«Веня, зачем нам поезд?»: диалог текстов (песня Вени д’ркина «Бубука» и поэма Вен. Ерофеева «Москва-Петушки»)

Исследователями творчества Венедикта Ерофеева неоднократно отмечалась связь его поэмы «Москва-Петушки» с предшествующей и последующей литературной и культурной традицией, в частности, её влияние на творчество авторов, принадлежащих к субкультуре¹. Один из представителей русского рока Александр Литвинов взял себе псевдоним Веня Д’ркин, что в сознании слушателя и читателя, знакомого с творчеством Вен. Ерофеева, не может не вызывать определённого рода ассоциаций. Псевдоним исполнителя оказывается связанным не только с именем писателя, но и с именем героя ерофеевской поэмы – Веней. При этом сам Александр Литвинов не связывает возникновение своего псевдонима с текстом Вен. Ерофеева:

– А как ты стал Д’ркиным?

– Здесь надо рассказать предысторию ‑ на Оскольском фестивале (1994 г.) некто Саша Литвинов, испугавшись злобной тёти, долго и очень грозно выспрашивавшей его фамилию для документов, сказал некий такой пароль из старой местной шутки: «Как зовут? Веня Д’ркин. Откуда? Из Максютовки». И случайно стал лауреатом этого фестиваля, впоследствии бегущей строкой по экрану прошло: «Веня Д’ркин (Максютовка)». Так появился этот псевдоним².

Между тем в творчестве Вени Д’ркина встречается ряд отсылок к поэме Ерофеева, одним из ярких примеров является текст песни «Бубука». Присутствующие в нём обращения («Веня, зачем нам поезд…», «…кончай её, Веня!», «Веня, не притворяйся что живой, не наше дело…»³) по структуре схожи с обращениями к герою в поэме Вен. Ерофеева («Зачем ты все допил, Веня?», «Ну, ладно, ладно, Веня, успокойся…», «Да зачем тебе время, Веничка?»⁴) Хотя наиболее частотным обращением в поэме является «Веничка», все варианты номинации героя, в сущности, являются формами одного имени, и в сознании читателя резкого разграничения между ними не происходит. Таким образом, и особенность композиционного строя «Бубуки», и псевдоним автора являются достаточным поводом соотнести тексты поэмы и песни Вени Д’ркина. Также в тексте песни встречаются слова «электричка», «поезд», «проводница», «водка», «налей», которые в указанном аспекте восприятия можно считать отсылками к поэме.

Первые строчки песни: «В цветочном королевстве в переходе в подземелье» свидетельствуют о перенесении действия в некое фантастическое, сказочное пространство, что вполне соотносимо с образом Вени Д’ркина, который позиционировал себя в первую очередь как сказочника, или о специфическом восприятии пространства героем, связанным с изменённым состоянием его сознания (наркотическим или алкогольным опьянением). Возникающее здесь «цветочное королевство» может быть связано с традицией продажи цветов, продуктов и прочих «предметов первой необходимости» в подземных переходах, что характерно для больших городов. В таком случае вполне естественно, что следующие строки песни ассоциируются с ситуацией купли-продажи: «За тридцать тараканов у торговки амаратор». В таком аспекте числительное тридцать синтагматически требует упоминания о серебренниках, отсылая к библейской ситуации предательства Иисуса. По мнению Г.С. Прохорова, эта ситуация имеет место и в поэме⁵. В тексте поэмы упоминается и само числительное, правда, в другом контексте, но также в связи с библейским текстом: «В Петушках, напр., тридцать посудин меняют на полную бутылку зверобоя» (С. 96). Пустые бутылки являются своего рода денежным эквивалентом, как и тараканы в песне. Сочетание числительного «тридцать» в одном случае со словом «тараканов», в другом – со словом «посудин» снижает библейскую семантику.

Слово «амаратор», по всей вероятности, является окказионализмом. Возможно, оно происходит от итальянского amore (любовь, любимый), и является неким средством, способствующим «амурным отношениям» или провоцирующим изменение состояния сознания.

