Добавил:
Upload Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:
Станиславский-актер.rtf
Скачиваний:
0
Добавлен:
01.07.2025
Размер:
4 Мб
Скачать
☆

Тургеневские кружева…

После единодушно признанной, безусловной неудачи Станиславского в роли Ивара Карено особенно велик и безусловен успех, единодушное признание Станиславского в роли Ракитина из тургеневского «Месяца в деревне». В известной работе о театре Тургенева Леонид Гроссман проследил тесную связь Тургенева с традициями западноевропейской драмы. Проследил традиционность, почти «вечность» сюжета «Месяца в деревне» (соперничество {268} женщины и Девушки-подростка, перекличка усадебной пьесы с бальзаковской «Мачехой»)280.

Но отличие Тургенева от Бальзака исследователь в 20‑е годы игнорировал. Между тем живая русская традиция тургеневских спектаклей была основана не на ассоциациях с французской литературой XVIII – XIX веков, но прежде всего на теме России XIX века, реальной ее жизни, реальных ее людей. Передавая тонкость, зыбкую прелесть тургеневского диалога, театр всегда выводил его из полной реальности, всегда ощущал ту особенность и противоречивость настроения тургеневского «Месяца в деревне», которую точно раскрыл А. Кугель в своем портрете Тургенева-драматурга: «Любовно рисуется эта жизнь в деревне, среди невысказанных настроений, бессознательной жестокости, окутанной мягким очарованием, среди Ракитиных, более похожих и своим модным сюртуком и своим модным жорж-зандизмом на героев сейчас прочитанного романа, нежели на молодых помещиков начала пятидесятых годов. Так и видишь эту несуразную жизнь, фактически покоившуюся на первобытных основаниях крепостного права, и зато, с особенной силой, с необыкновенной интенсивностью поглощенную тонкостями чувства»281.

Новый «Месяц в деревне» — этапный в этом смысле спектакль русского театра, а Ракитин Станиславского — характернейшая его роль.

В 1909 году роль Ракитина уже насчитывала многих исполнителей. В первом спектакле Малого театра, в 1872 году, Ракитина играл Н. Вильде. В петербургском Александринском театре начиная с 1879 года Ракитина играли А. Полонский, Ф. Горев, В. Далматов.

Правда, критика писала больше всего о Савиной, игравшей сначала Верочку, потом, долгие годы, Наталью Петровну. Ее исполнение обеих ролей, ее дружба с Тургеневым, начавшаяся после «Месяца в деревне», превратились в театральную легенду.

А среди исполнителей роли Ракитина выделялся особенно В. П. Далматов — знаменитый «фат» русской сцены, отлично владевший диалогом. Савина и Далматов — прославленный сценический дуэт «Месяца в деревне».

«С редкой ясностью и знанием человеческой души передавались этими двумя замечательными артистами все тончайшие ощущения изображаемых ими лиц. Диалоги Натальи Петровны и Ракитина у Савиной и Далматова {269} незабываемы по своей тонкости и глубине. Из чувства деликатности, боясь причинить какую-либо боль, они не договаривали между собой, ничего не называли своими словами, но тем не менее не только с полуслова, но даже тогда, когда они молчали, отлично чувствовали и понимали друг друга.

Помню одну их паузу… Далматов — Ракитин подходил к раскрытому окну и долго смотрел в сад, залитый ярким солнцем, скрывая свое лицо от публики. Но по его спине, по всей его неподвижной фигуре вы ясно читали всю драму, которую он так тщательно старался скрыть от Натальи Петровны. Савина — Наталья Петровна оставалась сидеть в кресле возле стола, посреди сцены, и наблюдала за Ракитиным. Вот и все…»282.

Правда и тонкость чувств этих исполнителей были безусловными, не меньшими, вероятно, чем в дуэте О. Л. Книппер — Натальи Петровны и Станиславского — Ракитина. Но только в Художественном театре впервые за всю сценическую историю «Месяца в деревне» действие спектакля происходило в конце 40‑х годов прошлого века, к которому никогда не относились казенные постановки императорских театров с их дежурными павильонами «гостиной» или «сада» и с модными дамскими туалетами.

Эта точность времени, историзм спектакля прежде всего поразили критиков и были отмечены ими. Концу 40‑х годов были точнейше верны режиссер Станиславский, художник Добужинский, все исполнители спектакля. Верны в изображении неторопливой, уютно-бездельной жизни, в ощущении довольства и покоя богатых помещиков, делящих жизнь между Парижем и Орловской губернией, в томном безделье молодой барыни, в деловитости самого барина, в естественности сочетания русской и французской речи этих людей, в замкнутости их в своем обществе и непричастности к этому обществу молодого учителя-разночинца.

Сороковые годы — расцвет русского барства; тургеневская усадьба изобильна, в ней налажено и безделье господ и труд крепостных. Это не разоренная усадьба Сориных, не запустелое имение Войницких, но предшествие этого, о чем еще смутно вспоминают в «Чайке»: «Лет десять — пятнадцать назад здесь, на озере, музыка и пение слышались непрерывно почти каждую ночь. Тут на берегу шесть помещичьих усадеб. Помню, смех, шум, стрельба, и всё романы, романы».

{270} Спектакль историчен в каждой детали, в малейшем оттенке. В то же время театр изумительно верен в «Месяце в деревне» не только самой исторической реальности, но прежде всего изображению этой реальности Тургеневым.

«Месяц в деревне» — середина цикла классических спектаклей дореволюционного Художественного театра — середина и, может быть, вершина полного слияния театра с драматургом, реального потока жизни — с воплощением его этим, только этим, именно этим писателем.

Ритм спектакля, оттенки диалога, внимание к мельчайшим нюансам взглядов и интонаций, к тончайшим перебивам ритма, пластическое решение, мизансцены — все здесь тургеневское, только тургеневское, не соотносимое ни с Чеховым, ни с Островским.

Громадна здесь была роль художника — гостиные с мебелью карельской березы, со старинными обоями, овальными зеркалами, букетами васильков в затейливых вазочках, с изразцовыми печами, романтическими пейзажами на стенах и реальными, прекрасными русскими далями, открывающимися за окнами дома Ислаевых, за подстриженными аллеями283.

Конечно, в изображении этого кажущегося уже бесконечно далеким быта, в создании своего Ракитина Станиславский использовал впечатления своей реальной подмосковной Любимовки: просторный дом с гостиными, зальцами, переходами, река под окнами, старые деревья, пестрые куртины, неспешные прогулки дам под зонтиками, атмосфера долгого летнего дня, домашние учителя, обучающие детей языкам и хорошим манерам, — все это было родным, сегодня живущим.

