыдов был рядовым в 37-й армии, он попал в плен у деревни

Борщи, прошел Дарницкий лагерь и несколько других и бежал под

Житомиром. У него в Киеве был знакомый врач, связанный с

партизанами в Иванковском районе, куда он отправлял

медикаменты, Давыдов должен был отправиться с медикаментами в

Иванков, когда произошел этот нелепый арест.

Осталось неизвестным, что и откуда знал Пузенко, но

Давыдова поместили в самую страшную, так называемую

"жидовскую" камеру, как селедками набитую людьми, ожидавшими

отправки в Бабий Яр. Давыдов понял, что дело его почти

безнадежно.

Его вызвали на допрос и потребовали рассказать, что он

знает о партизанах, а также правда ли, что он еврей.

Давыдов стал кричать, что никакой он не еврей и никакой не

партизан, а Пузенко сводит с ним личные счеты. Его провели на

комиссию, где немецкие врачи обследовали его на предмет

еврейских признаков, но дали отрицательное заключение. Тем не

менее его отвели обратно в ту страшную камеру, потому что

выпускать оттуда было не принято. Это как конвейер; попал --

катись, обратного хода нет.

Людей из камеры уводили, и они не возвращались, а Давыдов

все сидел. Наконец, когда осталось десять человек, их вывели

во двор, где стояла машина, которую они сразу узнали.

Это была одна из душегубок, известных всему Киеву,

"газенваген", как называли ее немцы. Она представляла собой

что-то вроде нынешних автомобилей-холодильников. Кузов был без

окон, обшит доской-вагонкой, покрашен в темный цвет, сзади

имелась двустворчатая герметическая дверь, внутри кузов был

выстелен железом, на полу -- съемная решетка. Десять мужчин

разместились просторно, и к ним подсоединили еще девушку,

очень красивую еврейку из Польши.

Они все стали на решетку, держась за стены, двери за ними

закрыли и так, в полной темноте, куда-то повезли.

Давыдов понимал, что сейчас они приедут в Бабий Яр, но не

увидят его, потому что через отверстие у кабины водителя будет

пущен газ.

Смертники не разговаривали, а ждали лишь этого момента,

чтобы попрощаться.

Но машина все ехала, качалась, приостанавливалась,

трогалась и вот, кажется, совсем остановилась. Залязгала

дверь, из нее брызнул свет -- и голос:

-- Выходи!

Они торопливо, глотая воздух, вышли, по привычке стали в

ряд. Вокруг были колючие заграждения, вышки, разные строения.

Эсэсовцы и полиция.

Подошел здоровый, ладно сложенный русский парень в папахе,

в галифе и блестящих сапогах (потом узнали, что это бригадир

Владимир Быстров), в руках у него была палка, и он с размаху

ударил каждого по голове:

-- Это вам посвящение! Слушай команду. На зарядку шагом

марш! Бегом!.. Стой!.. Кругом!.. Ложись!.. Встать!.. Гусиным

шагом марш!.. Рыбьим шагом!..

Полицейские бросились на заключенных, посыпались удары

палками, сапогами, крик и ругань. Оказалось, что "гусиным

шагом" -- это надо идти на корточках, вытянув руки вперед, а

"рыбьим" -- ползти на животе, извиваясь, заложив руки за

спину. (Узнали также потом, что такая зарядка делалась для

всех новичков, чтобы их ошарашить; били на совесть, палки

ломались на спинах, охрана вырезала новые.)

Доползли до огороженного пространства внутри лагеря, там

опять выстроились, и сотник по фамилии Курибко прочитал

следующую мораль:

-- Вот. Знайте, куда вы попали. Это Бабий Яр. Разница между

курортом и лагерем ясна? Размещаетесь по землянкам, будете

работать. Кто будет работать плохо, нарушит режим или

попытается бежать, пусть пеняет на себя.

Девушку отделили и отправили на женскую половину лагеря,

мужчин повели в землянку.

Землянки тянулись в два ряда: обычные землянки,

бригадирская, "жидовская", "больничная". Та, в которую привели

Давыдова, была обыкновенным блиндажом без окон, с единственной

дверью и рядами двухэтажных нар; пол был земляной, в дальнем

конце плита, под потолком тусклая лампочка, дух был тяжкий,

как в берлоге. Каждому определили место, и лагерная жизнь

началась.

Позже Давыдов думал, почему немцы не включили газ или не

расстреляли сразу, но дали отсрочку, поместив в этот странный

лагерь. Зачем он вообще существовал? Объяснение, пожалуй,

одно. К своей системе Освенцимов, Бухенвальдов и Дахау немцы

приходили не сразу, они экспериментировали. Они начинали с

того, что просто расстреливали, но потом, будучи людьми

хозяйственными и педантичными, нащупывали форму этих "фабрик

смерти", где, прежде чем убить людей, из них извлекалась еще

какая-то польза.

Овраг с ежедневными расстрелами продолжал функционировать

нормально. Убивались такие враги, которых сажать в лагерь --

только беспокойство. Их привозили, гнали в овраг по тропке,

клали на землю под обрывом и строчили из автоматов. Почти все

что-то кричали, но издали нельзя было разобрать. Потом обрыв

подрывали, чтобы засыпать трупы, и так перемещались все дальше

вдоль обрыва. На раненых не тратили патронов, но просто

добивали их лопатами.

Однако некоторых вроде Давыдова, особенно тех, кто выглядел

поздоровее, а вина была сомнительной, помещали сперва в лагерь

над оврагом, который выстроили к весне 1942 года, и здесь при

экзекуциях и самом образе лагерной жизни происходил

естественный отбор. Немцы не спешили расстреливать тех, что

выживали; они знали, что это от них никогда не уйдет.

Итак, каждый день в половине шестого утра раздавались удары

по рельсу. Заключенные быстро-быстро, за каких-нибудь полторы

минуты одевались и под крики бригадиров валили из всех

землянок -- заросшие, костлявые, звероподобные, быстро

строились, пересчитывались, и следовала команда: "Шагом марш,

с песней!"

Именно так. Без песни в лагере шагу не делали. Полицаи

требовали петь народные "Распрягайте, хлопцы, коней", "Ой, ты,

Галю, Галю молодая" или, солдатскую "Соловей-пташечка,

канареечка жалобно поет", а особенно любили "Дуня -- я, Дуня

-- я, Дуня ягодка моя". Бригадир сам выкрикивал похабные

куплеты, а вся колонна подхватывала припев. Были случаи, когда

колонна, озлобившись, запевала "Катюшу", тогда начиналось

побоище.

Так с песнями выползали на центральный плац -- в очередь за

завтраком, получали по ломтику эрзац-хлеба и два стакана кофе,

вернее, какой-то остывшей мутной воды.

Я спрашивал у Давыдова: а во что получали? Нужна ведь

какая-то посуда? Он говорил: у кого был котелок, кто на

помойке достал консервную банку, и потом многие ведь умирали,

посуда переходила по наследству.

После завтрака опять с песнями разводились на работу

бригадами по двадцать человек. Что это была за работа?

Вот слушайте и вообразите.