derzanie_duha

расчленения природы — она пока что рассмат­ ривается ими в общем, как одно целое, в един­ стве ее составляющих, во всеобщей связи явле­ ний. Однако, несмотря на изощренность диа­ лектики целого и частей, эта целостность представляет собой в основном все же резуль­ тат непосредственного созерцания. Ф. Энгельс указал на это как на недостаток древнегречес­ кой философии, вследствие чего она должна была в последующем уступить место другим воззрениям. «Но в этом же заключается и ее превосходство над всеми ее позднейшими мета­ физическими противниками. Если метафизика права по отношению к грекам в подробностях, то в целом греки правы по отношению к мета­ физике» '.

Не эта ли целостность породила и совершен­ ство античных художественных образов? Они до сих пор доставляют нам эстетическое наслаж­ дение, сохраняя в известном смысле значение нормы и недосягаемого образца.

И космос античным мыслителям периода зрелой классики представляется не просто не­ коей отвлеченной неопределенностью (в таком случае он был бы только чистой мыслью), но совершенным и живым единораздельным телом, содержащим в себе нерушимую цельность, не­ смотря на бесконечные различия возможных его проявлений. С точки зрения Платона, да и вообще с точки зрения всей античной космоло­ гии, мир представляет собой некое пропорцио­ нальное целое, подчиняющееся закону гармони­ ческого деления — золотого сечения (то есть целое относится в нем к большей части, как

1 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 20, с. 369.

241

большая часть к меньшей). Этому закону, кстати сказать, древние греки подчиняли и свои архитектурные сооружения.

Их систему космических пропорций нередко в литературе изображают как курьезный ре­ зультат безудержной и дикой фантазии. В та­ кого рода объяснениях сквозит антинаучная беспомощность. Однако понять данный истори- ко-эстетический феномен можно только в связи с целостным пониманием истории, то есть ис­ пользуя диалектико-материалистическое пред­ ставление о культуре и ища ответа в особенно­ стях античного общественного бытия.

Каким же образом предлагаемое понимание истории философии может поставить ее на службу современным потребностям? Я позволю себе сформулировать четыре тезиса.

1.Наша современная философская мысль должна быть не ниже тех философских форм, которые были в истории, а выше их, и не хуже, но лучше их. Однако для этого надо уметь ис­ пользовать все положительные достижения прошлого и уметь преодолевать все его отрица­ тельные стороны. А это значит, что настоящей школой мысли является именно ее история.

2.Понять какую-нибудь теорию прошлого — это значит не только уметь пересказать ее со­ держание, но и дать логический анализ после­ довательности ее имманентного, внутреннего развития. Однако самое главное — уметь осмыс­ лить данную философскую теорию на фоне со­ ответствующего социального и культурно-исто­ рического развития, а это можно сделать только на основе теории общественно-экономических формаций. То, что рассматривается вне связи с этими формациями, не есть история; и философ-

242

екая теория, никак с ними не связанная, не есть та историческая целостность, которую мы могли бы принимать или отрицать.

3. Античная мысль развивалась на основе двух первых общественно-экономических фор­ маций: общинно-родовой (или первобытнооб­ щинной) и рабовладельческой. Мышление об­ щинно-родового человека понимало только не­ посредственно родственные отношения; а пере­ нося эти родственные отношения на природу и на весь мир, тогдашний человек также и всю природу, и весь мир понимал как огромную ро­ довую общину. Но это значит, что общинно-ро­ довое мышление могло быть только мифологи­ ческим. Однако в связи с ростом производитель­ ных сил, и прежде всего в связи с ростом населения, этот общинно-родовой коллективизм терял свою «рентабельность» и тем самым на­ ступала очередь выдвижения также и некото­ рого рода индивидуальной инициативы. Это вскоре потребовало разделения умственного и физического труда, а то общество, в котором одни мыслят, но не работают, а другие работа­ ют, но не мыслят, есть общество рабовладель­ ческое, эксплуататорское.

4. Рабовладельческая формация, в лоне ко­ торой в течение по крайней мере целого тыся­ челетия развивалась античная философия, раз и навсегда наложила отпечаток на все ее ме­ тоды. Рабство, столь передовое вначале (об этом, как известно, красноречиво говорил Ф. Энгельс), сильно ограничивало самостоятельную и непо­ вторимую ценность человеческой личности не только для раба, но и для рабовладельца. Огра­ ниченность труда физическими возможностями человеческого организма накладывала печать на

243

все формы общественного сознания, как бы они ни были далеки от экономики, определяла со­ бою и философское мышление, и всю мифоло­ гию, и религию.

Эти четыре тезиса представляются мне акоиомами.

В самом деле, почему для античного челове­ ка совершеннейшим произведением искусства и всей действительности являлся космос — физи­ чески чувствуемый, видимый и слышимый, кос­ мос со всем его звездным небом и со всеми его удивительно правильными движениями? Только потому, что человеческое тело, одушевленноразумное человеческое тело, на функционирова­ нии которого была основана вся рабовладель­ ческая формация, мысленно доводилось до своего крайнего предела и превращалось в жи­ вой, одушевленный и разумный космос. Даже Платон свою теорию мироздания заканчивает торжественными словами о живом и одушев­ ленном космосе.