И дверь звенящая балкона Открылась в липы и в сирень, И в синий купол небосклона. И в лень окрестных деревень… Белеет церковь над рекою, За ней опять — леса, поля… И всей весенней красотою Сияет русская земля… —

эти еще не написанные тогда строки блоковского «Возмездия» могли бы служить эпиграфом ко всему спектаклю МХТ, отображавшему красоту мира, замкнутого усадьбой и неизбежно сливающегося с тем, что лежит за усадьбой. На сцене не только ожили бесчисленные подробности {271} быта; наоборот, быт был очищен, отобран, стилизован. На сцене ожили дали, солнечные блики, старые деревья, самый воздух деревни — все то, что ввели в живопись импрессионисты и что прочно оставалось за пределами мировой сцены до «Чайки», до «Вишневого сада», до «Месяца в деревне».

Причем в последнем спектакле театр особенно тонко почувствовал и особенно точно воплотил то, что давало русской культуре молодое направление «Мира искусства».

Вместе с Бенуа и Добужинским, с Сомовым и Борисовым-Мусатовым Станиславский воспринимал «усадебную» тему — классическую тему русской литературы и живописи XIX века — уже глазами века XX, одновременно поэтизируя прошлое и ощущая невозвратность его.

«Месяцу в деревне», Ракитину — Станиславскому близки печальные люди Борисова-Мусатова, как бы парящие над реальной землею, пейзажи Бенуа и Добужинского — старые пруды, в которых отражаются облака, интерьеры с полукруглыми окнами, иронические «пасторали» Константина Сомова.

Темы врубелевской живописи и самые приемы Врубеля привлекали, тревожили Станиславского, но на сцене не были выражены им. Темы живописи «Мира искусства» были совершенно выражены Художественным театром не только непосредственно, в сценических работах Добужинского или Кустодиева, в живописи и режиссуре Александра Бенуа, но, может быть, наиболее полно — во всем сценическом решении «Месяца в деревне», и в первую очередь в роли его «jeune premier’а» — Станиславского — Ракитина. В его исполнении тургеневские мотивы находят самое гармоничное, самое изысканное и в то же время самое простое выражение.

«Два симметричных преддиванных стола: направо — барыня, экономка, гувернер. Налево — тоже. За преддиванным столом сидит молодая женщина, а в креслах около нее господин, невольно и особливо приковывающий к себе внимание. Это — Ракитин. В этом Ракитине, который был перед вами вчера, есть что-то от молодого Тургенева и что-то от Альфреда Мюссе, без всякого, однако, стремления к грубому портретному сходству. Может быть, это не столько сходство внешних черт, сколько внутренней сущности. В нем все дышит изяществом, тем рыцарством ушедшей от нас эпохи, которое создавалось {272} на рабстве и даровых хлебах и все же заключало в себе столько поэзии и благородства. Есть и настоящий дендизм. Господин читает вслух молодой даме. У Тургенева только несколько слов: “Monte-Cristo se redressa haletant”. Но господин читает из “Монте-Кристо” гораздо больше, и эта непринужденная чисто французская речь так гармонирует со всей картиной старого русского барства…»284.

Эта рецензия очень характерна для 1909 года; критика столь же единодушна в похвалах Станиславскому — Ракитину, сколь единодушна была в осуждении его Карено. Причем рецензии на «Месяц в деревне» вообще в большей своей части зримо-конкретны. Критики хотят заставить читателя сопереживать спектакль, и, анализируя исполнение, они подробно описывают «маленькую голубую гостиную» третьего акта, заброшенную оранжерею, парк, большую гостиную, кружевные туалеты О. Л. Книппер, розовые и голубые платьица Верочки, даже «изумительно стильное» пальто Ракитина285.

Критика дружно отмечала тонкость исполнения Станиславского, невиданную даже в Художественном театре: пленительная его сдержанность захватывала зрителей, заставляя их переживать оттенки слов, взгляды, чуть заметные повороты головы как самые действенные мизансцены, как самые драматические ситуации.

Утонченность Станиславского была подхвачена и заострена многими карикатурами, изображающими его томным, расслабленным, с устало опущенными веками, в изысканном сюртуке и немыслимо стильной шляпе286.

Для Станиславского это не просто удача. Роль Ракитина, да и весь спектакль для него прежде всего — признание той «лабораторной работы», которая столь противоречиво была начата им в «Драме жизни», велась потом непрерывно, упорно, одержимо над старыми ролями, в занятиях с молодежью театра в 1907 – 1908 годах: «За время моей сценической деятельности я собирал материал для книги, которая бы могла служить руководством начинающим артистам, режиссерам и ученикам драматических школ. Теперь мне остается привести в систему собранный мной большой материал…»287.

Всю жизнь Станиславский приводил этот материал в систему и не привел до конца. Но ощутимейшие и отраднейшие для него результаты дал «собранный материал» в тургеневском спектакле 1909 года: «Спектакль и, в частности, я сам в роли Ракитина имели очень большой успех. {273} Впервые были замечены и оценены результаты моей долгой лабораторной работы, которая помогла мне принести на сцену новый, необычный тон и манеру игры, отличавшие меня от других артистов. Я был счастлив и удовлетворен не столько личным актерским успехом, сколько признанием моего нового метода»288.

«Новый метод» Станиславский не только искал в себе, не только применял к своей роли, — он испытывал этот метод целым коллективом актеров, применял его к труднейшей классической пьесе.

«Месяц в деревне» дал Станиславскому то, чего не дала ему «Драма жизни», и он сам отлично понял принципиальное различие этих пьес:

«Тонкие любовные кружева, которые так мастерски плетет Тургенев, потребовали от актеров, как и в “Драме жизни”, особой игры, которая позволяла бы зрителю любоваться причудливыми узорами психологии любящих, страдающих и ревнующих сердец. Если же Тургенева играть обычными сценическими приемами, то его пьесы становятся несценичными…

Пришлось снова прибегнуть к неподвижности, к безжестию, уничтожить лишние движения, переходы по сцене, не только сократить, но совершенно аннулировать всякую мизансцену режиссера. Пусть артисты неподвижно сидят, чувствуют, говорят и заражают своими переживаниями тысячную толпу зрителей… Актер, игравший в моем лице одну из главных ролей пьесы — Ракитина, отлично понимал трудность новой задачи, поставленной мною же, режиссером. Но я и на этот раз доверился актеру, отказавшись от помощи режиссера-постановщика»289.

«Доверие к актеру» оправдало себя во всем спектакле и прежде всего в своей роли.

