4. Путь образования и путь разрушения форм

Всякая сложная, развивающаяся система представляет цепь группировок, не одинаковых, с одной стороны, по своей относительной древности, с другой — по своей связности и устойчивости. Исторически это некоторый ряд последовательных наслоений: одни образовались раньше, другие — позже, «налагаясь» на них в организационном смысле. Что касается их прочности, то, без сомнения, в каждом отдельном случае она зависит от всей суммы условий, под влиянием которых группировка создалась; и потому более поздняя по происхождению может иногда оказаться устойчивее другой, раньше возникшей, как и наоборот. Но эти два случая не одинаково типичны: здесь есть некоторая общая тектологическая тенденция, легко выясняемая самым простым анализом.

Развитие всякой группировки регулируется механизмом подбора, причем действует он непрерывно, во все время ее существования. Другими словами, непрерывно идет в ней процесс устранения менее устойчивых связей, менее прочно объединенных с ней элементов и закрепления более устойчивых комбинаций. Таким образом, поскольку группировка удерживается и поддерживается в системе, она дол­ж­на делаться все устойчивее, все прочнее. Следовательно, при прочих равных условиях группировки более раннего происхождения должны являться и более «упроченными», более стойкими по отношению к разрушающим воздействиям, чем образовавшиеся позже.

Таков первый вывод из схемы «исторических наслоений». По существу своему он одинаково относится ко всем организационным формам. Но наиболее близкое к нам и пока наиболее широкое поле его применений — это область жизни вообще, психической и социальной в частности.

Пусть на систему — организм, психику, коллектив — действует разрушительное влияние. Когда оно имеет неравномерный характер, например направлено специально на ту или иную часть, орган, функцию системы, то закономерность, нами указанная, может быть незаметна для наблюдения: тогда разрушаются в первую очередь нередко и самые прочные группировки. Но при достаточной равномерности дезорганизующих влияний, когда они одновременно и параллельно захватывают всю систему, последовательность выступает ясно: первыми расстраиваются, распадаются группировки позд­нейшего происхождения — процесс идет как бы послойно, путь разрушения сокращенно повторяет в обратном порядке путь образования системы.

В элементарно-грубой форме это можно заметить на резких, хотя бы и кратковременных потрясениях жизни. Так, если подавление деятельности сердца каким-нибудь «шоком» вызывает общее ослабление клеточного дыхания и питания во всем организме, то центры сознания парализуются раньше рефлекторных вообще, а упорнее всего действуют центры растительных функций, хотя бы с пониженной энергией: обычная картина обморока. Но самую наглядную иллюстрацию дает естественная старость. В ней общий упадок жизненных процессов идет, как отмечено народной мудростью, по направлению к детству. Крушение памяти начинается с материала последних периодов жизни: недавнее забывается всего быстрее, между тем как воспоминания прошлого еще весьма живы, — и по мере их угасания обнаруживается особенная стойкость наиболее отдаленных циклов; дольше всего держатся воспоминания детства¹. Благодаря этому нередко прежний свободный мыслитель, материалист, атеист возвращается к давно пережитой религиозности; и она притом становится все более наивной, механичной, «детской». При быстром умирании такой путь иногда проходится в несколько часов, и даже меньше, давая поучительный пример обращения закоренелого вольнодумца к богу. Бывали случаи, что старики, в детстве потерявшие мать, умирали со словом «мама», первым словом ребенка, на устах².

Из числа «растительных» функций в обычном старческом упадке раньше всего угасают половые — позже всего выступившие в жизни организма; и при этом их генеративная сторона, т. е. функция собственно зарождения, расстраивается раньше эмоционально-моторной, т. е. лично-половой, — порядок опять обратный тому, какой наблюдается в росте организма.

Аналогичным образом когда общественная организация в неблагоприятной среде подвергается разложению, например революционная партия приходит в упадок под гнетом глухой реакции, — то процесс в общем захватывает раньше всего ее позднейшие наслоения: отпадают больше недавние члены партии, разваливаются новейшие ячейки; при вынужденном пересмотре партийных доктрин легче всего при прочих равных, конечно, условиях отбрасываются наиболее недавние, наименее «установившиеся» их элементы; и тактика вообще обнаруживает меньше прочности, чем программа, которая лежит исторически глубже ее.

Нет никакого основания сомневаться, что схема относительной устойчивости исторических наслоений применима и ко всем системам «неорганического» мира. Только слишком непривычно для современного мышления рассматривать их как организованные системы и слишком редко известна их история.

Так, в геологической системе «земная кора», взятой как ряд наслоений, древнейшие формации, поскольку они сохранились, в общем более прочны и устойчивы под действием разрушительных или деформирующих сил — давлений и растяжений со стороны внутренних тектонических агентов, также активностей воды, воздуха, механических и химических и т. п. Во всякой звезде наиболее консервативную часть должно представлять ее древнейшее ядро с его мириадами тысячелетий складывавшимися структурными отношениями. А когда будет выяснена история атомов, то с уверенностью можно предсказать, наиболее нестойкими окажутся в них позже всего создавшиеся группировки, наиболее непрочно связанными с целым позже всего присоединенные элементы энергии. Уже теперь известно, что всего более склонны к распаду атомы наиболее тяжелые, т. е., по всему судя, прошедшие наибольшее количество усложнений и обладающие в своей структуре, кроме древнейших группировок, еще другими, более недавними.

Надо заметить, что вообще при огромной сложности явлений, — а при достаточном анализе все они неизмеримо сложны, — тектологическая тенденция должна очень часто ускользать от поверхностного наблюдения: видимые факты могут не соответствовать ей. Но и тогда схема сохраняет научное значение: она вынуждает ставить вопрос о силах, извративших или замаскировавших постоянную тенденцию. Так, схема тяготения не только не отпадает в тех случаях, когда падение тел кажется неуловимым или неправильным или заменяется полетом кверху, — но, напротив, именно тогда она особенно важна, так как ставит задачу и дает основу для исследования.

