Глава 4. «Чекизм» и теория конфликта
Мы уже установили, что политика кто-то выдвигает и поддерживает. Он что-то выражает, на кого-то и на что-то опирается. Что политик – это сумма используемых им и использующих его социальных систем, структур, неких связей и отношений. А там, где такие связи и отношения, там и конфликты. К их рассмотрению и переходим.
Конфликты ельцинской эпохи оказались столь же «непросветленными», как и политические феномены. Между тем палитра конфликтов была очень, очень богатой. И достаточно хорошо проявленной.
Наиболее активно обсуждался конфликт между прогрессивными реформаторами (Гайдар и другие) и совокупными более косными силами. Но поскольку прогрессивные реформаторы продержались совсем недолго, то вскоре оказалось, что вся палитра конфликтов находится внутри этого самого более косного спектра. От менее косного спектра остался господин Чубайс. Впрочем, и он потом испарился. Почти буквально дематериализовался – с тем, чтобы материализоваться снова в совершенно новом качестве в 1996 году.
Но ни дематериализация Чубайса, ни уход Гайдара не снизили накала конфликтов внутри ельцинской элиты. Что же это были за конфликты?
Если конфликтами первого ранга называть конфликты идеологические, между радикалами и консерваторами, входящими в общий ельцинский как бы реформаторский круг, то каковы другие ранги конфликтов?
Тогда конфликтами второго ранга (как-то еще обсужденными) следует считать конфликты между хозяйственной номенклатурой (преимущественно сырьевой) и совокупными силовиками с примкнувшим к ним ВПК. Персонификация такого конфликта тоже имела место. Речь шла о конфликте между хозяйственником из ТЭКа премьер-министром России В.Черномырдиным и его силовым «альтер эго», первым вице-премьером О.Сосковцом.
Обсуждался и бэкграунд этих конфликтов. Слишком уж было очевидно, что за О.Сосковцом стоит почти всесильный, начиная с 1993 года, начальник Службы безопасности Президента А.Коржаков. И что Коржаков является как бы общей ставкой всех силовых групп.
Однако быстро выяснилось, что силовые группы отнюдь не консолидированы.
Конфликтом третьего ранга стал конфликт между вышеназванным А.Коржаковым и министром обороны РФ П.Грачевым. Бэкграундом этого конфликта, конечно же, была совокупность определенных закрытых социальных структур. Не вдаваясь в детали, можно с достаточной уверенностью утверждать, что речь шла в целом о конфликте между армией и политической полицией.
Такой конфликт пронизывает всю советскую эпоху и имеет досоветские корни. Он носит достаточно органический профессионально-корпоративный характер. И не является выражением каких-то уникальных российских (или советских) особенностей. Мы имеем подобные &е конфликты во многих странах мира.
Если же от общих характеристик этого конфликта уходить к его специфическим и даже эксклюзивным особенностям, то речь, конечно, шла о недовольстве многих сил и структур, стоявших за спиной Коржакова, избыточной замкнутостью так называемого «десантного» лобби. И очевидным авторитетом в этом лобби П.Грачева.
Силы и структуры, стремившиеся за счет опоры на Коржакова развернуть элитный процесс, были обеспокоены консолидированностью «десантной мафии» и возможностью ее активного участия в политическом процессе в условиях какой-нибудь «силовой судороги». А личная конкуренция за поддержку со стороны Ельцина между Коржаковым и Грачевым подогревала данный конфликт.
Есть основания предполагать (предполагать, и не более того), что злоключения Грачева, которого как-то особенно остервенело стало преследовать так называемое демократическое сообщество, носили не идеологический, а иной характер. В доказательство этой гипотезы можно привести один общеизвестный факт.
На протяжении всей первой чеченской войны либеральная газета «Московский комсомолец» травила Грачева, обвиняя его в воровстве (ввозе каких-то там «Мерседесов») и в убийстве прогрессивного журналиста Д.Холодова (пресловутое дело о десантниках, якобы решивших таким образом избавиться от обличавшего их журналиста). Накал обвинений в адрес Грачева рос и рос. Конфликт между Грачевым и газетой «Московский комсомолец» казался неснимаемым.