Метод работы Станиславского сделался методом работы всех актеров «Месяца в деревне». Полная сосредоточенность всей духовной природы артиста, полная вера в предлагаемые обстоятельства, сочетание живых жизненных ассоциаций с точнейшим восприятием исторической, «мирискуснической» дистанции (не случайно Станиславский определяет «Месяц в деревне» как «тонкую комедию») дали результаты неопровержимые. С первого же диалога Ракитина и Натальи Петровны, описанного так зримо С. Яблоновским, со сцены, где Ракитин небрежно-лениво читает Наталье Петровне «Монте-Кристо» под {274} картиной, изображающей романтические руины, а Наталья Петровна так же небрежно и лениво слушает повествование о великой любви загадочного графа.

В этой сцене «Ракитин Станиславского был целиком из 40‑х годов — с его слегка вьющимися волосами, причесанными по давней моде, с бородкой à la Альфред Мюссе, в безукоризненном сюртуке, старинном галстуке»290.

В этом Ракитине были как бы синтезированы, до совершенного выражения доведены характерные черты русского барина и в то же время интеллигента 40 – 50‑х годов.

Молодые Герцен и Огарев, Грановский и сам Тургенев вспоминаются в соотношении с этим Ракитиным, тонким, наблюдательным, всепонимающим: «В Тургеневе сказывался барин из центральной великорусской местности поюжнее от Москвы… Наследственность барственного склада и можно было изучать в Тургеневе… В целой тысяче иностранцев он всегда выделялся не одной только своей огромной фигурой и живописной головой, а манерой держать себя, особенным выражением лица, интонациями голоса… Несмотря на то, что руки и ноги у Тургенева были большие, походка замедленная и тяжеловатая, в нем жил настоящий барин, все приемы которого дышали тем, что французы называют distinction (изысканность), с примесью некоторой робости. Вот эта душевная черта тоже чисто русская, я бы сказал даже — дворянско-русская»291.

Это литературное описание Тургенева как нельзя более совпадает со сценическим решением Станиславским роли Ракитина.

На генеральной репетиции Немирович-Данченко сделал Станиславскому замечание по роли: «Ракитину роман надоел. Вначале Ракитин ленится читать. Каждый раз радуется, когда можно не читать»292.

В своем непрерывном режиссерском комментарии роли Станиславский также прослеживает неизменность, устойчивость отношений Ракитина и Натальи Петровны — «Дружба давняя, привычная…» С первого диалога он подчеркивает «укрупненность» каждого оттенка речи, интонации, взгляда, значение самых, казалось бы, незначительных авторских ремарок.

Каждый оттенок слова для героев значителен, каждая улыбка, движение губ, поворот головы. Словно на сцене {275} воплощаются строки Фета: «Только и есть в этом мире, что чистый, влево бегущий пробор»…

Люди поглощены своими отношениями, их тонкостью и сложностью. И в сценическом их решении Станиславский находит соотношение внешней бездейственности, внутреннего действия и сценического выражения этого действия. Он замечает в записных книжках: «В искусстве переживание нельзя сразу построить на весь вечер, а надо как в автомобиле поддерживать чувство и переживание мелкими вспышками»293.

Эти «вспышки» он отмечает в своем режиссерском экземпляре.

Станиславский подчеркивает здесь обостренную наблюдательность Ракитина, реакцию его на бесчисленные тургеневские ремарки: «поглядев на него», «медленно», «останавливаясь». Одним оттенком — «грустно и наблюдательно» — окрашивает Станиславский первую сцену: неотступно следит он за Натальей Петровной, которая «не вышивает, а сосредоточенно ковыряет иглой»… И вообще он за ней наблюдает — с улыбкой, с любовью.

«Достаточно взглянуть, какою сдержанною, почтительною радостью светится лицо Ракитина, когда он обращается к Наталье Петровне, как весь подбирается он, когда она входит в комнату, как бесконечно сдержан он в проявлении своего чувства, чтобы увидеть, что это — человек другого века, почти другого мира… Пожалуй, излишне сдержан, излишне замкнут, но в таком замысле много изящества и для него много указаний в пьесе… Станиславский был истинным тургеневским героем, даже с некоторой нарочитой тургеневской нудностью, которая заставляет женщин устремляться от Ракитина к Беляеву…»294.

И когда врывается в гостиную порыв ветра, когда идет откровенный разговор — «почти признание», — так тонки и значительны у Станиславского все тургеневские оттенки: «оглядываясь», «с живостью», «задумчиво», «с улыбкою»…

Тот быт, который так умел воссоздавать Станиславский, который он воскрешал в «Отелло» и «Уриэле Акосте», в «Царе Федоре» и «Горе от ума», здесь не только отходит у режиссера на второй план, но вообще уходит из его сферы. Станиславский оставляет его художнику, а сам весь сосредоточен на психологии; он слегка «открывает», заостряет авторские ремарки, концентрирует {276} атмосферу: «Ракитин размяк, как в тишине весеннего Вечера. Так счастлив, что боится нарушить эту тишину. Он живет, когда она улыбается, и несчастлив, когда она беспокоится. Малейший ветерок — и счастье сдунуто…»

Станиславский здесь верен именно Тургеневу, его недосказанности и тонкости; так же тонко и так же бездейственно, на полутонах, на паузах, на оттенках идет его роль и развитие действия во втором акте, в парке, где неспешно прогуливаются Наталья Петровна, вся в белом, с кружевным зонтиком, и Ракитин, в низкой шляпе. Наблюдательный, нервный, ловящий взгляды и интонации Натальи Петровны, Ракитин и не догадывается о главном — о Беляеве; ревность его Станиславский отмечает как «инстинктивную». Он ничего не заостряет внешне, но подчеркивает здесь неприязнь давних друзей друг к другу, неожиданную их взаимную раздраженность, сменившую покой первого акта. И в то же время Станиславский как бы уводит Ракитина от действия; тот сам хочет вернуть привычную бездейственную откровенность, полуобъяснение. Ракитин — Станиславский ведет к этому, а Наталья Петровна — Книппер не отвечает на этот раз пониманием — впервые за четыре года. Поэтому диалог их во втором акте впервые идет «раздраженно», поэтому Ракитин неожиданно начинает говорить о постороннем: «Посмотрите, Наталья Петровна, как хорош этот темно-зеленый дуб на темно-синем небе. Он весь затоплен лучами солнца, и что за могучие краски… Сколько в нем несокрушимой жизни и силы, особенно когда вы его сравните с той молоденькой березкой… Она словно вся готова исчезнуть в сиянии; ее мелкие листочки блестят каким-то жидким блеском, как будто тают, а между тем и она хороша…»

А Наталья Петровна ядовито отвечает Ракитину: «Природа должна быть вам несказанно благодарна за ваши изысканно-счастливые выражения; вы волочитесь за ней, как раздушенный маркиз на красных каблучках за хорошенькой крестьянкой…»

Станиславский ощущает, что его Ракитину надо «этот монолог начать с раздражением и кончить тем, что ушел в настоящую поэзию… Ракитин тонкий эстет»… А дама его, оказывается, «глумится над эстетизмом… Атмосфера насыщается драмой. У него тоже боль, ирония — почти ругаются…» И вся эта драма, таящаяся за незначительными, скупыми репликами, выражается в том же «безжестии», {277} в лаконизме, которые так поразили критику: «Действие развертывается просто, изящно; это действительно кружево! Станиславский — тип; ему веришь, он живет! Это — джентльмен до мозга костей, барин в лучшем смысле слова, правдивый, благородный»295.