С той же схемой исторических наслоений находится в связи еще один закон, сформулированный пока для биологии. Он таков: «онтогенезис» сокращенно повторяет «филогенезис», индивидуальная эволюция — видовую. Для фактов — это лишь весьма приблизительное выражение, для тенденции — точное. Легко представить его как необходимый вывод из схемы наслоений.

Пусть некоторый вид животных или растительных организмов приобретает в ряду поколений сначала приспособление А, потом другое — В. Каждое приспособление определяется, конечно, всей суммой внешних и внутренних отношений организма, при которых оно создается. Если применить это к приспособлению В, то окажется, что в сумму условий его образования входила уже существовавшая системная группировка В и что она была в той или иной мере одним из организационно определивших его моментов. Естественно и понятно, что в онтогенезисе последующих поколений в числе определяющих моментов группировки В так же имеется А: одинаковые результаты — от одинаковых причин. Другими словами, и в он­то­генезисе группировке В типически должна предшествовать А; — в чем и заключается вся эта закономерность.

Если дело обстоит иначе, то с полным основанием можно предполагать и следует искать каких-либо специальных изменяющих влияний.

По таким же соображениям приходится ожидать, что развитие отдельной личности схематически повторяет общий ход развития личности в истории общества. Наблюдения это подтверждают. В психологии первых лет жизни человека улавливается много черт своеобразной безличности и наивного коммунизма, сближающих ребенка с первобытным дикарем; а специфический детский язык представляет много сходства с первобытными зародышами языка, насколько о них можно судить по данным и выводам современной сравнительной филологии¹. В дальнейшем развитии ребенка обычно выступает в мышлении религиозная окраска, а в практике — моменты властности и покорности с преобладанием того или другого, смотря по семейным условиям: фаза, соответствующая авторитарным формациям социальной жизни. Позже выступает обостренное создание своего «Я», нередко в боевом противоположении окружающей среде; фаза индивидуалистическая. Еще позже — если развитие доходит до нее — фаза социального идеализма, дух коллективизма. Таков, в общем, и был исторический путь человечества.

Психическая старость современного человека чаще всего проходит такие же стадии в обратном порядке согласно первому выводу схемы исторических наслоений: стадию обостренного эгоизма, авторитарной властности или религиозной покорности и стадию обезличения в конечном упадке.

Надо заметить, что схема онтогенезиса — филогенезиса относится отнюдь не только к биологическим индивидуумам в общепринятом значении этого слова. Профессор Н. Н. Ланге, экспериментально исследовавший процесс восприятия, с полным основанием проводил параллель между развертыванием отдельного акта восп­рия­тия в сотых долях секунды и развитием соответственного рода восприятий в сотнях миллионах лет биогенезиса. На различных ступенях лестницы живых существ он находил гомологии фазам отдельного восприятия: первичному «толчку в сознании» неопределенному ощущению, выше которого не поднимается восприятие у простейших одноклеточных организмов, насколько можно судить по их строению, — и по следующим ступеням дифференциации восприя­тия, зависящим от постепенного дифференцирования органов чувств (работа «Теории перцепции и волевого внимания»). Едва ли можно сомневаться, что такие же параллели обнаружатся при точном исследовании для других жизненных функций, физиологических и психических.

Закон онтогенезиса удается пока применять только к явлениям жизни с точки зрения биологических и социальных наук. Дело в том, что он предполагает повторение форм путем размножения, — условие, до сих пор наблюдаемое почти исключительно в области жизненных процессов. Но почти исключительно: уже есть указания на аналогичные факты в мире кристаллов и родственных им жидких образований; да и не только там: я приводил пример с каплей воды, размножающейся в пересыщенной влагой атмосфере. История «мертвых» вещей еще слишком мало известна, а привычка смотреть на них как на «неорганизованные» еще слишком сильно задерживает тектологическое исследование. Но, видя бесчисленные повторения одних и тех же моделей в неорганической природе, трудно признать сколько-нибудь вероятным, чтобы в их создании не участвовали моменты, тектологически подобные размножению. А если это окажется так, то и закон онтогенезиса найдет применение на бесконечном поле неорганической природы, раскрывая многие тайны ее творчества. Природа едина — в великом и малом, в живом и мертвом.

ПРИЛОЖЕНИЯ

Приложение I

КРИЗИСЫ НЕРВНО-ПСИХИЧЕСКИХ СИСТЕМ

а) Рефлексы, пластические, привычные реакции

Нервно-психическая система представляет неограниченно-развер­ты­вающееся поле организационных актов, и, следовательно, кризисов. Это зависит от ее назначения, как эгрессивного комплекса организующих приспособлений жизненного целого организма. Все нервно-психические реакции, в своей основе, являются двигательными реакциями, т. е., изменяющими отношения организма к его среде; а тенденция этих изменений, конечно, тектологически-положи­тель­ная, т. е., организующая; в этом весь объективный смысл нервно-психических процессов. То обстоятельство, что отдельные реакции могут быть жизненно-неудачны, приводит к дезорганизации, ничего не меняет в нашем определении: всякая реальная тенденция может быть парализована реальными условиями; но, разумеется, двигательные реакции вырабатываются и сохраняются постольку, пос­кольку они жизненно-полезны, организационно-удачны.