Следуя дальше по тексту «Бубуки», можно заключить, что переход ведёт к железной дороге: «На остановке бричка – рельсы в небо, / А роги в землю. / Гони, ямщик, в табор». Учитывая то, что некоторые исследователи отмечают связь поэмы Вен. Ерофеева с поэмой(!) Н.В. Гоголя «Мертвые души», возникновение брички и ямщика в тексте неслучайно: «Венедикт Ерофеев, безусловно, принадлежит пресловутой “линии Гоголя” в русской литературе. Прямо ли, косвенно ли, но об этом свидетельствует и авторское определение жанра “Москвы–Петушков” – поэма. (Хоть вместо птицы-тройки – но не брички! – птичка-электричка.)»⁶

Показательно, что именно в связи с мотивом железной дороги впервые в тексте песни проявляется диалоговая структура – возникает обращение: «Веня, зачем нам поезд…». Подобные обращения присутствуют и в тексте поэмы – Веничка постоянно обращается к себе, к ангелам, к Богу и др., поэтому можно говорить о сходстве в построении текстов песни и поэмы. Можно допустить наличие в «Бубуке» некоего то ли повествователя, то ли лирического героя, который ведёт диалог с героем Ерофеева, пытаясь повлиять на развитие событий. Вместе с тем, учитывая тот факт, что имена героев обоих текстов совпадают с именами биографических авторов, в качестве адресата этих обращений можно рассматривать не только героя поэмы Веничку, но и также писателя Венедикта Ерофеева и поэта Вениамина Д’ркина.

Известно также, что существует ранняя редакция «Бубуки» («Бубука & Мальчик»⁷), текст которой довольно сильно отличается от окончательного и наиболее распространенного варианта. В первой редакции расхождение текстов начинается как раз с момента первого обращения – вместо «Веня» звучит «Сэмэн» (с подчеркнутым «э»), как и далее – «кончай её, Сеня».

В таком варианте песня отсылает нас к раннему творчеству Александра Розенбаума, где некий Сэмэн (причём именно с таким произношением!) является центральным персонажем своеобразного «одесского» цикла, написанного, по словам самого Розенбаума, по мотивам «Одесских рассказов» И. Бабеля. К моменту появления первой редакции «Бубуки» (1991 г.) псевдонима «Веня Д’ркин» ещё не было (он, как уже упоминалось, появился в 1994 г., на фестивале «Оскольская лира»).

Текст «Бубуки & Мальчика» соотносим, как минимум, с двумя песнями Розенбаума: «Гоп-стоп» и «Путешествие из Одессы в Петроград».

В Вениной «Бубуке» есть практически прямая цитата из «Гоп-стопа»: «Кончай ее Сэмэн» – «Кончай ее, Сеня / Веня» (как и в песне Д’ркина «Отходняк»: «Ну-ка, позовите Херца, / Он прочтет ей модный, / Очень популярный / В нашей синагоге отходняк»⁸ – «Теперь слушай девка самый модный в синагоге отходняк»).

Ситуация, разворачивающаяся в песне «Путешествие из Одессы в Петроград» напоминает сюжет как «Бубуки», так и «Москвы-Петушков», начиная от присутствующего во всех трех текстах мотива дороги (группа урок едет из Одессы в Петроград мстить за убийство Мишки) и заканчивая предметным окружением героев («А в поезде мелькали две колоды и нож, / Шмат сала, водка, голое колено», «И дрогнули со страха райсобесы», «Начальник посетил шикарный наш вагон, / Просил, чудак, навязчиво билеты» и др.).

В «Путешествии…» герои, как и в «Бубуке», жёстко обошлись с проводником: «Пришлось ему в раздельный предложить выйти вон, / Слегка качнув у носа пистолетом». После этого Сэмэн «в тамбур покурить устало вышел» и обнаружил, что «там женщина стояла двадцати пяти лет / и слабо отбивалась от кого-то». Герой разобрался с обидчиком: «Советую на задний ход врубить телеграф, / Чтоб не было эксцессов между нами».

Примечательна также концовка песни: «И над столами в морге свет включили».

В контексте такого сопоставления и после фразы «кончай её, Сеня» следующие строчки «Бубуки & мальчика» («Комната с пяти углов, в доверительном холоде / А ну-ка быстрей. / Поговорим о том, как трудно / искать белых котов / в белой комнате, / Тем более когда они в ней») могут восприниматься как описание «разборки».

В связи с тем, что Сэмэн одессит, актуализируется именно такое значение выражения «искать пятый угол»: «Если вам в Одессе по какой-либо причине предложат свою помощь в поисках пятого угла, не соглашайтесь. В противном случае будете летать с помощью чужих рук и ног по всем стенам помещения, в котором пятый угол все равно вряд ли отыщется»⁹.

При условии такого сходства песен становится понятно, почему «осуждённость» героев выражена в тюремной лексике: «досрочно одиноким», «условно осуждённым за условно преступленье».