Физически ощущаемый космос представлял­ ся живым трехмерным телом, законченным и пропорциональным, подобно телу человека, вы­ ше которого античный мыслитель не мог при­ знать ничего. И в правильности форм космоса, во взаимной их согласованности античному мыслителю виделись истина, красота, соразмер­ ность и законченность окружающего мира.

Что такое античные боги? Христианизиро­ ванная Европа всегда была склонна понимать их чересчур духовно и возвышенно, чересчур далеко от материального человека. На самом же деле совершенно правильным является сужде­ ние, что античные боги есть только результат обожествления природы. Боги античности бес-

244

смертны и всемогущи каждый в своей области, но им присущи решительно все человеческие слабости, пороки, заблуждения, даже разного рода преступные склонности и преступные дея­ ния. Людям свойственна потребность разыски­ вать и находить те или иные закономерности в окружающей их действительности. Но до пра­ вильных представлений о законах природы ан­ тичный человек еще не дорос. И такими «зако­ нами» для него явились боги, то есть человеко­ подобные существа, вне которых он вообще не мыслил ничего. И эти прекрасные боги нередко в моральном отношении оказывались весьма не­ совершенными и даже наделенными всякого рода смешными недостатками, вплоть до опере­ точного легкомыслия. Таков результат слишком телесного представления о них, что, в свою оче­ редь, было результатом слишком внеличностного общественно-исторического развития, реаль­ ности первобытнообщинной и рабовладельчес­ кой формаций.

При всем этом, однако, я категорически на­ стаиваю, что такой антропоморфный способ мышления, который вырастал на почве первых двух формаций, нужно понимать именно как конструирование отдельных сторон тогдашнего общественно-исторического развития, а не как прямую замену всех сторон этого развития и как обезличивающую их такую же внеличностную надстройку. Это является гарантией, для адекватного понимания специфики саморазви­ тия всех сторон тогдашней общественной жиз­ ни и позволяет объяснить то, что обычно труд­ но поддается объяснению.

Так, делается понятным, почему вся антич­ ная философия проникнута материалистичес-

245

кой тенденцией и почему материализм был то­ гда еще стихийным, а кроме того, и совершенно созерцательным, неспособным преобразовывать действительность. Становится понятным, поче­ му в античное время не только материалисты понимали человека как произведение природы. Ведь и Платон требует от всякого человека, чтобы душа его двигалась и действовала напо­ добие звездного неба. Становится ясным, поче­ му ритм, симметрия и пропорция — столь попу­ лярные в античности философские категории: потому, что живое, одушевленно-разумное чело­ веческое тело, не уходящее ни в какие беско­ нечные дали, но основанное на себе же самом, идеально выполняющее свое собственное на­ значение, только и нуждалось в своей же соб­ ственной идеальной структуре и больше ни в чем другом. Отсюда понятно и то, почему веч­ ное возвращение в природе было перенесено на человеческий мир и почему идея вечного воз­ вращения стала одной из центральных идей ан­ тичного мировоззрения.

Только с предлагаемой точки зрения мож­ но объяснить, почему это идеально-телесное, скульптурное (и в прямом, и в переносном смысле) мироощущение сопровождалось в ан­ тичности постоянной верой в судьбу и рок. Как живое и здоровое человеческое тело, античный человек был чрезвычайно подвижен, находчив, сообразителен, динамичен, а часто даже дерзок. Но скульптурный примат мешал бесконечной самостоятельности человеческого разума. Разум здесь оказывался скованным и бессильным дать объяснение всему существующему, а уж тем более сформулировать законы природы. А так как у человека всегда имеется настоятельная

246

потребность искать и находить конечные при­ чины, то такой конечной причиной для антич­ ного человека было нечто непонятное и неожи­ данное, нечто доразумное и внеразумное, то есть судьба. И энергически самодовлеющая скульптурность, и непонятный, непознаваемый фатализм были необходимым идеологическим результатом общинно-родовых и рабовладель­ ческих отношений. «Судьба» — понятие рабо­ владельческое.

Весь этот антично-стихийный материализм, способный только созерцать действительность, но не переделывать ее, все это скульптурное любование здоровым, красивым человеческим телом, весь этот чувственный, но закономерно движущийся космос, все эти боги как принципы и материальной красоты, и материального безо­ бразия — все и хорошее, и плохое — досталось в античности дорогой ценой, а именно прима­ том общинно-родовых и рабовладельческих отношений. И не какой-нибудь мелкий или захо­ лустный мыслитель, а сам Аристотель доказы­ вал, что вся градация ступеней действительно­ сти основана на отношении родителей и детей, то есть на чисто семейных отношениях, и в то же самое время всякое логическое подчинение частного общему и превосходство общего над частным есть не что иное, как универсальная, то есть уже космическая, рабовладельческая система. Идея есть отец, а материя есть мать; то есть конкретно-чувственная вещь, созданная из материи, но осмысленная через свою идею, есть детище идеи и материи. Точно так же ро­ довое понятие шире и сильнее всех своих част­ ностей и уж тем более всех своих единичностей.