Элементарная нервно-психическая реакция есть простой рефлекс одноклеточных организмов, и вообще клеток. Она протекает по об­щему типу организационных актов. Ее исходный пункт, «раз­дра­же­ние», имеет неопределенно-конъюгационный характер: в жизненный процесс клетки вступают какие-то внешние активности, прорвавшие тектологическую его границу. Далее следуют внутренние перегруппировки, в которых собственные активности клетки комбинируются с этими внешними, и совершается подбор этих новых комбинаций. Перегруппировки обусловливают путем химических и молекулярно-физических изменений, в частности, относящихся к коллоидальному состоянию протоплазмы, те перемещения частей клетки, которые и представляют собственно-двигательную сторону рефлекса. В результате, клетка либо овладевает доступным ей материалом «полезных» активностей, например, заглатывает питательную частицу, либо тектологически разъединяется с источником «вредных», разрушительных активностей — удаляется от него или отбрасывает его. Это ведет к системной консолидации: клетка «успокаивается» в своем новом состоянии.

В многоклеточных организмах, с обособленной нервной системой, даже простейший рефлекс гораздо сложнее. Аппарат такого рефлекса образован не одной клеткой, а цепью из нескольких, тесно связанных между собой, последовательно являющихся одна для другой раздражителями. Первое звено этой цепи — чувствительная периферическая клетка, последнее — мускульное волокно или железистая клетка; промежуточные звенья — клетки нервно-цент­ровые, с их своеобразными отростками — нервными волокнами, частями, дифференцированными в качестве проводников. Получает­ся, следовательно, цепь элементарных клеточных рефлексов: клетка А реагирует на внешнее раздражение и своей реакцией раздражает клетку В, та — клетку С, до конечной реакции, уже изменяющей отношения организма с внешней средой, например, удаляющей его от источника вредного раздражения. При этом, конечно, совершенно не важно, сопровождаются ли промежуточные звенья реакции заметными перемещениями частей соответственных клеток, например, сократительными процессами в разветвлениях «дендритов», или не сопровождаются, электрохимическая и коллоидальная сторона реакции, т. е. ее основа, все равно налицо. Чрезвычайно часто реакция вся и не выходит из этих пределов, не достигает конечной фазы — мускульного сокращения, остается «неполной». По природе своей и такая неполная реакция есть двигательная; ей соответствуют «психомоторные» факты сознания: стремление, двигательное представление, сущность которых — незавершенное, недостаточное или подавленное усилие.

У высших организмов даже сравнительно простые рефлексы захватывают тысячи взаимно связанных нейронных цепей, и завершаются сокращением тысяч мускульных волокон. Но опять-таки, это количественное усложнение не меняет еще тектологического типа реакций.

Чем проще такой рефлекс, тем резче в нем выступают две основные черты: стихийный автоматизм и слабость различения, т. е., неизбежность реакции при наличности известных условий и точность ее повторения, с одной стороны, возможность ее возникновения при весьма разнообразных раздражителях — с другой. Так, рефлекс от­дергивания руки или ноги происходит почти одинаково каждый раз, как налицо оказывается достаточно сильное воздействие, и притом безразлично, будет ли это, например, укол, ушиб, по­рез или ожог или электрический разряд: активности самого несходного характера. Общим является, конечно, то, что все эти влияния «вредные», т. е., биологически-дезорганизугощие. Только сила рефлекса, т. е. энергия мускульного сокращения, изменяется более значительно, но все же далеко не в такой мере, какая соответствовала бы различиям в силе раздражения.

Но с силой рефлекса неразрывно связан другой момент, уже не только количественного характера, а именно распространенность рефлекса, одновременное участие в нем более узкого или более широкого круга моторных приспособлений. Так, неожиданный укол руки при незначительной его силе вызывает лишь невольное отдергивание этой руки; при уколе несколько более сильном наблюдается также сочувственное движение другой руки; еще более сильный обусловливает вздрагивание всего корпуса; на дальнейшей ступени интенсивности, раздражение порождает голосовой рефлекс — человек вскрикивает; а особенно сильное обусловливает резкое движение всего тела — человек бросается в противоположную сторону. Интенсивное раздражение прорывает тектологические границы между соседними рефлекторными механизмами в центральном нервном аппарате, — возбуждение «иррадиирует» с одних на другие. Каждый такой прорыв устанавливает на время, хотя бы очень короткое, прямую конъюгационную связь смежных механизмов, и ведет, конечно, к некоторым структурным их изменениям, которые регулируются процессами подбора. И вот, здесь обнаруживаются две организационные тенденции, резко расходящиеся, но обе огромного биологического значения.

Рефлексы, выработанные в ряду тысяч, миллионов поколений непрерывным действием подбора, отличаются величайшей, хотя и чисто стихийной целесообразностью. Целесообразность эта неразрывно связана с автоматической точностью повторения, и неизбежно в той или иной мере нарушается структурными изменениями рефлекторных механизмов. Кроме того, эти конъюгационные изменения всегда соединяются с некоторой лишней растратой активностей, с нарушением той максимальной экономии, к которой тяготеет развитие жизненных реакций, и которая является существенным моментом их целесообразности. Таким образом, структурные изменения, порождаемые конъюгациями рефлексов, в известных отношениях биологически вредны; и организационный прогресс должен сводить их к минимум: тенденция к механической устойчивости рефлексов, к точному автоматизму их повторений.

Но это только одна сторона дела. Стихийная целесообразность по самой своей природе очень ограничена и сохраняется на деле лишь постольку, поскольку среда организма не изменяется: автоматически — точные повторения одних и тех же реакций пригодны только при достаточно точном повторении тех условий, которыми они вызываются. Чем более изменчива среда, тем чаще прежние рефлексы должны оказываться неподходящими или хотя бы недостаточными. Стоит только представить, какое несоответствие между выработанными реакциями и обстановкой должно получиться, например, у степных жителей, вынужденных переселиться в гористую и лесистую область. Да и помимо того, реакция, пригодная при одних определенных условиях, хотя бы и наиболее обычных для данной среды, все же и в ее рамках иногда становится вредной, даже роковой для организма. Так, рефлекторный крик, вырывающийся у ребенка при виде опасности, есть, вообще говоря, целесообразное приспособление, так как привлекает родителей на помощь ребенку; но он же влечет за собой гибель ребенка, выдавая его присутствие зверю-хищнику, если родители находятся слишком далеко, или не в силах помочь. Тут обнаруживается другая сторона организационной целесообразности: она требует изменений в реакциях, соответствующих изменениям условий. Отсюда тенденция к гибкости реакций, их «пластичности», как всего лучше ее обозначить¹.