Параллель Д’ркинской «Бубуки» с «Путешествием…» Розенбаума достаточно очевидна, на фоне чего замена имени главного героя, произошедшая, видимо, после появления псевдонима автора, становится еще более знаменательной. Взаимозаменяемость имён (Сеня-Веня) позволяет с равной вероятностью проводить параллель как с ерофеевским, так и с розенбаумовским текстами.

Причём в окончательную редакцию «Бубуки» добавляется несколько деталей, усиливающих её родство с «Путешествием…», но не зная первоначального варианта, это обнаружить довольно сложно, в первую очередь, из-за того, что имя главного героя во второй редакции «Бубуки» отсылает к «Москве-Петушкам». Это появление огнестрельного оружия («три патрона в замдекана»), карточная игра (трынька, по данным «Словаря воровского жаргона»¹⁰, «игральная карта, наиболее часто употребляемая шулерами», а также «карточная игра, украинская версия буры»¹¹).

Рассматривая обе редакции «Бубуки» и содержание поэмы, можно отметить связь между ерофеевским ревизором Семёнычем и лирическими героями песни.

Обращение лирического героя песни напоминает ситуацию общения ерофеевского Венички с контролёром («Ведь, как всегда, опять у проводницы / не будет водки, / кончай её, Веня…»), однако функции действующих лиц распределяются иначе: «Прошло уже три года, как я впервые столкнулся с Семёнычем. Тогда он только заступил на должность. Он подошёл ко мне и спросил: “Москва-Петушки? Сто двадцать пять”. И когда я не понял в чём дело, он объяснил мне в чём дело. И когда я сказал, что у меня с собой ни грамма нет, он мне сказал на это: “Так что же? бить тебе морду, если у тебя с собой ни грамма нет?”» (С. 117).

Проводница, у которой не оказывается водки, в сознании читателя может ассоциироваться с образом официантки, которая не дала Веничке хересу в ресторане Курского вокзала, и, одновременно, в силу своей профессии, с контролёром Семёнычем, только ситуация здесь оказывается обратной – предполагается, что проводница, в отличие от Семёныча, должна «раздавать», а не «получать» водку. И если герой поэмы не находит сил противиться реальной действительности, то в «Бубуке» Веня способен изменить ситуацию, прикончив неугодную проводницу (равно как и урки в песне Розенбаума «договариваются» с чудаком-начальником).

В некотором смысле, ситуация с официанткой переносится в ерофеевский поезд: «Ну... я подожду... когда будет ... – Жди-жди... Дождёшься!.. Будет тебе сейчас херес! И опять меня оставили. Я вслед этой женщине посмотрел с отвращением. В особенности на белые чулки безо всякого шва: шов бы меня смирил, может быть, разгрузил бы душу и совесть...» (С. 29‑30), из-за чего и возможна параллель с Семёнычем. По причине сходства ситуаций и функций действующих лиц возникают ассоциативные связи между текстами песен и поэмы. Включается в эту ассоциативную цепочку и текст розенбаумовского «Путешествия…», где реализован как бы «третий вариант» ситуации с подобными действующими лицами: «начальник» (контролер) «усмирён», девушка в тамбуре – спасена. Впрочем, это спасение «уравновешивается» практически прямой цитатой из «Гоп-стопа» Розенбаума: «Кончай её, Веня / Сэмэн».

Интересно и определение (самоопределение?) героев песни: «…досрочно одиноким, / условно осужденным за условно преступленье». Если проводить аналогии с Семёнычем и Веней, персонажами поэмы, действительно, можно отметить, что оба они одиноки, оба в некотором роде, «осуждены»: Веня – на вечное стремление к недосягаемым Петушкам, Семеныч – на странствие по вагонам и проверку билетов, которых ни у кого нет: «Собственно говоря, на Петушинской ветке контролеров никто не боится, потому что все без билета» (С. 115). И, что важно, их обоих связывает поезд – поэтому значимым становится вопрос, звучащий в обеих редакциях «Бубуки»: «Зачем нам поезд, Веня?», «Сэмэн, зачем нам поезд?». Кроме того, сходство усиливается за счёт использования уголовной лексики.