Ни одного оттенка характера Ракитина не упустил Станиславский в спектакле. Он подчеркнул милую ему черту Ракитина: дружбу с молодежью. Из того, что мальчик Коля Ислаев на «ты» со взрослым, из его обращения: «Ракитин, вели нам клею дать», — рождается ощущение Станиславского: «Все боятся Натальи Петровны, а Ракитин потихоньку помогает молодежи, он ее балует и дружит…»

С острой наблюдательностью, с доброжелательностью Ракитина сочетаются оттенки: «опять мямля»… «опять рыхлость, покорность»…

Привыкнув к этому бездействию, к полутонам-оттенкам мыслей, к беседе утонченной и изысканной, Ракитин Станиславского не замечает уже реальности. Ворвался свежий ветер в окно, возмутил покой Натальи Петровны молодой учитель, а Ракитин принимает предгрозье за безмятежную тишину и на вопрос любимой женщины, понравился ли ему учитель, мягко отвечает: «Хорошее лицо…» «Здесь Ракитин комичен — он думает об ее мысли, а не заметил причины мысли, т. е. Беляева», — замечает Станиславский.

На этих оттенках, на том, что изящнейший, воспитаннейший, утонченнейший человек «упускает жизнь», — строил Станиславский свою роль; в несовпадении прекрасных возможностей ума, характера, воспитания Ракитина и реальных дел его на земле видится Станиславскому комедийное начало образа.

Он вообще видел пьесу Тургенева «комедией», но понятие это для Станиславского — режиссера и актера было всегда очень емким и исторически конкретным. Вооруженный опытом работы над всеми пьесами Чехова, он раскрывал в Тургеневе драматурга — предтечу Чехова, близость диалога тургеневского диалогу чеховскому, близость чеховской формулы «люди обедают, только обедают» — осторожному, естественно-жизненному драматизму «Месяца в деревне».

В этом спектакле Станиславский искал «естественное сценическое самочувствие», искал принципы «искусства переживания» во всех ролях, в том числе и в своей. Но сами {278} эти принципы вырабатывались им прежде всего в связи с чеховской драматургией. После Астрова и Вершинина, после Гаева и Шабельского искал Станиславский гамму чувств Ракитина, разнообразие и глубину его переживаний, правдивых в каждом оттенке, смело соединяя краски и признаки разных жанров, помогающих открыть правду переживаний Ракитина и сохранить эту правду на многие спектакли вперед.

Только актер, прошедший чеховскую школу, мог так смело и разнообразно построить роль, оттенить «рыхлость» Ракитина первого и второго актов его неожиданным бесстрашием, откровенностью и в то же время деликатностью по отношению к Наталье Петровне во второй половине спектакля.

Третий акт своей роли он строит, переводя полутона в тона, подчеркнуто резко и сильно отмечая переходы от мягкого эгоизма Ракитина к альтруизму Ракитина.

Действие происходит в гостиной — не той большой, где шло первое действие, а в маленькой, с большими диванами, со старинными портретами на стенах. Ракитин и Наталья Петровна тихо разговаривают, сидя на диване, и все тургеневские ремарки «вполголоса», «промолчав», «печально» снова приобретают у него более действенное, резкое значение, чем в пьесе.

Здесь Станиславский — Ракитин перестает быть наблюдателем. Здесь он решает, как надо поступить и что надо делать. Здесь с наибольшей силой проявляются прекрасные его человеческие качества, и в то же время проявляются они в той же узкой сфере жизни, которая не может быть основой жизни человека.

Когда Наталья Петровна признается, что молодой учитель произвел на нее «сильное впечатление», когда она обращается к Ракитину: «Помогите мне… что со мной делается…», Ракитин — Станиславский «похолодел от огорчения. Это удар. Ревнует сильно… Самолюбие мужчины… Замкнулся в эгоизм, холоден. Понимает, что ей больно от его холодного тона, — тем более его придерживается…»

Когда же он снова входит в гостиную после объяснения Натальи Петровны с Верочкой, когда Наталья Петровна «словно безумная», Станиславский подчеркивает перелом Ракитина, которому жалко женщину и хочется ей помочь: «Вряд ли он где-нибудь покажет столько преданности, любви и готовности терпеть от нее. Как хорошо, {279} что он тихо садится подле нее. Он решил не обижаться на ее тон. Подавить горечь ее тона, быть ей преданным. Поэтому говорит особенно негромко и тихо. “Ракитин, скажите, что со мной?” — спрашивает Наталья Петровна. Ракитин отвечает ей, помолчав, по авторской ремарке: “Вы влюблены”».

Станиславский знает, что его герою «это очень трудно сказать, но не тогда, когда он это говорит, а перед тем, как говорит… До слов должны ощущаться переживания». Сказанное слово вырастает у исполнителя из-под почвы несказанного, передуманного, прочувствованного. Станиславский подчеркивает здесь героизм, полную самоотверженность и самоотдачу Ракитина, замечая в то же время тончайшие стилистические особенности его речи: «Бедная женщина!» — «это остаток французского романтизма, тут Тургенев словно переводит с французского языка».

У нее же в этой сцене — «сомнамбулизм», она даже не замечает его жертвы. И еще драматичнее, еще насыщеннее следующее объяснение с Натальей Петровной. Они противоположны здесь: «Ракитин здесь чудесный. Он весь в заботе, он и не думает о себе…» А Наталья Петровна «решила действовать сама, без посторонней помощи. Ракитина надо поставить на свое место хорошо знакомого — не больше. Посредников ей не надо…»

Ракитин, поняв все, произносит здесь только: «А!» Станиславский комментирует: «Сыграть это “А”! Вот что! Все обрывается в душе Ракитина. Все кончено, он понял, что она не доверяет Ракитину больше, что она любит Беляева. Больше ему делать нечего — настаивать неприлично. Надо отступить. Горький тон и светские отношения».