Обе тенденции жизненно-необходимы, и в то же время явно антагонистичны. Это противоречие разрешается в процессе развития тем, что они постоянно комбинируются, одновременно и ограничивая, и дополняя друг друга, вроде того соотношения, какое существует между положительным и отрицательным подбором.

Пластичность реакций лишь в очень слабой степени может достигаться непосредственными изменениями структуры отдельных рефлекторных механизмов действием изменяющихся внешних раздражений. Такие изменения, конечно, происходят, и естественный подбор их ведет к выработке новых реакций, но таким темпом, каким вообще идет развитие видов. В жизни отдельного организма подбор этих изменений успевает дать разве самые минимальные результаты, потому что только случайно и чрезвычайно редко непосредственно вызванное таким путем изменение может оказываться жизненноцелесообразным, пригодным для положительного подбора. Для нас важен вопрос не об этой стихийной, видовой пластичности реакций, а о той индивидуальной, которая развертывается в пределах жизни отдельного организма. Она основывается всецело на комбинировании рефлексов.

Как мы видели, такое комбинирование нередко порождается простым «распространением» рефлекса, иррадиацией необычно силь­ного возбуждения с его механизма на соседние. И здесь удачное со­четание все же получается лишь сравнительно случайно. Пример — соединение рефлекторного бегства от опасности с рефлекторным криком, который служит призывом других людей на помощь. В огромном же большинстве случаев иррадиация приводит к бесплодной растрате нервно-мускульной энергии; таково, например, вздрагивание всего тела, присоединяющееся к рефлексу отдергивания руки, различные судорожные движения, осложняющие необычно большое усилие, и т. п. Вообще, само по себе распространение рефлекса — недостаточная основа для целесообразной пластичности.

Комбинирование может являться также результатом одновременного самостоятельного возникновения разных реакций, благодаря одновременности различных раздражений. Так, если сильный толчок в грудь причиняет боль, и вместе с тем нарушает равновесие тела, то ответный рефлекс, естественно, получается двойной: на боль человек реагирует, например, отступлением в противоположную сторону, а на ощущение потери равновесия — выбрасыванием рук и наклонением верхней части стана в сторону толчка. Толчок болезненный, но не нарушающий равновесия (положим, от колющего орудия) вызвал бы только первую реакцию; не болезненный, нарушающий равновесие (сильный, но распределяющийся на большую поверхность) — только вторую. Легко видеть, что два рефлекса здесь частью гармонируют между собой, частью находятся во взаимном противоречии: отступление в сторону, противоположную толчку, облегчает восстановление равновесия; но движение рук и стана в сторону толчка увеличивает опасность вредного воздействия. Совместное выступление обоих рефлексов обуславливает, конечно, процессы подбора, направленные к их взаимному приспособлению, организационному согласованию; и поскольку эта комбинация повторяется вновь и вновь, постольку согласование должно достигаться в большей и большей степени: из двух реакций формируется третья, специально соответствующая сложному раздражению данного характера.

Однако и этот путь развития отличается все той же стихийнос­тью и расточительностью затрат энергии. В течение жизни отдельного организма он способен дать новые реакции лишь для многократно повторяющихся сочетаний внешних условий и притом так, что начальная несогласованность комбинируемых рефлексов, хотя и уменьшаясь с каждым повторением, успевает принести свой вред; а иногда она оказывается даже гибельной. Той пластичности, при которой реакция, жизненно-целесообразная, вырабатывается для нового комплекса условий, здесь совершенно нет.

Она и вообще невозможна там, где комбинируются полные, реально завершающиеся реакции: вся начальная нецелесообразность комбинации неизбежно проявляется на деле, и с тем большей силой, чем энергичнее организм реагирует, чем больше нервно-мус­кульных активностей он затрачивает. Пластичность достигается на основе комбинирования неполных, незавершенных реакций.

Неполная реакция характеризуется тем, что возбуждение, распространяясь по цепи нейронов, оказывается недостаточным, чтобы пройти ее до конца и вызвать собственно двигательный акт. Оно того же рода, как и при полной реакции, — обусловливает, следовательно, такие же изменения в центральных нейронах, лишь в более слабой степени. Источником неполных реакций являются либо внешние раздражения, не достигающие известного уровня си­лы, либо центральные, т. е., иррадиирующие с возбужденных нейронов, или же исходящие из химических процессов ассимиляции в нервных центрах. Психологически, тут имеется либо «вос­приятие» (когда раздражение идет извне), либо только «чувственное представление» (когда оно возникает центральным путем); а за этим следует «стремление» или «двигательное представление», — первое в меньшей, второе в большей степени ослабленный волевой комплекс; они выражают поток иннервации от центра к мускульным волокнам или железистым клеткам, более значительный или менее значительный, но не достаточный для конечного эффекта¹.

Незавершенность реакции может являться, по крайней мере, у высших организмов, результатом не только относительно малой величины раздражения, но и специальной «задержки» реакции в центральном нервном аппарате. В одних случаях возбуждение, как бы отклоняясь от прямого пути, и направляясь по связям наименьшего сопротивления в самих нервных центрах, настолько растрачивается, что его не хватает для полной реакции; в других оно, затрагивая особые, «задерживающие» группы нейронов, вызывает с их стороны особые подавляющие импульсы, иннервацию, парализующую ход первоначального возбуждения. Это — специально выработанное приспособление против опасного при известных условиях автоматизма реакций, ведущего к «непоправимым» движениям.