Поезд (электричка) в песне, равно как и в поэме, может рассматриваться как некое особое пространство, понимаемое в ключе изменённого сознания героев. Сходными оказываются также ситуация выпивки в тамбуре: «В комнате из пяти углов, в доверительном холоде / А ну-ка налей» и «Я взял четвертинку и вышел в тамбур… Есть стакан и есть бутерброд, чтобы не стошнило… Раздели со мной трапезу, Господи!» (С. 36), и связанная с этим деформация восприятия пространства героями: у Вени в комнате (тамбуре) появляется пятый угол, а Веничка думает, что едет в Петушки, направляясь в обратную сторону. В этом же пространстве возникают схожие ситуации диалогов. Просьба героя песни «Расскажи о том, как трудно искать белых котов / В белой комнате, / Тем более когда они в ней» может рассматриваться как внутренний диалог героя с самим собой. Если же считать «Бубуку» своего рода продолжением «Москвы-Петушков», можно считать эти строки обращением героя песни к главному герою поэмы, ибо Веничка, которого контролёр Семёныч охарактеризовал как «Шехерезаду», вполне способен рассказать подобную историю.

Фраза представляет собой игру с расхожим выражением «Не нужно искать черную кошку в темной комнате, тем более, когда её там нет». При этом Д’ркин меняет цвет животного и комнаты, факт его наличия и даже пол на прямо противоположные.

В таком аспекте восприятия оба афористических выражения воспринимаются как синонимичные. Несмотря на их значительную деформацию в тексте песни, изначально «искать пятый угол» как и «искать черную кошку в темной комнате, тем более, когда ее там нет» имеют общеразговорное значение «заниматься чем-либо бесполезным, заранее обреченным на провал». Поэтому предлагаемый героем разговор – философская беседа «о тщете всего сущего». К тому же такая тематика снова напоминает об «обреченности» Веничкиного путешествия.

Стоит также обратить внимание на различие этого текстового фрагмента в двух разных редакциях. В первой редакции: «А ну-ка, быстрей / Поговорим о том…», во второй: «А ну-ка налей / Расскажи о том…». Первый вариант оказывается более агрессивным, и на фоне сопоставления с розенбаумовским «Путешествием…», действительно, в первую очередь, возникает ассоциация с Сэмэном, который усмиряет «дешёвого фраера в кепке». Во второй редакции глагол «расскажи» вместо «поговорим» лишает реплику агрессии, предполагая внимание одного собеседника к другому. Кроме того, агрессивное и неоднозначное «быстрей» заменяется на вполне понятное и дружественное «налей», в результате чего возникает дополнительная, не существовавшая в первой редакции, отсылка к тексту «Москвы-Петушков».

В «Бубуке», как и в поэме Ерофеева, происходит смешение сна и реальности, что также сближает художественные пространства песни и поэмы. Причём, если во второй редакции «Бубуки» это можно увидеть только из построения текста и наличия специфических персонажей («Бубука принцесса сладких снов и примадонна глюка»), то в первой редакции перед мальчиком стоит вопрос, подобный тому, которым задается герой поэмы Ерофеева (ср: «Что есть явь, явь, явь, явь, явь, / а может сон, сон, сон, сон, сон?» в первой редакции «Бубуки» и «Есть бытие, но именем каким его назвать? – ни сон оно, ни бденье» в «Москве-Петушках» (С. 151).)

Таким образом, можно предположить, что события «Бубуки» – это сновидение мальчика, который присутствует в её первой редакции («На свежевыкрашенном заборе мальчик сидит») и также упоминается во второй («Готовь шинель мальчик, мальчик, мальчик!»). Интересно, что фрагмент текста о мальчике с мольбертом встречается в ещё одной песне Вени, также в её более ранней редакции, относящейся к 1991 г. Она называется «Мальчик с мольбертом & Князь Чипеллин», в ней практически тот же текстовый фрагмент, что и в первой редакции Бубуки, предваряет основной текст. В том варианте фрагмента, который включен в эту песню, с мальчиком ведется диалог: «Тебе давно пора уже, слышишь? / Спать, спать, спать, спать / Чтобы увидеть / Сон, сон, сон, сон, сон», после чего следует текст песни «Князь Чипеллин», в котором также звучит мотив сна и можно отметить некоторое сходство с Бубукой: «Убил дороги дремучей дрёмой», «Кукушка снов сплела нити сказок», «В глазах, забывших про сон, кипящая ртуть», «где-то там, в уюте каменных гнезд…»

Таким образом, художественное пространство в «Бубуке» действительно является пограничным между сном и реальностью, причем ближе к концу песни (как и ближе к финалу поэмы Венедикта Ерофеева) оно сопоставимо с реальностью всё меньше и меньше.