Наталья Петровна благодарит его — «Благодарствуйте» — «так, как благодарят лакеев». Он отвечает ей: «О, не благодарите меня», — «с болью, с гордостью, с упреком и холодной светскостью».

Четвертый акт Станиславский почти не комментирует. Здесь в объяснениях, происходящих в оранжерейке с цветными стеклышками над дверью, со старыми цветочными горшками, где торчат высохшие растения, — здесь Ракитин «скрывается за фатовство», а Ислаеву «стыдно за Ракитина»; здесь Ракитин «потерялся от взгляда»; а дальше все скрывается, растворяется в смехе, в шутках, драма истончается, внешне улаживается; природа по-прежнему {280} прекрасна и равнодушна, муж предан Наталье Петровне, устраивается судьба Шпигельского — только семнадцатилетняя Верочка выходит замуж за толстого, старого, глупого соседа. Только одна жизнь изломана, остальные улыбаются, шутят — воспитанные, светские, деликатнейшие люди. На этом «тонкая комедия» кончается.

В ней нет открытой иронии296, но есть грустная усмешка превосходства и понимания оборотной стороны, жестокости этой прелестной жизни. Есть прозрение будущего этого класса, слоя людей. В этом — историзм спектакля, неизбежное сближение «кружевной комедии» с огромными темами, унаследованными искусством XX века от XIX века. Сливаясь с живописным видением Добужинского, совершенно выражая его, Станиславский в роли Ракитина в то же время сохранял свою постоянную близость классической литературе русского реализма; его Ракитин заключал «усадебную тему», как она развивалась Тургеневым в прозе, Тютчевым и Фетом в поэзии — с ее пристальным вниманием к природе, к пейзажу, к чередованию времен года, с тем культом любви, смены ее настроений, которые так сильны были в «Дыме», «Рудине», в «Дворянском гнезде».

И Ракитин Станиславского не был лишь сценическим упражнением — хотя бы и совершенным — на тему стилизации и воскрешения старины.

Роль элегантного молодого барина, влюбленного в жену друга, не была только психологическим этюдом, хотя бы и превосходнейшим: она тесно соприкасалась с общей темой Станиславского, темой русской интеллигенции, ее роли в жизни и ее великой ответственности за жизнь.

Ракитин Станиславского с его культом любви и крахом любви смыкался с образом «лишнего человека», каким видела его русская литература и демократическая критика XIX века. Станиславский не расширял рамки действия тургеневской пьесы, не стремился подчеркнуть крепостной уклад жизни, не акцентировал «забитости» немногих слуг и дворовых своего спектакля. Напротив, сарафан горничной Кати был так же красив, как платье воспитанницы Верочки; жизнь выглядела в спектакле прекрасной, изобильной, гармоничной — так гармонично сливались аллеи ислаевского парка с полосами пашни на горизонте. Станиславский ни в чем не упрекал своего {281} героя и не пытался насильственно внести в спектакль ноты осуждения Ракитина; он сливался с героем, разделял все оттенки его чувств. Но он видел жизнь несравненно вернее и шире, чем видел ее Ракитин. Он понимал, к чему приведет эта замкнутость Ракитина, отрешенность его от грубой прозы, полная сосредоточенность способного, умного, образованного человека только на одном — на визитах в соседнюю усадьбу, на томительных объяснениях, прогулках с Натальей Петровной. Ракитин Станиславского — сам себя наказавший, сам себя обокравший человек. Так образ тургеневского молодого барина смыкается с образом чеховских Гаева и Шабельского — словно тоскливая флейта старика слышится в доме Ислаевых, из которого навсегда уходит молодой сосед.

Поэтому прочтение Станиславским образа Ракитина оказалось таким близким 1909 году. Его изысканный, «обаятельный» Ракитин (М. Г. Савина после спектакля подарила Станиславскому записную книжку с надписью: «Обаятельному Ракитину…») был не только человеком 40‑х годов — он был сродни «русским денди», читателям и подражателям Уайльда 900‑х годов, брезгливо-иронически относившимся к грубой реальности. В самой его изысканности, в отрешенности от реальности, в утонченности чувств — такой утонченности, за которой сами-то чувства вырождаются, — в отрыве лучших (а Ракитин бесспорно принадлежит к их числу) людей интеллигенции от общих, больших вопросов жизни всего народа и всей страны уже заключена историческая вина и неотвратимое возмездие за нее. Это ощущение движения, потока истории пронизывает роль, казалось бы, столь далекую от истории. Поэтому на первых же страницах режиссерской партитуры «Месяца в деревне» Станиславский придет к определению: «эпический покой дворянства».

Определение это никак не означало ослабления драматизма спектакля. Напротив, «эпическое» обостряло драматизм, вводило «частные» темы данной драмы в поток общей народной жизни России, по-разному выражающейся театром в эпохи Грозного и Грибоедова. Не огрубляя, не вульгаризируя Тургенева, театр вводил в спектакль в качестве его камертона, сверх-сверхзадачи, тему вины русского дворянства перед Россией, отчужденность его от движения жизни, замкнутость в мирке своей семьи, своей наживы, своей карьеры — как у Фамусова {282} или городничего, или в изящнейшем мире тончайших личных переживаний — как у Ракитина и Натальи Петровны.

Кроме того, действительно первая половина прошлого века воспринималась в начале XX века как эпоха «эпического» покоя, жизни налаженной, изобильной, исполненной сознания вечности своего сословия и данного порядка жизни. «Вот как шли годы жизни», — уже отчужденно замечает Станиславский в режиссерском экземпляре. Для него сегодня такие «годы жизни» уже невозможны. Театр ставит пьесу после «Вишневого сада», после «На дне», после 1905 года, понимая и воплощая в тургеневской красоте неотвратимость конца, разорение усадебной темы, похороненной в «Вишневом саде» и воскресшей ненадолго здесь, в картине дальнего прошлого.

Мы знаем, что Станиславский в работе над ролью всегда обращался к прототипам житейским, к людям, его окружавшим. И черты Ракитина он видит в человеке, тесно связанном с Художественным театром.

Когда Ракитин болтает с Натальей Петровной, Станиславский замечает: «causerie à la Стахович»; в третьем акте, к фразе: «Я не вправе ревновать», — он приписывает: «Стахович в СПб.».