В общем, как это вполне естественно и понятно, неполная реакция соответствует неполной сумме условий, нормально вызывающих полную реакцию. Так, раздражение может быть недостаточным не только количественно, в смысле интенсивности, но и качественно. Например, у собаки определенное сложное раздражение — вид мяса вместе с его запахом — вызывает хватательные движения головы и челюстей, отделение слюны и желудочного сока. Налицо имеется зрительная сторона раздражения, но нет обонятельной, — хорошо нарисованный кусок мяса. Тогда у собаки является «пред­ставление» о мясе, «стремление» схватить его, — но оно не достигает степени полной реакции. Некоторая часть моторных и секреторных ее элементов часто даже осуществляется при этом, — собака приближает голову к изображению, у нее текут слюнки, и т. п.; но другие части внешнего комплекса отсутствуют, — они представлены лишь в ослабленном возбуждении центральных нейронов. Такое же значение может иметь всякая иная неполнота внешних условий реакции, а также и внутренних, например, ослабление или нарушение обычных функций организма.

Неполная реакция отнюдь не должна рассматриваться просто как неудавшаяся, т. е., как нечто бесполезное, не нужное для организма. В массе случаев она играет роль необходимой подготовки полной реакции, даже ее начальной фазы. Пусть первобытный дикарь охотник видит приближающегося зверя. Это зрительное раздражение вызывает определенную, выработанную реакцию борьбы; но пока зверь не близко, оптический образ на сетчатке меньше той величины, при которой реакция разражается полностью, дело не идет дальше возбуждения центрального аппарата: двигательного представления о борьбе, стремления к ней. По мере того как оптический образ зверя растет, т. е., раздражение усиливается, реакция нарастает, приближаясь к полной: двигательное представление ярче и отчетливее, стремление сильнее; затем некоторые части комплекса, действий уже реализуются: рука сжимает дубину и поднимает ее над головой, ноги сильнее упираются в землю, стан отгибается назад, грудь сильнее вдыхает воздух; следовательно, усилившийся поток иннервации уже достигает мускульной периферии, но только не по всей линии, не в полной мере. Механизм постепенно приводится в практическую готовность; необходимая затрата энергии раскладывается на некоторый промежуток времени, в течение которого она успевает также, в большей или меньшей степени, пополняться непрерывно идущим в организме усвоением; частичная иннервация ослабляет сопротивление путей для последующего момента полной иннервации. Жизненные выгоды такого хода дела ог­ромны и очевидны.

Затем, самый процесс выработки реакции, взаимного подбора ее элементов, их согласования продолжается и тогда, когда она воспроизводится, как неполная. При этом избегается и атрофия ее механизма от долгого неупотребления: нефункционирующие аппараты организма вообще слабеют и приходят в упадок, потому что другие, действующие приспособления отнимают наибольшую долю ас­си­милируемой материи и энергии.

Но для нашей задачи особенно важно вот что. Неполная реакция может конъюгировать с другими, тоже неполными, а иногда и полными реакциями. Возбуждение, недостаточное для двигательного эффекта, в огромной массе случаев достаточно для того, чтобы распространяться по отросткам нейронов на смежные реактивные аппараты, устанавливая с ними конъюгационную связь. И надо заметить, что чем сложнее нервно-психическая система, чем выше ступень ее развития, тем сравнительно меньше в ней сопротивления таким «ассоциирующим» процессам, тем легче неполные реакции конъюгируют между собой. А в результате происходит формирование новых, усложненных реакций на основе взаимоприспособления прежних, более простых. Эти новые реакции, в свою очередь, способны, при соответственных условиях, развертываться в полные. Здесь и лежит тот путь, на котором достигается пластичность нервно-психического механизма реакций.

Пусть определенной сумме внешних условий А соответствует полная реакция RA, и другой сумме внешних условий В — реакция RB. В известный момент имеются налицо и те, и другие условия, но в неполном виде; обозначим их a и b. Они, следовательно, вызывают и ту и другую реакцию, но в ослабленной степени и незавершенными; выразим это знаками rА и rВ. Возникая одновременно в центральном нервном аппарате, иррадиируя, так сказать, навстречу друг другу, они тем легче вступают в конъюгационную связь между собой. У высших организмов для этого приспособлена особая область нервных центров, кора головного мозга, нейроны которой принимают участие во всякой сколько-нибудь значительной неполной реакции, а сопротивление на ассоциативных путях относительно наименьшее. Конъюгируя, rА и rВ образуют на это время один комплекс, rА И rВ; как всегда при кризисах С, в нем немедленно начинаются процессы подбора, приспособляющие обе его части к связи целого. Группировки в той и другой, их строение, в большей или меньшей степени, изменяются: устраняются их взаимные противоречия, развивается согласованность. Формируется, таким образом, из двух новая, более сложная реакция, пока еще тоже, разумеет­ся, неполная. Она включает структурно совместимые элементы обеих прежних; несовместимые, взаимно парализуясь, подвергаются отрицательному подбору; а напротив, наиболее гармонирующие группировки закрепляются и усиливаются положительным подбором. Ряд системных дифференциаций привозит к системной консолидации: в центральном нервном аппарате сорганизовался новый реактивный механизм, с функцией rАВ.

Неполная реакция rАВ может длиться и повторяться, поскольку длятся или повторяются совместные условия a и b, ее породившие. Но возможно, что эти неполные условия не остаются таковыми: при первом ли возникновении новой реакции, при одном ли из ее повторений они усиливаются и дополняются до уровня А и В, того, при котором раньше, будучи раздельны, они вызывали RA и RB. Но теперь уже дело обстоит иначе: их реакция исходит не из прежних отдельных механизмов; она начинается прямо, как rАВ, и развертывается, следовательно, в полную, единую, структурно согласованную, реакцию RAB, которая отличается от простой суммы прежних. Каково же будет ее биологическое значение?

