Глава XVII

1. Всего 12 ветров насчитывают не потому, что их везде 12, — наклон земли может препятствовать некоторым из них дуть в каких-то местностях, — а потому, что их нигде не может быть больше, чем 12. Так мы говорим, что падежей шесть, не потому, что всякое имя имеет шесть падежей, а потому, что ни одно не имеет более шести.

2. Те, кто считает, что ветров 12, исходит из того, что ветров должно быть столько же, сколько частей неба. А небо делится на пять кругов, проходящих через земную ось: это северный [пояс], затем [пояс] летнего солнцестояния, [пояс] равноденствия, зимнего солнцестояния и, наконец, [пояс], противоположный северному⁴⁴⁵. К ним прибавляется шестой круг, отделяющий верхнюю часть от нижней: ты ведь знаешь, что половина мира всегда находится сверху, а половина — внизу.

3. Эту линию, проходящую между видимой и скрытой [частями мира], греки называют ὁρίζοντα [горизонтом, т. е. «ограничивающим» кругом], а наши назвали finitor — [«ограничитель»], или finiens — «ограничивающий». К этим шести кругам следует добавить еще меридиан — полуденный круг, пересекающий горизонт под прямым углом. Таким образом, некоторые из кругов пересекаются.

Но воздух должен разделяться на столько же частей, на сколько и мир.

4. Итак, горизонт, или ограничивающий круг, пересекая пять кругов, которые я перечислил вначале, делит их на десять частей: пять — на востоке и пять — на западе. Меридиан, пересекая горизонт, добавляет к этим десяти областям еще две. Так что воздух оказывается разделен на 12 частей, и столько же получается ветров.

5. Бывают ветры местные, не выходящие за пределы некоей области и дующие лишь на небольшое расстояние; они не берут начало на самом краю вселенной, как те 12 основных. Так, Атабул свирепствует в Апулии, а в Калабрии — Япиг; в Афинах — Скирон, в Памфилии — Крагей, в Галлии — Цирций, от порывов которого шатаются дома, но жители все равно возносят ему благодарственные молитвы, полагая, будто именно ему они обязаны здоровым климатом; во всяком случае, божественный Август, когда был в Галлии, дал обет построить в честь него храм и построил. Впрочем, перечислять подобные ветры можно до бесконечности, ибо нет, наверное, такой области, у которой не было бы своего ветра, рождающегося и прекращающегося в ее пределах.

Глава XVIII

1. Итак, это создание Провидения не менее прочих заслуживает восхищения. Можно привести не одну причину, в силу которой Провидению следовало изобрести ветры и разместить их по разным сторонам света. Во-первых, ветры не дают застаиваться воздуху и, постоянно гоняя его из стороны в сторону, делают его бодрящим и живительным для всех, кто им дышит.

2. Во-вторых, ветры приводят на землю дожди и в то же время не дают им лить слишком долго, то пригоняя, то угоняя тучи так, чтобы осадки равномерно распределялись по всему земному шару. В Италию дожди приносит Австр, в Африку — Аквилон. Этесии у нас разгоняют облака, а в Индии и Эфиопии те же этесии⁴⁴⁶ сопровождаются беспрерывными дождями.

3. Стоит ли напоминать, что без ветра, отвевающего шелуху и негодные примеси от доброго зерна, нельзя было бы собрать урожай? Да и ростки гонит вверх тот же ветер; он освобождает наливающиеся зерна, разрывая окутывающие их оболочки, которые землевладельцы зовут фолликулами.

4. Стоит ли говорить о том, что благодаря ветру стала возможной торговля между всеми народами и связь между племенами из самых разных мест?⁴⁴⁷ Великое благодеяние природы, если бы только человеческое безумие не обратило его себе во вред! А так о ветре можно сказать то же, что все в свое время говорили о старшем Цезаре, а Тит Ливий записал: не знаю, что было бы лучше для государства — чтобы он родился или не родился. В самом деле, все то полезное и необходимое, что делает для людей ветер, не может перевесить того, что изобретает свихнувшееся человечество с помощью ветра себе на погибель.

5. Однако если некая вещь приносит вред по вине дурно употребляющих ее, из этого отнюдь не следует, что она дурна по своей природе. Ибо провидение и бог, устроитель мира, не для того позволили ветрам вечно тревожить воздух, погоняя его со всех сторон и не давая ему застаиваться и загрязняться, чтобы мы снаряжали флотилии, полные вооруженных солдат, для захвата водного пространства и преследовали врага на море или за морем.

6. Какое безумие не дает нам покоя и гонит нас друг против друга на обоюдную гибель? В поисках войны мы подставляем паруса ветру, подвергая себя одной опасности ради того, чтобы обрести другую. Мы испытываем неверную судьбу, на себе узнаем мощь бури, которую не дано победить человеческому усилию, обрекаем себя на смерть без надежды погребения.

7. Даже мира не стоило бы искать такой ценой; а мы, если удастся нам избежать подводных скал и мелей, спастись от поднятых бурей водяных гор, с вершины которых бросается на моряков бешеный ветер, пережить окутанные туманом дни, жуткие ненастные ночи с раскатами грома и крушение соседних кораблей в волнах водоворота, — чего достигнем мы ценой таких страданий и страхов? Какая гавань примет нас, измученных столькими бедствиями? Что ждет нас? — Война. Неприятель, которого уже видно на берегу. Народы, которые предстоит перебить и которые возьмут с собой немалую часть победителей. Древние города в пламени пожаров.