247

Вот уже двести лет как в науке водворилась ходячая лакированная Греция, полная безмя­ тежности, красоты и гармонии (Винкельман1). Характерна и прямо противоположная точка зрения, возникшая в прошлом веке,— согласно ей акцент делается на дисгармоническом, не­ пропорциональном и хаотичном (Буркхардт2).

Оба эти подхода грешат односторонностью. Мне же античность представляется весьма беспокойной и напряженной, во многих отноше­ ниях противоречивой, чрезвычайно чувстви­ тельной ко всем факторам, обусловливающим динамику общественного прогресса, что между тем не заслоняет замечательной стройности (я

бы сказал, грации) всех ее построений.

Огромную роль в формировании самого типа античной философии сыграли софисты и Со­ крат, выставившие на первый план духовное искательство человека, его постоянное стремле­ ние ко всему новому. Они дали образцы такого отношения к человеческим суждениям, которое никогда не оставляло человека в покое, все­ гда побуждало спорить, подвергать сомнению, «взрывать» устоявшиеся представления. Почти все произведения Платона не что иное, как изо­ бражение словесных столкновений, сплошных несогласий, подчас безысходных противоречий. И самый-то жанр беседы-диалога был выбран им как следствие драматического понимания того процесса мысли, в котором не могло быть и речи о раз и навсегда законченной системе, а усилия ума были направлены на вечные по­ иски, недоверие к очевиднейшему, сочетавшиеся

1Немецкий историк искусства (1717—1768).

2Швейцарский историк и философ культуры (1818-1897).

248

со страстной влюбленностью в живое слово, в риторику.

Очень часто античность представляют как нечто чересчур созерцательное, чересчур мало­ подвижное. На самом же деле даже сам классик мирового идеализма Платон создавал произведе­ ния не только наполовину беллетристического характера, но и всегда наполненные страстной драматургией мышления, целыми фонтанами красноречия и неутолимой жаждой новых мыс­ лей, небывалых идейных открытий, интимного трепета при достижении малейшего логического успеха. Есть чему поучиться у Платона. Край­ ний фатализм и крайний драматизм мысли сое­ динялись им в одно неделимое целое.

И еще одно важное обстоятельство: антич­ ная философия очень эстетична. Это не случай­ но — ведь античная эстетика, вообще говоря, представляла собою не что иное, как эстетику жизни. Не в смысле внешнего украшения и не в смысле даже просто эстетической сферы, хотя бы и более глубокой, чем простое украшение,— нет, она хочет по своим законам организовать саму жизнь, ее субстанцию. Она есть теория этой жизни. И мир, абсолютное объективное су­ ществование которого так или иначе проповедо­ вали все философы (как те, кто ставил материю над идеей, так и те, для кого, наоборот, идея была над материей), воспринимался как нечто эстетически прекрасное. У стоиков, например, пантеистически и фантастически трактуемая природа представлялась тем не менее художе­ ственно-говорящей, и именовали они ее «худож­ ницей». Можно сказать, что в античности фи­ лософия и эстетика представляли собою одно и то же. Античная эстетика была не чем иным,

249

как учением о выразительных формах все того же единственно сущего космического целого, философски трактуемого. И с этой точки зрения написанные мною шесть томов «Истории антич­ ной эстетики» (1963—1980) можно рассматри­ вать просто как историю античной философии в ее предельной целостности.

Эстетика имеет своим предметом вырази­ тельные формы действительности, причем не только внешние, но и внутренние, относящиеся к содержанию, к сущности и проявляющиеся вовне. В этом смысле древнегреческая филосо­ фия не только полна эстетики, но в своих вер­ шинных формах собственно и является эстети­ кой. Кто не понимает античной философии со всеми ее эстетическими тенденциями и особен­ но с ее эстетической завершенностью, тот ни­ чего не понимает в античной философии.

Еще в 1930 г. я напечатал свое статистиче­ ское исследование платоновских текстов, содер­ жащих в себе термины «идея» и «эйдос», и по­ казал, что термины эти имеют у Платона иной раз сугубо чувственное значение, иной раз и внутреннее или внутренне-внешнее значение; но главным и специфическим их содержанием является чисто выразительная, а тем самым и диалектико-эстетическая смысловая направлен­ ность. В результате своей более чем полувеко­ вой работы над греческими и латинскими тек­ стами я сейчас категорически утверждаю: вся античная философская терминология в ее пре­ дельной завершенности всегда оказывается тер­ минологией диалектико-эстетической в указан­ ном смысле слова.

Все это не может не увлечь и филолога, и эстетика при знакомстве с историей античной

250