Без сомнения, она может, в каждом частном случае, оказаться неудачной или удачной, как это на деле и наблюдается. Но для нашей задачи важны относительные шансы того и другого результата вообще. Основу ее составляют две реакции, которые соответствуют, каждая по отдельности, одной стороне или части наличных условий. Значит некоторое основное соответствие уже имеется. Но будет ли оно больше или меньше, чем было бы соответствие простой суммы обеих прежних реакций, — чего можно скорее ожидать?

Устранение элементов несогласованности, т. е., тех импульсов и движений, которые взаимно противоречат, которые вполне или частично парализовались бы, очевидно, делает реакцию экономнее для организма: вот уже один важный момент, повышающий приспособленность. Взаимное же усиление тех ее элементов, которые гармонируют между собой, делают ее более интенсивной, практически более энергичной, благодаря чему сопротивления преодолеваются быстрее и полнее; и с этой стороны приспособленность возрастает. Остается, однако, самый важный вопрос: не нарушают ли эти вариации прежнего соответствия внешним условиям? Разумеется, это не исключено, и тогда пластическая реакция RAB оказалась бы неудачной. Но имеется ли противоположная вероятность? Да, и относительно большая.

Вся нервно-психическая система представляет результат длительного-биологического развития, в котором ее «внутренние отношения приспособлялись к отношениям внешним» (формулировка Спенсера). Сложные реакции вырабатывались путем стихийного комбинирования простых, регулируемого естественным подбором; и эти более простые реакции в массе случаев соответствовали частичным условиям, входящим в состав тех комплексов условий, для которых создавались более сложные реакции. Поэтому в общем есть значительная вероятность того, что в конъюгирующих реакциях rА и rВ, т. е., собственно, в их полных формах RA и RB, части, взаимно согласующиеся, соответствуют частичным условиям повторяющимся или близким между собой в составе обоих внешних комплексов А и В; а части взаимно-противоречащие, — частичным условиям, также более или менее ослабляющим, нейтрализующим друг друга. Где и поскольку это окажется в действительности, там и постольку, очевидно, пластичная реакция RAB сразу явится более приспособленной и к самому составу внешнего комплекса А—В, чем была бы простая сумма одновременных RA и RB.

Итак, относительная экономность и повышенная интенсивность сложной реакции плюс в значительной массе случаев ее увеличенная внешняя целесообразность — таков результат пластики неполных реакций. И он достигается с несравненно меньшими затратами энергии, в гораздо более короткое время, чем при стихийном комбинировании полных реакций, причем избегаются также многие из непоправимых неудач, весьма нередких на этом первичном пути.

Вот приблизительная иллюстрация. Солнце склоняется к горизонту, и у первобытного дикаря, находящегося на охоте, сложный комплекс внешних условий неба, воздуха, земной обстановки, который мы выражаем словами «приближение ночи», вызывает реакцию, пока еще неполную, возвращения домой, в пещеру, где ютится его родовая группа: «желание» вернуться туда, «двигательное представление» о предстоящей цепи действий. Но в то же время он замечает следы большого, опасного зверя, направляющиеся в сторону пещеры; их вид порождает, также еще неполную реакцию отступления, удаления. Обе комбинируются в его «сознании»: он «соображает». В них много общих моторных элементов, они в значительной мере усиливают друг друга: желание вернуться сильнее при опасности, а стремление уйти от нее весьма гармонирует с представлением об укрытии под защиту пещеры и коллектива; но много также и противоречивых элементов: непосредственное направление обеих реакций противоположно, объекты «приближения» и «уда­ле­ния» находятся в одной стороне. В поле сознания происходит гедонический подбор, устраняющий элементы несогласованности, укрепляющий группировки, свободные от противоречия, вырабатывающий организованное сочетание наличных образов среды с иннернационными импульсами. Получается реакция наибольшего возмож­ного приближения к пещере, соединенного с наибольшим возможным удалением от опасного соседства: психический образ некоторого обходного движения, сенсорно-моторный план полной реакции, которая затем и воспоследует, при дальнейшем нарастании комплекса А — признаков близости ночи, или комплекса В —признаков близости зверя, или того и другого вместе.

Здесь, в пластике неполных реакций, выступает первое проявление организационной планомерности, известное нам в природе. И здесь же сразу обнаруживается ее жизненное преимущество перед стихийным путем развития. Стоит только представить, как те же две реакции комбинируются сразу в виде полных: их противоречивость воплотилась бы в судорожном метании из стороны в сторону, не только с бесплодной растратой большого количества нервно-мускульной энергии, но также с потерей времени и меньшей целесообразностью, которые в данной обстановке легко становятся роковыми для организма.

Наша иллюстрация по необходимости чрезвычайно упрощена. В действительности конъюгируются обычно не только две, а целый ряд реакций, — каждая из основных возбуждает другие, близкие к ней реакции, влечет за собой свою «цепь ассоциаций»; при этой реакции, более подходящие к данной сумме условий, возбуждаются сильнее, проходят в сознании с большей полнотой, «принимаются в соображение» в большей мере, чем другие. Но существа дела это нисколько не меняет. Вполне ясна тектологическая роль «созна­ния»: оно есть поле конъюгации неполных реакций, пластически организующей из них новые реакции. Тут можно наблюдать организационный акт в большей его части, так сказать, «наглядно»: группировки элементов, их подбор и перегруппировки, системную дифференциацию в разных ее фазах и завершающую их системную консолидацию. Эта возможность, которой пока еще не дают точные физико-химические методы физиологии, составляет всю действительную ценность «психического самонаблюдения».