Кроме того, пространство железной дороги вообще и поезда / электрички в частности по ходу действия и поэмы, и «Бубуки» становится всё более враждебным обоим героям. Таким образом, герои снова оказываются в схожих ситуациях. Оба пытаются избежать опасности: ср.: «Самое главное – уйти от рельсов, здесь вечно ходят поезда, из Москвы в Петушки, из Петушков на Москву. Уйти от рельсов…» (С. 157) и «Бегом от электрички вдоль по рельсам, не иначе…». Ещё более усиливается мотив обречённости, безысходности: Веничкино бегство заканчивается смертью, что, впрочем, подразумевает и бегство от электрички вдоль по рельсам героя «Бубуки». При этом в песне (вторая редакция) также встречается прямое указание на смерть героя: «Веня, не притворяйся что живой, не наше дело…», а поэма заканчивается смертью главного героя: «И с тех пор я не приходил в сознание, и никогда не приду» (С. 166).

Также можно отметить сходство главных женских образов песни и поэмы. Так, и у Д’ркина, и у Ерофеева героини ведут себя похоже: («Она танцует брэйк в моей постели, она хохочет: / “Целуй меня, мальчик!”» – «…А она взяла – и выпила ещё сто грамм. Стоя выпила, откинув голову, как пианистка. А выпив, всё из себя выдохнула, всё, что в ней было святого – все выдохнула. А потом изогнулась как падла и начала волнообразные движения бедрами, – и всё это с такою пластикою, что я не мог глядеть на неё без содрогания...» (С. 62)), имеют привычку пренебрежительно обращаться к героям («Целуй меня, мальчик!» – «Эх, Ерофеев, мудила ты грешный!») и отдавать им приказания («Целуй меня, мальчик!», «Готовь шинель, мальчик!» – «…Она мне прямо сказала: «Я хочу, чтобы ты меня властно обнял правою рукою!»). Отсылкой к героине поэмы также может служить строчка «Была белым-бела…», так как у Ерофеева именно белый цвет постоянно возникает при её описании: «Я на белый живот ее загляделся, круглый, как небо и земля...» (С. 57), «Там каждую пятницу, ровно в одиннадцать, на вокзальном перроне, меня встречает эта девушка с глазами белого цвета, – белого, переходящего в белесый…» (С. 52). Таким образом, можно говорить о сходстве не только героев, но и героинь песни и поэмы, что ещё раз подтверждает возможность заимствования Д’ркиным ситуаций и образов из «Москвы-Петушков».

Помимо образов и ситуаций, сходство «Бубуки» и «Москвы-Петушков» наблюдается и на уровне деталей. Так, словосочетание «хлеб на масло» в строчке «Хлеб на масло, три патрона в замдекана…» в алкогольном контексте воспринимается соответственно как закуска¹² («Я ведь купил ещё два бутерброда, чтобы не сблевать» – С. 33), причём актуализируется сразу два значения: непосредственно как калька с немецкого (butter + brot) и как семантическая инверсия – намазывают чаще масло на хлеб, а не наоборот.

Похожее явление мы наблюдаем и далее, в строке «А Машка утонула, синий мячик громко плачет…» наблюдается отсылка к известному стихотворению Агнии Барто, и снова Д’ркин всё переворачивает с ног на голову, меняя местами исходные субъект и объект, а также имя девочки. В инверсированном тексте мячик приобретает цвет – синий, который, с одной стороны, напоминает о том, что мячик утонул (синий как цвет утопленников), а с другой – служит отсылкой к мотиву злоупотребления алкоголем.

Нахождение фразы «Была белым-бела, нога направо, нога налево…» в контексте описания героини создаёт дополнительные отсылки к ситуации «витязя на распутье» («Если хочешь идти налево, Веничка, – иди налево. Если хочешь направо – иди направо. Все равно тебе куда идти. Так что уж лучше иди вперед, куда глаза глядят...» – С. 157) и к Веничкиной возлюбленной, которая в поэме не мыслится в отрыве от Петушков, «земли обетованной», куда и нужно попасть герою.

К концу песни снова становится актуальным сказочное пространство, к которому нас отсылают слова «тридесятое царство», «сказочник», «замок». Однако весь фрагмент «Дом – пень под замок, / с удобствами за углом» напоминает объявление о купле-продаже, что опускает сказку до бытового уровня. Мир сказочный, фантастический и мир реальный сплетаются в измененном сознании героя «Бубуки», также как это происходит у Ерофеева.