Но, когда ближе к 1996 году возникла необходимость как-то договориться, Грачев и Коржаков достигли (весьма относительного) перемирия. И тут же крайне либеральный глава газеты «Московский комсомолец» П.Гусев (совершенно немотивированно для неосведомленной публики!) подал руку Грачеву в ходе телепередачи, транслировавшейся на всю страну. В шоке была не только редакция газеты «Московский комсомолец», но и широкие круги втянутой в конфликт либеральной элиты.
Конфликт между Грачевым и Коржаковым носил не только личный характер. Тут было важно не «who is» Грачев или Коржаков. Можно даже утверждать, что данные лица не рассматривали себя как глав кланов «Монтекки» и «Капулетти» или вождей Алой и Белой Розы. Но у конфликтов такого типа свои законы. Начавшись, они разрастаются. И в связи с этим крайне важно иметь адекватное описание этой, не имеющей отношения к частным намерениям отдельных персонажей, элитной конфликтной феноменальности.
Представьте себе качели, они же – весы. Весы – это и есть качели, на которых качаются два участника (рис. 22).
Есть такие властно-политические весы. На одну чашу кладется гиря вашего влияния (гиря А). А на другую – гиря влияния вашего противника (гиря Б).
Рис. 22
Пока вы в «ареопаге» и у вас нет конфликтных проблем – вы будете строго держать рамку. Зачем вам союз с «зарамочными» силами? Вы честный человек, у вас есть ценности, нормы. Зачем вам эти чужие (иногда невероятно чужие)? – рис. 23.
Рис. 23
А когда вы оказываетесь в ситуации «качелей», то все иначе (рис. 24).
Рис. 24
В процесс начинают встраиваться самые разные силы. Карьеристы, желающие погреть на этом руки, заполучив какие-то отношения с «сильными мира сего», и предлагающие им свою полуфиктивную помощь. Авантюристы. Непримиримые противники другой стороны. Международные силы. Спецсилы, обостряющие конфликт. А также все прочие, коим нет числа. И тогда конфликт начинает развиваться. И превращается в воронку, затягивающую в себя участников. В петлю, в ловушку, в политический динамит, в капкан. Во что угодно еще.
Фактическим итогом тогдашних качелей был проигрыш первой чеченской войны. Я уже много раз говорил об этом, причем по горячим следам тех событий. Качели «1994 – 1996»... Элитный конфликт между Грачевым и Коржаковым... Буденновск как дискредитация Черномырдина, лишающая его возможности стать президентом... Описывать здесь это подробно – значит потерять нить сюжета, которому посвящена книга.
Скажу лишь, что конфликтами третьего ранга все тогда не исчерпывалось. Что были конфликты менее очевидные, но гораздо более серьезные.
Конфликтами четвертого ранга были конфликты внутри самой госбезопасности и внутри элитных военных структур. Самый яркий, хотя и неочевидный, конфликт внутри госбезопасности в эпоху Ельцина назывался «лицом в снег».
Невозможно не отметить параллель между ошибками в описании эпохи Путина и ошибками в описании эпохи Ельцина. Ибо и в том, и в другом случае речь идет о существенном игнорировании подлинной конфликтной подоплеки тех ситуаций, которые взрывали изнутри (или, по крайней мере, раскачивали) правящую элиту. То есть об игнорировании все того же различия между «who» и «what».
Ведь что изрекли авгуры «who», обнаружив в путинском бэкграунде этот самый пресловутый «чекизм»?
Они изрекли («они» – это не только наши, но и зарубежные политологи), что Владимир Путин – это бывший офицер советского КГБ. И что рядом с ним – другие офицеры того же КГБ. Что у всех офицеров КГБ есть сходная психология и сходное представление о подходе к решению проблем. Что эта психология и это представление о решении проблем находятся в антагонизме с демократией и реформами. А значит, к власти пришел «чекизм» – горе либерализму! Горе западничеству!