Для понимания пластических процессов очень важно не забывать той особенности реакций, которую я назвал бы их обобщающим характером. Один и тот же рефлекс, как мы видели, является, ответом на множество разнообразных раздражений, имеющих нечто общее по своему биологическому значению. Более сложные психомоторные комплексы, конечно, соответствуют более дифференцированным раздражениям, но все же отнюдь не полным и точным, а лишь приблизительным повторениям возбуждающих условий; а реакции неполные — часто весьма частичным повторениям, без этого невозможна была бы и выработка реакций, так как точных повторений в природе вообще не бывает, а приспособляться заново каждый раз никакой организм, конечно, не способен. Как бы ни была нова и неожиданна комбинация условий, из наличного запаса реакций организм должен пластически выработать подходящее сочетание для целесообразного ответа на нее. Благодаря достаточности приблизительного и хотя бы частичного повторения условий, такая выработка и становится возможной. Комбинация условий как бы разлагается на части, близкие к пережитым уже обстоятельствам, для которых готовые реакции в нервно-психи­чес­кой системе имеются; «анализатором», по выражению И. П. Павлова, служат органы чувств: их функция в том и заключается, чтобы выделять определенного характера воздействия и в обособленно-сгруппированном виде передавать их мозгу, где они возбуждают соответственные реакции — материал «организационных актов» психической пластики.

Вот более сложная иллюстрация этого процесса.

Человек находится в верхнем этаже дома, который горит. Обычная реакция на опасное положение в обстановке дома — удаление через дверь; но она обрывается в самом начале, потому что прямо за дверью коридор охвачен пламенем, от которого и надо удалиться. Следует постоянная реакция на затруднительное положение, приводящая в максимальное действие главный анализатор — зрение: че­ловек осматривается кругом. Открытое окно представляет условия, достаточно близкие к тем, какие и открытая дверь: предпринимается отступление через окно, но опять обрывается на его внешнем выступе, перед пропастью в двадцать метров глубины. Человек вновь осматривается и замечает следующее. Направо, вблизи от окна расположены рельефные украшения, которые уступами идут вниз, почти доходя до широкого карниза. Карниз этот проходит мимо водосточной трубы, которая спускается до нижнего этажа и оканчивается на два метра от земли. Все эти обстоятельства возбуждают ряд неполных реакций. Дело в том, что идущие вниз уступами рельефные украшения представляют отчасти тоже условия, что ступеньки лестницы, с которыми связано тысячи раз повторявшееся действие схождения; плоский карниз приблизительно воспроизводит условия узкой дорожки, по каким много раз приходилось хо­дить, а водосточная труба дает почти те же, что гладкий шест или древесный ствол, по каким случалось, по крайней мере, в детст­ве, лазать; наконец, небольшое расстояние от конца трубы до земли представляет данные для сравнительно обычного прыжка. Вместе с моторным представлением ходьбы по ступенькам лестницы рельефные украшения вызывают стремление цепляться руками за вышележащие выступы и нащупывать ногами опору под собой — реакции, относящиеся к опасности падения, и т. д. Весь этот материал — на деле он, конечно, еще гораздо богаче, — конъюгируясь «в сознании», подвергаясь интенсивному подбору, преобразуется в одну со­гласованную цепь двигательных образов — пластическую реакцию. Пока они не сорганизовались, пока иннервационные импульсы разрозненны, и даже ослабляют друг друга, оно не выходит из неполной фазы; когда противоречия устранены, согласование импульсов усилило их интенсивность, то продолжающееся давление опасности доводит уже реакцию до полной фазы, и она реализуется как планомерное целое. При значительной напряженности гедонического подбора, которая выражается в огромной силе переживаемых эмоций, весь процесс протекает тем быстрее, чем больше общая энергия внешних раздражений, — в данном случае, чем сильнее угрожает опасность; и никогда раньше не встречавшийся в опыте комплекс воздействий находит жизненно-целесообразный ответ со стороны организма.

Пластичными реакциями решается, однако, лишь одна сторона организационной задачи — гибкость приспособления. Другая сторона — максимальная его экономность — требует развития реакций в направлении механичности, автоматизма. Как она совмещается с первой?

Разумеется, такое совмещение и возможно лишь в известных пределах, пластичная реакция, вновь выработанная для только что возникшего комплекса условий, никак не может сама по себе быть автоматичной и механичной; но ее элементы могут быть таковы; и чем большая их доля отличается этим характером, тем реакция в целом экономнее. Если человек идет впервые по известному пути, это, конечно, пластичная реакция; но ее наибольшая часть сводится к цепи автоматических, почти рефлекторных актов ходьбы, так что пластическая сторона ее — предварительная выработка в сознании маршрута с его поворотами и пр., а также мелкие вариации в самом ее выполнении, которые при выступлении новых обстоятельств ее осложняют — остановки, уклонения от экипажей и т. п., — все это образует сравнительно малозаметную дополнительную затрату энергии.

С другой стороны, переход к механичности важен, очевидно, вообще тем в большей степени, чем чаще реакция повторяется. Но именно в этом соотношении совершается его развитие. Пластичная реакция, создавшаяся для необычного сочетания условий, которое затем уже не воспроизводится, конечно, не успевает сколько-нибудь механизироваться. Иное получается при ее повторениях.

Пусть произошла реакция RAB, как результат суммы воздействий А + В, через неполную пластическую, rAB. Данный кризис завершился, и процесс ассимиляции восстанавливает затраченные активности: аппарат реакций RА и RB вновь накапливает энергию, но уже в своем измененном пластическим актом строении. Вновь встречается одновременная сумма условий А и В. Опять комбинируется сначала соответственная неполная реакция; но это не просто rАВ, а нечто иное: при создавшейся связи механизмов RA и RB она развертывается гораздо быстрее, и процессы подбора идут дальше, на основе уже достигнутой выработки общего аппарата. Она имеет форму r₁AB, и переходит, следовательно, в R₁AB, протекающую также и быстрее, и с меньшей суммой частичных противоречий, и с большей суммой организационных усилений в согласованных группировках. В обеих фазах уменьшается и количество пластических изменений, и длительность, а также интенсивность их подбора; а это на языке психологии значит — участие сознания уменьшается. И в то же время реакция совершеннее.