Кульминацией этого состояния становится появление в песне самой Бубуки: «Потом придёт Бубука, принцесса сладких снов / И примадонна глюка…» Слово «Бубука» появляется в песне в сильной позиции – в финале (мы не учитываем заглавие, т.к. факт его существования в авторских списках остаётся невыясненным, а в автометапаратекстах известных вариантов исполнения оно не звучит), что говорит о его безусловной важности для понимания текста. С одной стороны, Бубука является олицетворением изменённого сознания как существо, появляющееся в момент крайнего алкогольного / наркотического опьянения. С другой – это фантастический образ, вплетённый в контекст реальной действительности (вспомним Сфинкса у Ерофеева). В то же время за этим образом могут скрываться реалии быта, так как таинственная Бубука превращается в советскую милицию, такую же страшную, но совершенно не сказочную.

На основе произведенного анализа можно заключить, что сходство между текстами обнаруживается на различных уровнях – лексико-семантическом (употребление одних и тех же слов и выражений), ситуативном (сходство ситуаций и героев), композиционном («разорванность» в построении текстов), а также на уровне подтекстов и мотивов.

Необходимо также отметить, что и некоторые другие тексты песен Вени Д’ркина содержат в себе отсылки к поэме Венедикта Ерофеева «Москва-Петушки». Сходство женских образов: «Безнадёга» («Была у милой коса / Честью-безгрешностью / Стали у милой глаза / Блядские с нежностью»), «Мечта»; сходство ситуаций: «Кошка» («С вечера полоумно, / Вокзал немноголюдный», «А с утра безголово / От короткого слова / На стекле электрички») и т.д., что также представляет интерес и может послужить материалом для дальнейшего исследования.

_____________________________________

1. См.: Давыдов Д.М. К постановке вопроса об исследовании субкультурного пласта в «Москве-Петушках» // «Москва-Петушки» Вен. Ерофеева. Материалы третьей международной конференции «Литературный текст: проблемы и методы исследования». Тверь, 2000; Ступников Д.О. Венедикт Ерофеев и «московский панк-текст» // «Анализ одного произведения «Москва-Петушки» Вен. Ерофеева. Литературный текст: проблемы и методы исследования». Тверь, 2001; Доманский Ю.В. Веничка – первый в России панк // «Москва-Петушки» Вен. Ерофеева. Материалы третьей международной конференции «Литературный текст: проблемы и методы исследования». Тверь, 2000; Доманский Ю.В. Веня и Майк: встреча в пригороде. «Ерофеевская трилогия» Майка Науменко // «Анализ одного произведения «Москва-Петушки» Вен. Ерофеева. Литературный текст: проблемы и методы исследования». Тверь, 2001.

2. См. интервью Вени Д’ркина газете «Рок-н-Роллер». № 3(4) ноябрь 1998 г.

3. Здесь и далее тексты Вени Д’ркина цитируются по: http://drdom.ru.

4. Здесь и далее текст поэмы «Москва-Петушки» цитируется по изданию: Ерофеев В.В. Собрание сочинений: В 2 т. М.: Вагриус, 2007. Т. 1. с указанием страниц.

5. См.: Прохоров Г.С. Функция библейского парафраза в организации внутреннего интертекста поэмы Венедикта Ерофеева «Москва-Петушки» // «Москва-Петушки» Вен. Ерофеева. Материалы третьей международной конференции «Литературный текст: проблемы и методы исследования». Тверь, 2000.

6. См.: Карпенко И.Е.. Позиция рассказчика в русской прозе ХХ века: от Ал. Ремизова к Вен. Ерофееву // «Москва-Петушки» Вен. Ерофеева. Материалы третьей международной конференции «Литературный текст: проблемы и методы исследования». Тверь, 2000.

7. Цит. по фонограмме.

8. Здесь и далее тексты Розенбаума цитируются по: http://lib.ru/KSP/rozenbum.txt.

9. По материалам http://www.ta-odessa.com/humor/dictionary/index.php?letter=i&id=259.

10. По материалам http://mirslovarei.com/content_jar.

11. См.: http://staffroom.ru/forum/viewtopic.php.

12. См.: Ищук-Фадеева Н.И. В. Ерофеев. «Москва-Петушки»: тошнота как экзистенциалистская категория // «Москва-Петушки» Вен. Ерофеева. Материалы третьей международной конференции «Литературный текст: проблемы и методы исследования». Тверь, 2000.

© А.П. Сидорова, А.Б. Якимов, 2008

В.А. Курская (Москва)