Алексей Александрович Стахович — одна из колоритнейших фигур русского барства. Кавалергард, полковник, адъютант великого князя Сергея Александровича, московского генерал-губернатора. Он был дружен со Станиславским, был одним из крупнейших пайщиков Художественно-общедоступного театра и, выйдя в отставку генералом, сделался актером МХТ. Способности его оказались средними; великолепно сыграл он одну роль — Степана Трофимовича Верховенского в «Бесах», барина 40‑х годов, как бы своего двойника-предшественника. Л. М. Леонидов вспоминает: «При всей его доброте, отзывчивости, иногда просыпался в нем крепостник, и даже не по линии жестокости, а по линии издевательства. Например, каждое утро спрашивает своего лакея, как он провел ночь со своей женой. А то, неизвестно почему, заставил буфетного мальчишку выучить монолог Отелло перед сенатом, и тот, вытянувшись, руки по швам, одним духом, без остановок протрещал весь монолог…

Но, несмотря на все дурачества, он понимал и чувствовал, что, как говорится в “Трех сестрах” Чехова, “надвигается на всех нас громада, готовится здоровая, сильная {283} буря, которая идет, уже близка”. Поэтому при каждой встрече с крестьянами первый снимал шляпу и отвешивал поклон. “Еще неизвестно, что нас ожидает”, — говорил он… Он понимал все несоответствие между деревней и барами. В революцию он очень растерялся, еще близость к театру его немного поддерживала»297. Последние годы жизни его описали Леонидов и Немирович-Данченко: нетопленая квартира, кухня, где ютятся Стахович и Волконский — бывший директор императорских театров, сплетни, слухи… В 1919 году в этой кухне Стахович повесился.

Для Станиславского в 1909 году Алексей Стахович был воплощением русского барина; воспитанного, «комильфотного». Его черты претворялись актером в работе над ролью, и словно едва уловимое предчувствие будущего, жизненной катастрофы, смерти Стаховича окрашивает образ Ракитина, ведущего жизнь между орловской усадьбой и Парижем. Исторически конец Ракитина и Ислаевых очень далек. Но он остро и тревожно ощущается Станиславским во всем, уже несуществующем «покое дворянства» 40‑х годов — в том бездельном, красивом покое, который обернется в XX веке бурей и гибелью.

Ракитин не остался единственной тургеневской ролью Станиславского.

Через два года Станиславский снова обратился к Тургеневу. Он поставил в 1912 году «Тургеневский спектакль», где игрались драматическая пословица «Где тонко, там и рвется», первый акт «Нахлебника», одноактная комедия «Провинциалка». В последней Станиславский выступил и актером — в роли графа Любина. Комедия-шутка, непритязательная страничка старинных нравов, провинциального быта. В «Провинциалке» Щепкин и Мартынов играли Ступендьева, Любина — В. В. Самойлов в Петербурге, С. В. Шумский в Москве. Комедию эту концертно разыгрывали Далматов и Савина. По воспоминаниям А. Д. Дикого, подробно описавшего этот спектакль и процесс работы над ним, Станиславский был уверен, что МХТ провалится, что после Савиной — Далматова к ним не пойдут, но неожиданно утешался сам и утешал других: «Публика приедет смотреть Качалова (Горского в “Где тонко, там и рвется”), а мы пройдем, как водевиль»298.

Станиславский и ставил «Провинциалку» как «водевиль» — легкую комедию положений, где немолодого {284} волокиту-графа дурачит хорошенькая жена провинциального чиновника, сумевшая успешно устроить карьеру увальня мужа, которого граф переводит из провинциальной глуши в Петербург.

Дарью Ивановну Ступендьеву — молодую, миловидную, лукавую, умную, — играла М. П. Лилина, играла изящно, тактично, легко. Ее абсолютно принимала вся критика 10‑х годов.

А Любин Станиславского выглядел рядом с ней тяжелым, громоздким, «почти буффонным»; в новом спектакле он был совершенно противоположен первой своей тургеневской роли299. Густая характерность, ярчайшие краски Любина возвращали к работам молодого Станиславского, к бесчисленным его удачливым и неудачливым, молодым и стареющим волокитам, игранным во времена любительства.

Но в новой роли Станиславский еще более комичен, карикатурен, можно сказать, более открыто театрален, чем в комедийных образах 80 – 90‑х годов. Его герои из пьес Островского, сыгранные пятнадцать-двадцать лет тому назад, кажутся гораздо более реальными рядом с этим преувеличенным образом. Придерживаясь толкования реализма лишь в его житейски правдоподобном плане, можно было бы говорить о регрессе Станиславского, об эволюции его от жизни… к театральности. Так оно в известной степени и было, только эта эволюция служила вовсе не отходу от реализма, но обогащению его, расширению его возможностей.

Молодой актер уходил от «знакомой сцены» к «знакомой жизни», увлекался растворением театра в жизни, буквальным переносом ее на сцену.

Сейчас он проверяет реальность театром; как никогда, внимателен он к жанру, к особенностям драматургии, ощущая неповторимость стиля данного драматурга и различия его в разных пьесах.

В «Провинциалке» он видит иного Тургенева — комедиографа, великолепно чувствующего театральную стихию, разрабатывающего «вечную», восходящую к Шекспиру и комедии дель арте тему обманутой любви старика, одураченного молодой женщиной.

Почему же так видел Станиславский свой новый тургеневский образ? Разве не мог он ввести всю «Провинциалку» и свою роль в разряд «кружевных», акварельных решений: тишина русской провинции, тонкая, чуть двусмысленная {285} словесная игра прелестной провинциалки и графа-петербуржца, сдержанная досада графа, все-таки выполняющего свое обещание устроить чету Ступендьевых в столице: «До свиданья в Петербурге, провинциалка!»

Вероятно, таким, светски легким, изящным был первый исполнитель роли, В. В. Самойлов. Сохранилась его зарисовка-автопортрет в роли Любина: стройный господин в правой руке держит монокль, в левой — трость и шляпу. Бакенбарды его модны без всякой преувеличенности, костюм вполне столичен без малейшей вульгарности: мягкий белый галстук, белый жилет, модный сюртук с закругленными полами… Таким же истинным петербуржцем, манеры и речь которого резко контрастируют с медведями-провинциалами, был и другой прославленный Любин петербургского театра — В. П. Далматов, и москвич С. В. Шумский, восхитивший самого Тургенева.

Станиславский увидел Любина совершенно другим, как не похожей на другие тургеневские пьесы увидел «Провинциалку».

Вполне возможно, что Станиславский не знал резко отрицательного отзыва Аполлона Григорьева об этой пьесе. Забытый к 900‑м годам, критик писал в 1851 году, что в новой пьесе Тургенева «очень мало русского» и что вся она лишь подражание французским «провербам» — сценическим пословицам: «Пожалуй, есть в ней кое-что, показывающее, что действие происходит в России, а не в каком-либо другом государстве. Но согласитесь, что большую часть ее можно очень легко перевести, например, на французский язык, она нисколько не потеряет от этого. Не таковы пьесы Гоголя»300.