С каждым следующим повторением эти черты усиливаются; процессы пластики и подбора, роль «сознания» идут на убыль: реакция становится «привычной». Предельное развитие привело бы ее к полному автоматизму, как это и наблюдается в случаях особенно многочисленных повторений — во многих трудовых процессах. Даже акт ходьбы первоначально возникает, как пластическая реакция; а после сотен тысяч повторений роль сознания, практически, в нем совсем исключается для огромного большинства случаев.

Сложные автоматические реакции могут, следовательно, создаваться либо путем стихийного комбинирования более простых «ре­флексов», либо путем механизирования пластических реакций в ряду повторений, делающем их все в большей мере «привычными». Первый путь, вероятно, лежит в основе многих «инстинктов» у разных животных; но отнюдь не все инстинкты имеют такое происхождение: значительная, наверное даже наибольшая часть имела также пластический генезис. В жизни оба пути переплетаются и взаимно дополняются. На высших же ее ступенях пластическая тенденция, вообще, приобретает подавляющий перевес; и уже созданные ею сочетания становятся почти исключительным материалом для развития новых привычных, а при максимальной повторяемости — и автоматических реакций.

Стадные и социальные формы организации порождают особый способ пластики, чрезвычайно расширяющий ее поле и ускоряющий ее прогресс: это подражание.

Первичный коллектив — стадо — характеризуется тем, что образующие его особи — организмы — находятся вместе, связаны общностью той обстановки, в которой находятся. Они, следовательно, подвергаются более или менее постоянно, систематически, одним и тем же воздействиям со стороны среды. А так как это организмы одного вида, и даже обычно состоящие в близком кровном родстве, то естественно, что и реагируют они на эти воздействия более или менее одинаково; где реакции становятся разнородны, там стадная связь, очевидно, должна распадаться. Из такой одинаковости реакций развилась в дальнейшем своеобразная тенденция.

Надо помнить, что всякая реакция есть ответ организма не на одно какое-либо изолированное воздействие, а на некоторую совокупность условий. Если она дана полностью, возникает и полная реакция; если она дана частично, то, в зависимости от того, насколько значительная доля условий налицо, она может быть или полной по форме, но лишь в той или иной степени ослабленной по интенсивности, или же неполной.

Теперь обратим внимание на совокупность условий, в которой происходит та или иная реакция организма, живущего стадно, допустим — поедание травы на общем пастбище, пожирание общей добычи, бегство от общего врага. С одной стороны, имеется внешний объект, на который реакция непосредственно направлена, или специфическое раздражение, которое первично ее разряжает. С другой стороны, восприятие той же самой реакции, выполняемой другими членами стада. Если сумма условий RA обозначена у нас А, то оказывается, что это А заключает два различных, но постоянно сопутствующих друг другу элемента: Е (объект или воздействие внешней природной среды) и S (зрительное, слуховое и т. д. раздражение со стороны среды собственно стадной); т. е. A = E + S. Животное, конечно, не рассуждает о том, что из этих двух является основным, первичным, что — производным; для него то и другое сливается в один комплекс обстановки, связанной неразрывно и необходимо с его собственной реакцией: типическое раздражение, повторно ее обуславливающее, может быть несчетное число раз.

Что же должно получиться, когда воспроизводится не весь комплекс E + S, а только вторая его часть: животное, например, видит и слышит бегство других членов стада, не воспринимая в то же время по каким-нибудь причинам опасности, вызвавшей это бегство? Реакция неизбежно выступает на сцену либо в виде RA, т. е., прямого акта бегства, либо в виде rА, т. е. двигательного образа и стремления. Тот или другой случай зависит от условий, между которыми главные — интенсивность S и структурная чувствительность реактивного нервного механизма к этому раздражению. Оба случая представляют элементарное подражание — первый полное, второй неполное.

Интенсивность S — величина, конечно, переменная. Она возрастает вместе с числом членов стада, уже участвующих в коллективной реакции. Если только один член стада почуял опасность и бежит, степень подражания ниже, чем если таких оказалось два, три и т. д. Начавшееся реальное подражание поэтому нарастает лавинообразно. Таков генезис всякой «паники», т. е., стихийно-коллек­тив­ной реакции какого бы то ни было рода.

Структурная чувствительность нервного механизма к раздражению S есть условие внутреннее, и, следовательно, подлежит подбору. В общем, она биологически-выгодна для стада и для организма; если она высока, то опасность, например, воспринятая только одним членом стада, отличающимся наибольшей тонкостью чувств, или находящимся в особо благоприятном для этого положении, становится реальным фактором для всего стада раньше и предотвращается лучше. Поэтому подбор укрепляет и усиливает такую специфическую чувствительность к S; а она есть то же самое, что обычно называют «склонностью к подражанию».

Первичное подражание относится, конечно, к реакциям, типичес­ки повторяющимся в жизни стада. Каким же образом она распрост­раняется в дальнейшем развитии на новые, пластически образованные двигательные комплексы? Путь очень простой и понятный. Всякий пластический комплекс есть сложное целое, составленное из элементов раньше выработанных, более простых реакций. Эти прежние реакции, в общем, те самые типически повторявшиеся, к которым относится механизм подражания. Оно, следовательно, воспроизводит, собственно, не пластический комплекс, как таковой, а его элементы в данной их последовательности; причем выработка их и согласованное целое выполняется уже каждым организмом самостоятельно. Это наглядно подтверждается всей практикой педагогии, в частности, например, обучением чтению, письму и пр.: целое усваивается через элементы.

Механизм подражания дает основу для социально-пластического процесса, в котором возникающие реакции обобществляются и развиваются в расширенном масштабе — коллектива, под контролем социального подбора¹.