Одни радостно говорили: «Горе ужасному либерализму и ужасному западничеству!» Другие скорбно: «Горе замечательному либерализму и замечательному западничеству!» Но никому не пришло в голову обсудить вопрос о том, кто был настоящим спонсором прихода этого самого западничества и либерализма в виде пресловутого «ельцинизма».
По роду профессии и занятий я просто знаю конкретно, что если в целом по стране Ельцин все же получил на выборах 1991 года, сделавших его президентом РСФСР, так сказать, умеренно-подавляющий перевес, то в элитных домах, где жили только высокопоставленные работники КГБ, Ельцин получал абсолютно подавляющий перевес. Что источником либерализма, западничества и прочего были именно фрондирующие круги внутри того самого КГБ. Что связи между так называемыми «антикэгэбистскими реформаторами» и элитой КГБ были самыми что ни на есть тесными. Что определенная часть либерального авангарда просто принадлежала к профессиональным работникам КГБ. Что если бы Андропов хотел узнать свое общество и заказал исследование менталитета, например, работников Комитета молодежных организаций (структура, сильно связанная с КГБ и вбиравшая в себя кадры так называемой «золотой молодежи»), то картина получилась бы достаточно пестрая. И абсолютно несовместимая с декларативным описанием советского общества. Например, оказалось бы, что никакой надеждой и опорой для СССР, входящего в системный кризис, эта часть элиты быть не могла.
Почему не могла? По разным причинам... Специфическое западничество: хочется поездок за границу... обеспечивающего эти поездки карьерного роста... привезенных из этих поездок вещей... Хочется уже и большего... Жить, как живут те, с кем встречался за границей... Всего, чего угодно, хочется, только не надрыва на ниве пресловутого «жила бы страна родная, и нету других забот». Да и сама эта «страна родная» уже именуется между собою «совком».
Предположим, что это бы выявилось. Кто должен был бы за это ответить? И что могло бы это преодолеть? Новый 37-й год? По отношению к кому? К своим детям?
Легче отвязанно болтать о «чекизме», чем анализировать подобные тренды. Или, например, бэкграунд ельцинского бизнеса... А также связь этого бэкграунда с элитными работниками того же пресловутого КГБ.
Никто не захотел проследить тренд трансформаций, которые неизбежно меняли психологию стандартного работника КГБ в период между 1991 (и даже 1990) и 2000 годами.
Никто не захотел проанализировать механизмы сепарации (своего рода естественного отбора), которые запустили в отношении «комитетчиков» эти самые рынок и ельцинизм. Никто не пожелал описать, как эти механизмы повлияли на так называемую стандартную комитетскую (или чекистскую) психологию. Почти никто не стал выделять кластеры внутри чекистского сообщества и обсуждать типы социальной и профессиональной психологической заданности внутри каждого кластера. А также различия между этими типами.
Все свелось к изобретению странного словечка «чекизм». И еще более странного обращения «Господа чекисты!», которое само по себе должно бы было привести в шок любого серьезного человека.
Сказали «чекизм» и, так сказать, успокоились. Я имею в виду успокоились в научном смысле. В политическом кто-то стал проклинать, кто-то поносить... Но я-то говорю о другом.
Итак, почему «чекизм»?
ВЧК – это революционная политическая полиция эпохи Ленина и Дзержинского. Социально, культурно и политически чекист – это революционер, ставший защитником безопасности нового государства и охранителем новой власти. Какое отношение сие имеет к пестрому контингенту бывших работников советских спецслужб вообще, и особенно к тому контингенту, который преуспел в постсоветское время?
Слова программируют мышление. Нельзя же просто сказать «чекизм». Речь ведь идет о конфликте. В конфликте всегда есть протагонист и антагонист. Где антагонист? Он же противоположная, «античекистская», как вытекает из семантики, сила?
Вторую силу надо было тоже как-то назвать. Псевдополитология, завороженная семантическим Вием по имени «чекизм», почему-то решила, что раз с одной стороны баррикад находятся чекисты, то с другой стороны должны находиться их идейные противники.
Кто же идейные противники этих «зараженных советским духом державников»? Разумеется, некие либералы, демократы, противники чекистского произвола. А тут еще под колеса новой противоречивой властной машины угодил М. Ходорковский – мягко улыбающийся бизнесмен в очках. Следом за ним – еще ряд бизнесменов, страстно говоривших о наступлении чекистов на демократию.