Но вся режиссура Станиславского и все его исполнение роли Любина как бы полемизирует с этой точкой зрения. Для Станиславского «Провинциалка» была истинно российской пьесой, а Любин — характером, образовавшимся на русской почве. Он как раз сближал свое решение с пьесами Гоголя, с «Ревизором» гораздо больше, чем с тончайшим «Месяцем в деревне».

То, что происходит в «Месяце в деревне», в «Где тонко, там и рвется», — недосягаемая мечта героев «Провинциалки». Там — хозяева усадеб, русские парижане, здесь — семья мелкого чиновника Ступендьева, служилого, не поместного дворянина. Жизнь идет мелочная, бедная, бесперспективная. Сам Ступендьев в изображении {286} В. Ф. Грибунина — рыхлый, похожий на Обломова — давно смирился, давно полюбил эту жизнь с ее долгим сном и обильной едой. Декорация Добужинского была противоположна его же «Месяцу в деревне»: желтая гостиная с бедноватой меблировкой, обилие вязанных скатертей и салфеточек, церковь за окном — скука, город Калинов, где томится умная, живая Дарья Ивановна, выданная за Ступендьева.

«Провинциализм», — написал Станиславский на полях своего режиссерского экземпляра тургеневского спектакля, охватывая этим словом и всю его атмосферу, и взаимоотношения героев301, сближая свое решение с той темой русской провинции, ее быта и ее характеров, которая так важна и весома была в реалистической литературе XIX века. И эта тоска уездного городка, копеечные расчеты, хлопоты по хозяйству нарушаются известием о приезде важного графа. Из самого Петербурга. В доме все идет вверх дном: выколачиваются ковры, вытирается пыль, кухарка колдует над обедом, прячется насмерть перепуганный лакей — подросток Аполлошка, а Ступендьев, облаченный не в свой любимый «бешмет», а в тесный сюртук, испуганно встречает надменного сухопарого человека, недоумевая, то ли это сам граф, то ли кто повыше.

Когда же выясняется, что это лишь «вольнонаемный человек», попросту — камердинер, провинциалов пронимает дрожь: если слуга таков, то каков же хозяин его?

Наконец в гостиной появляется сам Любин. У Тургенева он «одет щегольски и несколько изысканно, как обыкновенно одеваются стареющие бель-омы». Слишком блестяще напомажены его кудри, причесанные «à la мужик», слишком старательно подвиты усы, переходящие в бакенбарды, слишком широки светлые брюки, слишком остроносы ботинки, слишком моден сюртук, застегнутый на верхнюю пуговицу. Все это — такое новенькое, ослепительное — не вяжется с грузной фигурой, с несколько обрюзгшим, но румяным лицом, к которому словно приклеены подвитые бакенбарды. Граф предельно холоден со Ступендьевым, и в этом пренебрежении к хозяину дома, в сохранении дистанции между собою — графом! — и мелким чиновником повторяется, привычно и безысходно, субординация жизни и провинциального городишки и блистательного Петербурга, из которого прибыл блистательный Любин. Граф оказывается больше похожим {287} на камердинера, чем камердинер; он не противостоит провинции, но принадлежит ей не меньше, а больше, может быть, чем трепещущие перед ним пошехонцы302.

Петербуржец оказывается самодовольным дураком, хамом, льстивым с высшими, высокомерным с низшими; он небрежно цедит слова Ступендьеву и еле удостаивает кивком головы Дарью Ивановну, пока не узнает в хорошенькой даме воспитанницу своей матушки и не влюбляется в нее — бурно, глупо и провинциально.

А. Д. Дикий (игравший в спектакле Мишу, воспитанника Ступендьевых) подробно рассказывает в своих мемуарах об этом спектакле, о его репетициях, на которых использовались и закреплялись элементы «системы» (разбивка пьесы и ролей на «куски», определение действенных задач актеров), и о том, как в одноактной миниатюре раскрывалась большая, важная для театра «идея “провинциализма” всей русской жизни сверху донизу — от столичного Петербурга и до глухого уездного городка — с ее застойностью, пошлостью, бесперспективностью, с ее глубокой враждебностью всяким проблескам таланта, ума и чувства… Сценическая интерпретация придавала комедии привкус горечи и усиливала обличительные нотки»303.

Объяснения Любина — Станиславского с Дарьей Ивановной — Лилиной почти пародировали им же поставленные, им же игранные сцены «Месяца в деревне». Повторяются мизансцены: дама и господин сидят в креслах за столом возле стены, увешанной картинами, только стол этот — не карельской березы, но дешевый круглый столик, покрытый вязаной скатертью, и картины — не дорогие изображения романтических руин, а дрянненькие олеографии с теми же руинами. И сама беседа, приобретающая для графа все более поэтический смысл, для дамы расчетливо прозаична: надо ловить случай, пристроить увальня мужа в столице. И когда расчувствовавшийся поклонник резво побежал за нотами, провинциалка посмеялась над ним: «О, милый мой граф! Я не могу вам скрыть, что вы довольно смешны и очень устарели… Ступайте за вашим дуэтино, как вы говорите. Вы можете быть наперед уверены, что я найду его прелестным».

Любин был воспитан провинциально, то есть на поклонении высшим, на пренебрежении к низшим. Он исполнен пренебрежения к городку, куда занесла его судьба, и к людям этого городка. Он едва удостаивает {288} поклона хозяйку дома и его обитателей. «Полупоклон» — все, чего заслуживала провинциалка. Но чары ее действовали быстро — и вот уже граф рысцой сам пускается в гостиную за «дуэтино», повторяя: «Я сам схожу за ним». Над фразой этой, над этим «я сам» долго бился Станиславский.