8. Чего ради мы заставляем целые народы браться за оружие? Зачем набираем войска, которым придется идти в атаку среди волн? Зачем не даем покоя морям? Видно, земля недостаточно быстро поглощает наших мертвых; видно, судьба нас слишком балует; видно, тела нам даны чересчур прочные, здоровье слишком завидное; видно, не косит нас ни болезнь, ни несчастье, и каждому дано безмятежно проживать все свои годы вплоть до глубокой старости! Так ринемся же скорей в морские пучины и призовем на наши головы забывший о нас рок!

9. Несчастные! Что вы гоняетесь за смертью? — Ее и так повсюду в избытке. Она заберет вас и из постели. Но пусть заберет вас невинными! Она настигнет вас и в собственном вашем доме. Но пусть настигнет вас не замышляющими зла! Ведь всякому видно, что это чистое умопомешательство, когда люди становятся опасны для всего окружающего, нападают на незнакомых; в беспричинной ярости крушат все, что попадается на пути; как дикие звери убивают тех, кого не ненавидели. Да что звери — те кусаются из мести или от голода. А мы ради чего поднимаем руку, не щадя ни своей, ни чужой крови? Ради чего мы спускаем на воду корабли, доверяясь пучине? Ради чего молим о попутном ветре как о счастье? В чем наше счастье? — Попасть на войну.

10. Куда завело нас наше помрачение? Мало уже бесчинствовать в пределах знакомого мира. И вот тупоголовый царь персов переправляет в Грецию свои войска, которых хватит, чтобы всю ее заполнить, но мало, чтобы победить. И Александр стремится пройти дальше Бактрии и Индии, посмотреть, что находится за Великим морем, негодуя от мысли, что и для него может быть последний предел. Так и Красса алчность предаст в руки парфян; он не вздрогнет от проклятий трибуна, зовущего его назад, не испугается ни бескрайнего бурного моря, ни зловещих молний у Евфрата, ни явной неблагосклонности богов; путь к золоту лежит наперекор божескому и человеческому гневу.

11. Так что, пожалуй, не ошибется тот, кто скажет, что природа обошлась бы с нами гораздо лучше, если бы вовсе запретила ветрам дуть и заставила бы каждого сидеть на своей земле, отняв у буйнопомешанных возможность носиться повсюду. От этого была бы, по крайней мере, одна польза: причинять зло человек мог бы лишь себе и своим. А что сейчас? Мало мне своих отечественных бед, непременно надо отведать и заграничных.

12. Нет на свете земли достаточно далекой, чтобы не могла угрожать нам каким-нибудь неведомым бедствием. Откуда я знаю, может быть, в это самое время владыка какого-нибудь большого племени за тридевять земель отсюда, надувшийся спесью баловень попустительницы судьбы, не хочет больше держать оружие в ножнах и оснащает флот, замышляя против меня козни, о которых я понятия не имею? Откуда я знаю, может быть, вот этот самый ветер несет ко мне опасность? Если бы моря оказались закрыты для человека, это был бы большой вклад в дело мира на земле.

13. И все же мы не вправе жаловаться, как я уже говорил, на творца нашего — бога, если его благодеяния мы употребили во зло и обратили его замысел в нечто прямо противоположное. Он создал ветры, чтобы они сохраняли на земле равновесие тепла и холода, чтобы приносили дожди и прекращали их, чтобы помогали расти посевам и наливаться плодам на деревьях, ибо поспевают они, между прочим, и оттого, что качаются на ветру: движение гонит питательные соки вверх, не позволяя им застаиваться.

14. Он даровал нам ветер, чтобы мы могли узнать дальние страны. Ведь если бы человек был всегда ограничен родным клочком суши, он остался бы невежественным животным, существом с узким кругозором и ничтожным опытом. Он даровал нам ветер, чтобы богатства каждой области стали общим достоянием, а не для того, чтобы перевозить за море легионы и конницу, переправлять оружие на погибель народам.

15. Если о благодеяниях природы мы станем судить по тому, как их использует извращенный род человеческий, то любое из них окажется нам во зло. Кому приносят пользу глаза, глядящие на чужие мерзости? Кому не вредит язык? Наконец, сама жизнь — для кого она не мучение? Нет вещи столь несомненной, чтобы под действием греха она не обернулась своей противоположностью. Так и ветер: природа изобрела его во благо людям; мы сами добились от него обратного. Все на свете соблазняет нас на какую-нибудь гадость.

16. Люди с разной целью отчаливают от берега, но среди этих целей нет праведных. Самые разнообразные побуждения толкают нас попытать счастья на море, но всюду, где плавают корабли, они движимы пороком. Платон, которого всем нам стоит послушать, замечательно сказал на склоне лет: «До чего же ничтожны вещи, за которые люди платят жизнью». Воистину, бесценный мой Луцилий, нельзя не рассмеяться, когда присмотришься хорошенько к этому их безумию, — впрочем, не их, а нашему, ибо и мы с тобой движемся в общей толпе, — когда подумаешь, как люди растрачивают всю свою жизнь, чтобы достать то, что им будто бы нужно для жизни.