Все! Конструкция состоялась! Конфликт описан! И описан так, чтобы всех и навсегда обречь на полное непонимание реальности. Лишь немногие аналитики решились все же сдержанно называть конфликт, разворачивающийся у них на глазах, «конфликтом кланов». Каких кланов?
Увы, интеллектуальное усилие давно уже не считается обязательным при описании политического процесса. Поэтому на вооружение взято было то, что лежит на поверхности. Один клан – это «ельцинисты» («Семья»). Другой клан – «путинцы». Но даже это описание (вскоре продемонстрировавшее свою абсолютную непригодность для понимания происходящего) было уделом избранных. Большинство же говорило о конфликте чекистов и либералов.
Этот язык не был даже языком упрощения. С помощью адекватного упрощения можно еще добиться хоть какого-то понимания реальности. Между тем используемый язык абсолютно игнорировал реальность. Он игнорировал уже реальность и ельцинской эпохи.
Тут надо вернуться к типологии конфликтов. Точнее, к ее (покинутому ради проведения важной методологической и политической параллели) четвертому системному уровню.
Как специалисту по элитам, мне было ясно еще в 1994 году (и я тогда же написал об этом), что так называемый конфликт олигархов ельцинской эпохи (конкретно – конфликт Гусинского и Березовского) имел существенно спецслужбистский бэкграунд. Что же это за бэкграунд?
Все признавали, что бэкграундом Гусинского являлся спецслужбистский клан, связанный с Пятым (то есть идеологическим) управлением КГБ СССР и лично с его бывшим руководителем, одним из наиболее уважаемых и профессиональных «китов» советского КГБ, генералом армии Ф.Бобковым.
Все признавали также, что бэкграундом Березовского являлась спецслужбистская группа, сделавшая ставку на вышеупомянутого начальника Службы безопасности Ельцина генерала А.Коржакова.
Но сам Коржаков тоже не мог существовать без бэкграунда. Это отрывание людей от бэкграунда – главная ошибка политологии, влекущая за собой тяжелейшие политические последствия. В то же время можно легко (то есть достоверно и без опоры на какие-то особо секретные материалы) выявить, что внутри коржаковской системы существовали вполне влиятельные «реликты советского прошлого». Об этом говорят мемуары работников Службы безопасности Президента. И об этом же говорят личные беседы автора данной книги с многими авторитетными экспертами.
«Реликты советского прошлого» своим генезисом были связаны как с военной элитной спецслужбой (ГРУ), так и с теми военными контрразведчиками, которые давно построили прочные отношения с ГРУ. И это при том, что в принципе военные контрразведчики обычно рассматриваются как антагонисты ГРУ («особисты» в терминологии ряда нынешних прогрессивных демократических конспирологов).
Наиболее известным из военных контрразведчиков, строивших подобную систему отношений, был ныне покойный вице-адмирал А. Жардецкий, бывший начальник Третьего Главного управления КГБ СССР.
Таким образом, конфликты четвертого ранга – это конфликты между кланами внутри самой госбезопасности. Именно эти кланы стали конфликтовать сразу после 1993 года, расшатывая изнутри элитный консенсус ельцинской эпохи.
Кто-то возразит, что данные конфликты не расшатывали, а укрепляли ельцинскую систему. Что сам же Ельцин и организовывал эти конфликты, видя в такой «конфликтизации элиты» единственную возможность политически выжить. В чем-то это справедливо, но не до конца. Да, есть такой метод «сдержек и противовесов». Властитель может применять его в условиях невозможности справиться с консолидированной элитой («консолидируешь ее, а она того... меня же, понимаешь, и скинет»). Да, этот метод управления называется «византийским». Да, Ельцин был мастером «византийской» политики.
Но, чтобы показать уязвимость тезиса («это начальник всех так "разводит"»), спрошу: «А своих дочерей Татьяну и Елену в 1998 году сам Ельцин "разводил"? Чтобы выжить?» Татьяну и Елену «развела» элита. И много кого еще она «развела». Ельцин же, допустив вторжение «игрового вируса» в ядро своей системы (обычную семью, а не «Семью»), потерял контроль над ситуацией.