Сцену пения романса — кульминацию влюбленности графа, его объяснение с Дарьей Ивановной, а потом с мужем ее — блистательно описал А. Д. Дикий:

«А как он исполнял свой романс — это же целая поэма! Как торжественно разворачивал ноты, с какой ложной артистичностью готовился петь перед Дарьей Ивановной, рисуясь и важничая, заранее смакуя впечатление, которое он надеялся произвести на свою единственную слушательницу! И что это был за романс, блистательно написанный композитором Ильей Сацем! Вот она на самом деле была пародийной, эта музыка, проникнутая пошлейшей итальянщиной, с сентиментальными воздыханиями, с бесконечными фиоритурами, со слащавостью, подменяющей страсть. Бездарность романса была такова, что ее нельзя было не заметить. Ее не замечал лишь один человек — граф Любин… Станиславский пел романс без всякого наигрыша, сохраняя полнейшую актерскую серьезность и вкладывая в кудрявую, бессодержательную мелодию все доступное его герою вдохновение… Окончив, он медленно, словно с трудом отрешаясь от мира музыки, складывал ноты и с плохо скрываемым тщеславием дилетанта переспрашивал рассыпавшуюся в комплиментах Дарью Ивановну: “Вы находите?” “Не правда ли?”…

… Подозрительная возня у дверей, чьи-то приглушенные голоса, один возбужденный и гневный, другой уговаривающий, и вот уже в комнату врывается разъяренный Ступендьев. Снедаемый ревностью, он с таким напором пробивался через все преграды, что мой Миша по законам физики отлетал в противоположную сторону сцены. Но, ворвавшись таким образом в комнату и увидев графа на коленях перед женой, Ступендьев не только не вступается за свою честь, но, напротив, совершенно теряется и замирает на месте, бессмысленно созерцая ту самую картину, которая лишь незадолго перед тем волновала его разгоряченное воображение. Из этой неуместной задумчивости его выводила только вторая барственно-повелительная реплика графа: “Да помогите же мне!” {289} И тут мы оба — Грибунин и я — каждый из своего угла, топоча и со всем усердием почтительнейше подхватывали графа под мышки и восстанавливали его в прежнем вертикальном положении.

Эта сцена, превосходно разработанная Станиславским, и в самом деле была настолько смешна, что можно было понять, почему, впервые не выдержав своей роли, от души смеялась Дарья Ивановна…

Впрочем, она тут же брала себя в руки и уже через секунду снова была скромна, любезна, воспитанна, очаровательна. И хотя граф бросает сердито: “А! Вы опять… Нет, уж извините, — два раза сряду я не попадусь!” — Лилина давала зрителям уверенность, что он попадется и во второй, и в пятый, и в двадцатый раз… Потому так выразительна, так остра была финальная реплика Станиславского, когда он с непередаваемой интонацией, опрокидывающей название пьесы Тургенева, произносил под занавес: “До свиданья в Петербурге, провинциалка!”»304

Так Станиславский неожиданно раскрывал в Тургеневе совершенно новый ракурс, понятие провинциализма в качестве мировоззренческом и социальном, застывшую безысходность жизни. Петербург, о котором так много говорили в спектакле, казался не прекрасной столицей, но увеличенной в размерах провинцией, населенной такими же провинциалами, первый из которых — граф Любин.

Станиславский искал этот «провинциализм» в костюме, в гриме305, в манерах, во всей линии поведения человека, сущность которого составляет абсолютный эгоизм, привычка к исполнению всех своих желаний и естественная привычка к тому, чтобы желания эти выражать открыто, шумно, не задумываясь. Захотел третировать провинциалов — третирует, захотел влюбиться в замужнюю даму — влюбился, захотел перевести ее вместе с мужем в Петербург — переведет. Станиславский выражал эти чувства Любина не только бурно и открыто — он выражал их преувеличенно, всячески заостряя образ старого волокиты, коллекционируя смешные черточки внешности, смешные детали поведения. Но вся эта преувеличенность соответствовала «гоголевской», «провинциальной» пьесе Тургенева и образу «главного провинциала»306.

Поэтому исполнение было таким правдивым в своей преувеличенности, и чуткие критики не только отмечали {290} «нетургеневскую» резкость, «карикатуру» как основное качество исполнения Станиславского, но и особенность этой «карикатуры» сравнительно с карикатурой привычно-театральной, чисто внешней, встречающейся вовсе не редко:

«Я видел и совсем других Любиных. А память старых москвичей хранит бережно и любовно образ Любина — Шумского, чистый от какого-либо уклона в сторону шаржа и буффонады. Был в той передаче стареющий ловелас, но не больше.

К. С. Станиславский отнесся к образу иначе. Выбрал все, что есть в нем архикомического, что близко именно к буффу, все это собрал воедино, преувеличил в яркости сценическими средствами, пропитал искренностью комизма и так сотворил своего старого, уродливого, смешного графа.

Сначала такая игра — особенно же грим, в котором потерялось живое лицо, выбилась вперед карикатура, — отпугивала. Не могли принять такого Любина! Но понемногу исполнитель силой большой выдержанности, стройности и яркости выполнения своего замысла подчинил себе. Там, где-то глубоко, шевелился протест, ни комизм фигуры уже захватывал, увлекал, заставлял протестующие голоса звучать все глуше. И когда дошло до исполнения Любиным арии из его оперы, я уверен — никто уже в зрительном зале не протестовал, отдавался во власть густого, но искреннего комизма сцены. И было столько неожиданно остроумных, потешных интонаций. Карикатура вырастала до степени художественного создания»307.

Так исполнение роли Любина, казалось бы, непосредственно продолжающее роли молодого Станиславского, великолепного «характерного» актера XIX века, смыкалось с его поисками XX века и воплощало и проверяло принципы «системы». В молодости Станиславский, вероятнее всего, стремился бы только к психологическому и бытовому оправданию роли, к тому, чтобы слить сценический образ с житейскими его прототипами. В расцвете творчества он, основываясь на этом, отыскивая органику образа, выводя его из полной реальности, из своей «аффективной памяти», этим не ограничивается. Жизнеподобие, «правдоподобие чувствований» становится для него необходимой, но начальной ступенью в создании образа. От «правдоподобия чувствований» он идет к «истине {291} страстей», хотя бы и графа Любина. От верности жизни вообще — к верности и неповторимости ее воплощения этим писателем, в этой пьесе.

Реализм Станиславского становится все более широким и свободным. В нем разрастается тема единственности каждой роли, неповторимости ее психологической партитуры и ее стилистики. Поэтому Любин в исполнении Станиславского, поражающий вначале полной своей непохожестью на решение Далматова, на мягкость Шумского, покорял зрителей на протяжении всего действия, выдержанного безукоризненно в едином ключе, в единой стилистике. Поэтому Блок записал в своем «Дневнике» о новом тургеневском спектакле: «Из актеров — вполне настоящий один Станиславский»308.

Исполнитель не стушевывает, а подчеркивает разницу стилистики «Месяца в деревне» и «Провинциалки». В первом он обнажает сходство с Чеховым, в последней работе — с Гоголем, с гоголевской правдой и преувеличенностью чувств. Он ощущает социальную, историческую связь Любина с грибоедовскими и гоголевскими героями. Его Любин дополнял и почти пародировал такую важную для Станиславского тему русского дворянства, отношения его с жизнью страны и народа. В смешном, нелепом, но вроде бы совершенно безобидном графе актер раскрывал ту же тему исторического греха русского дворянства, неизбежности конца его, — тему, которая доминировала в цикле последних ролей Станиславского, ролей 1906 – 1917 годов.