Для того, чтобы «разводить», нужно иметь «полноценный игровой субъект», находящийся в состоянии абсолютной консолидации. Когда раскалывается и этот субъект, власть рушится.
Царь «разводит» элиту... А элита – царя... Его «святая святых». Чтобы ощутить соотношение прямого и обратного процесса, нужно заниматься бэкграундами. Этими самыми «what is».
Итак, в плане элитного бэкграунда ельцинская потеха под названием «лицом в снег» ознаменовала собой конфликт между Пятым управлением КГБ СССР (идеологическая контрразведка) и Третьим Главным управлением КГБ СССР (военная контрразведка).
Если кто-то может вообразить, что содержанием этого конфликта были проблемы, связанные с демократией и иными способами политического устройства, то этот «кто-то» крайне наивен. Личная информация позволяет автору утверждать, что, как минимум, кое-кто из участников конфликта имел к другим участникам и претензии совсем иного рода. В том числе столь важные, как «коварство» в вопросе о разделе агентурных сетей.
Этот вопрос всегда стоит остро. Но в момент, когда страна переходит к открытости и новым экономическим отношениям, острота вопроса такова, что просто зашкаливает. У зарубежной агентуры на счетах находятся деньги. Это те самые деньги, которые должны в момент приватизации стать источником первоначального накопления. Результат первоначального накопления определит место в будущей элите тех или иных персон и кланов. И в такой судьбоносный момент из-под носа уводят ключевого агента!
Да тут не просто «лицом в снег» положат! Тут живьем зажарят на сковородке – и съедят! Так-то вот.
Конфликты четвертого ранга протекали не только в госбезопасности, но и в армии. Одним из таких конфликтов (опять-таки втянувшим в себя и кланы госбезопасности) был, например, конфликт вокруг продажи истребителей «МиГ-29» в Малайзию. Воевали кланы внутри ГРУ. Аналогичным способом сходные кланы воевали в ходе эпизода под названием «Армянгейт», который я подробно разобрал в книге «Слабость силы».
Разумеется, указанные (и в целом все же обсуждавшиеся) элитные индикаторы не являлись достаточными для правильного описания весьма сложных разграничений. Однако спецслужбистская специфика ельцинизма была настолько ясна, что называть ельцинский режим «либеральным», а его преемника «чекистским», могли только очень странные (предвзятые и абсолютно непрофессиональные) исследователи. Но они-то и преобладали.
На самом деле, теория конфликта позволяет сделать утверждение, согласно которому «чекизм», представьте себе, сформировался еще в недрах ельцинской системы. А по сути представляет собой явление, имеющее особый советский элитный генезис.
Путин как персонаж (индивидуум) мог относиться к Ельцину как к персонажу (индивидууму) любым из возможных способов. Он мог его почитать или ненавидеть. А также трезво разграничивать в нем разного рода плюсы и минусы. Но Путин как феномен (политик) мог отнестись к Ельцину как к феномену (политику) только через опосредование. А опосредующим началом для политика является политический класс.
Путин мог унаследовать ельцинский политический класс или начать его глубокую трансформацию.
Расстановка людей из команды Путина (так называемых «ленинградцев» или конкретных представителей госбезопасности, с которыми Путин был связан личными и корпоративными связями) не являлась трансформацией, она ничего не меняла в качестве самого политического класса. Из класса убиралось несколько человек (Гусинский, Березовский, Ходорковский и так далее). В него встраивалось несколько десятков новых людей. Эти десятки людей тянули за собой... ну, предположим, первые сотни или даже тысячи (цепная социальная реакция по принципу «бабка за дедку, дедка за репку...»).
Однако класс состоял из сотен тысяч индивидуумов. Добавка к нему новых ингредиентов могла сдвинуть акценты, но не более того. Сейчас, при передаче власти от Путина к другим представителям класса, эта микроскопичность новых ингредиентов проявляется все более выпукло. И осознать ее мешает только полная зацикленность на политическом бытописательстве, подменяющем собой реальные политические исследования.
Это бытописательство не позволяет оценить масштаб того явления, которое бытописатели назвали «чекизм» и, уравняв с путинизмом, противопоставили ельцинизму. В основе этих противопоставлений и уравниваний, как мы убедились выше, ложный миф о ельцинской эпохе. Создав этот ложный миф в качестве отправной точки, бытописатели вскоре возвели ложь в бесконечную степень, создав миф о путинской эпохе как об эпохе борьбы либералов и чекистов.
Теперь указание на конфликты иного рода и ранга (внутричекистские, например) стало общим местом. Но что это за конфликты? Кто конфликтует? Любую ли ссору (людям свойственно ссориться) можно назвать конфликтом? Любой ли конфликт заслуживает аналитики с использованием столь сложного метода?
Разумеется, мы говорим только о конфликтах в элите. Или – элитных конфликтах. Но что такое элита? Какой конфликт можно назвать элитным?
Элита – это «востребованное Игрой». Разумеется, Большой Игрой. Игра может востребовать по-разному. Игроки – это полноценные участники Игры. Что значит полноценные? Полноценные участники Игры осознают, что они участвуют, понимают, в чем смысл этого участия, в чем правила, игровые цели... Одновременно с этим в их доступе находятся средства ведения игры. Не может быть игроком тот, кто не может сделать ставку, не находится в казино.
Кроме игроков, есть фигуры. Фигуры тоже востребованы Игрой. Но они не понимают (а иногда и не хотят понимать), что ведется Игра. Они не видят (и не хотят увидеть), что над их обычными мотивами конфликтного поведения уже надстроены игровые мотивы.
Если Игра действительно Большая, то она транснациональна. Игроки по определению должны выйти за автохтонные рамки. Да так ли прочны сейчас эти рамки? Глобализация... Транснационализация крупных и крупнейших компаний... Транснационализация интересов...
2007 год – не 1977-й... Нынешняя Россия – не СССР. Но и тогда настоящие элитные советские игроки в каком-то смысле были транснационализированы. Что такое строительство «АвтоВАЗа»? Это не транснациональная элитная игра? А «Римский клуб»?
Если в том, что я рассматриваю, существует уровень под названием «Большая Игра»... Если этот уровень существенно корректирует «внутренний мотивационный текст» конфликтующих – тогда есть о чем говорить. В противном случае... Ну, ссора и ссора... А если даже конфликт?.. Пусть и конфликт интересов... Все равно нет темы для элитологического исследования.
Россию эпохи Путина сотрясали конфликты самого разного рода. В том числе и элитные. Обеспокоенные ими граждане пытались что-то понять. Но аппарат, предложенный им для понимания, не позволял высветить в происходящем даже самого существенного. Этот аппарат рассыпался на глазах, но за него держались – так сказать, за неимением иного. Потом аппарат стал превращаться уже не в средство любого – даже ложного – понимания реальности, а в средство шизофренизации этой реальности. И, наконец, он лопнул – в момент, когда Путин подписал отставку Устинова с поста Генерального прокурора.
Все эти годы мы настаивали на том, что нужен другой аппарат. И разрабатывали этот аппарат. Но бойкие упростители любое наше построение бойко облаивали как усложнение, конспирологию. Затем наступил момент, когда они просто замолчали. Точнее, стали писать статьи, в которых сначала приводилась знаменитая цитата («Политическая борьба в России напоминает драку бульдогов под ковром. О результатах можно догадываться по выкидываемым трупам»). Потом признавалось, что процесс стал совсем «подковерным» и уже ничего понять нельзя (в народе это называют «без поллитры не разберешься»). А потом возникали длинные статьи ни о чем... Вроде бы не разбираешься – так хоть не пиши. Но как не писать, если положение обязывает?
Для нас же – уже после десяти лет разработки альтернативного аппарата описания реальности и выхода ряда книг (в том числе книги «Слабость силы») – отставка Устинова и все, что за этим последовало, является и возможностью уточнить метод, и возможностью получить новые результаты. То есть глубже понять происходящее.