Гартман Николай - Этика

чение героя как раз всегда надындивидуально — но, скорее, в стороне от шума высоких целей и свершений. Величие личностности, скорее, чисто внутреннее; оно характеризуется не степенью выраженности этоса, но оригинальностью ценностной установки, а в силу этого и своеобразием ценностного видения, ко$ торое определяет всю жизнь человека. По$настоящему полноценная, выражен$ ная личностность имеет прочные ценностные критерии, всегда следует своим предпочтениям, верна себе. Она обнаруживает весьма определенные, неколеби$ мые симпатии и антипатии, относительно которых она не отдает себе отчета иначе, кроме как то, что они наличествуют и что ощущается их необходимость. Личностность видит мир в свете собственных ценностных предпочтений, свой$ ственных в данном комплексе только ей, и живет согласно этому. Она есть мир для себя в истинном смысле этого слова.

Поэтому подлинная личностность высоко притягательна для остальных лю$ дей. Причастность ей означает обогащение и своего внутреннего мира. Видящий и схватывающий личностность в любви — ибо полностью она открывается толь$ ко любящему взору — причастен ценностным богатствам, которых лишен невос$ приимчивый к такой личностности. Мир видящего аксиологически бесконечно богаче, полнее, ибо он причастен бесконечному ценностному многообразию.

g) Двойная изменчивость высоты ценности

Высота ценностей личностности зависит от двух факторов.

Во$первых, сама высота индивидуации этоса весьма различна у разных людей. Одна крайность — максимальное приближение к типичному. Лишь на более вы$ соких уровнях начинает проявляться собственно «личностность». Но и здесь, поверх границы, где прекращается какая бы то ни было типичность и даже вся$ кая возможность сравнения, еще существуют многообразные степени, различи$ мые, пожалуй, только для тонкого ценностного чувства, но уже не для собствен$ но ценностного видения. Они заключаются в дифференцированности направле$ ний предпочтения.

Во$вторых, различна степень соответствия реальной личности идеальному этосу. В этом случае между крайностями тоже имеется множество промежуточ$ ных членов. При этом отношение к первому ряду индифферентное. Оба способа иерархизирования независимы друг от друга. Существует этос высокой степени индивидуации и минимальной реальной выраженности, и наоборот, этос, весь$ ма выраженный, но не обладающий высокой индивидуальностью. Личностно$ сти, соответствующие первому типу этоса, внутренне расщеплены, неустойчи$ вы, но обладают, несмотря на это, чрезвычайной привлекательностью для спо$ собных увидеть за дисгармонией своеобразие и сложность. Личностности, соот$ ветствующие второму типу этоса, напротив, обнаруживают единство, опреде$ ленность, нравственную гармоничность, но не возвышаются или только мало возвышаются над типическим, морально непритягательны.

К тому же есть еще нечто, что аксиологически вновь связывает изменчивость степени приближения со степенью индивидуации этоса. Если идеальный этос личности только типический, или только мало отличается от типического, то с приближением реальной личности к такому этосу индивидуальность не повы$ шается, но, напротив, снижается; ибо индивидуация связана с человеком и как с

природным существом, независимо от этоса. Природные различия индивидов при приближении к единообразному этосу стираются. Иначе дело обстоит с дей$ ствительно индивидуальным этосом; при сближении с таким идеалом возрастает и степень индивидуации реальной личности, а соответственно, и степень ценно$ сти ее личностности. Только такая личностность и является ценной в нравствен$ ном смысле. Следовательно, здесь не только должны быть выполнены эти два ус$ ловия, но лишь при определенном уровне их воплощенности и взаимопроник$ новения можно говорить о собственно этическом феномене личностности.

h)Антиномическое отношение ко всеобщим ценностям

ипереворачивание категорического императива

Признание этической ценности личностности может перерасти во всеобщий индивидуализм, и при одностороннем подходе такая опасность велика. Ибо цен$ ности личностности, несомненно, антиномичны по отношению ко всеобщим ценностям — особенно к справедливости, поскольку она требует равенства, но также и к любви к ближнему, которая, по меньшей мере, не делает различий дос$ тоинства. Радеющий за всеобщие ценности склонен не признавать ценности личностности, а стоящий за них легко может прийти к отвержению всеобщих ценностей.

Схему этой антиномии мы уже встречали при разборе ценностных противо$ положностей; там тоже стало ясно, что она принципиально неразрешима, но по$ рождает конфликт во всех человеческих отношениях (гл. 34 е$g). При этом, одна$ ко, нужно учитывать, что в жизни ценность личностности обычно находится в более невыгодном положении. В этосе равенства справедливости здесь все про$ тивостоят одному. Они требуют «равного» от каждого,— конечно, в общем, по праву, ибо личностность, если она признает нормы права, не должна брать себе слишком много в сфере внешней жизни и внешних благ. Ее царство не от мира сего, для правовых отношений недосягаемо. Но, естественно, имеется широкая пограничная область, в которой обе сферы проникают друг в друга — это именно область актуальной жизни; и в этой области обнаруживается игнорирование ин$ тересов отдельной личностности в пользу справедливости, и бесправность лич$ ностности. Ибо всякая норма права распространяется только на «человека» как такового, не учитывая его индивидуальность, то есть личностность. Личност$ ность столь же бесправна, как право безлично.

Не нужно даже особенно заострять конфликт, не требуется никакого особого размышления, чтобы это понять. Не то чтобы с позиций права отдельный чело$ век был средством — это не заложено в сущности права. Но сила солидарности справедливости разрушает личностность; личностность не в силах противосто$ ять массам, оказываясь одна против всех. Нравственная ценность, занимающая в иерархии более низкое положение, в жизни оказывается сильнее, имеет пре$ имущество перед более высокой.

Выраженное в категорическом императиве Канта, как единой фундаменталь$ ной формуле этики равенства, это отношение становится спорным. Следует по$ ступать так, как хотелось бы, чтобы поступал каждый — гласит формула. На$ сколько это значит, что каждая «максима» поступка действительно имеет свою путеводную нить в том, может ли она одновременна быть всеобщим законом или

нет, настолько в формуле явно заключено нечто, чего человек как личностность в принципе волить не может. Скорее, он одновременно должен хотеть, чтобы по$ мимо всякой общезначимости в его поведении было еще нечто собственное, что на его месте никто другой не должен был бы и не смог бы сделать. Если он отка$ зывается от этого, то он тогда только винтик в механизме, замещаемый любым другим; его существование как личностности напрасно, бессмысленно.

Личностность обладает ценностью при стремлении проявить в своем волении и действии нечто своеобразное, что не может быть целью никого другого, чему никто не сможет подражать; в любом поведении наряду с общими требованиями для всех личностность должна стремиться быть еще чем$то «большим», чем мно$ гие, иметь самоценность в жизни и утверждать в ней свое право на индивидуаль$ ное моральное присутствие. Конечно, эта тенденция никогда не принимает фор$ му осознанного и сознательно определяющего волю принципа. Она кроется только в ценностном чувстве,— как и другие нравственные ценности,— по$ скольку именно конкретная ценность личностности сама уже имеет форму ин$ дивидуального внутреннего ценностного закона предпочтения.

Но in abstracto ее вполне можно сформулировать как закон и противопоста$ вить его категорическому императиву — который ведь представляет собой лишь абстрактную формулу некоего общего нравственного облика — как его инвер$ сию. Этот закон тогда гласил бы следующее: поступай так, чтобы максима твоей воли никогда без остатка не смогла бы стать принципом всеобщего законодатель$ ства. Или так: никогда не поступай только лишь схематично, согласно всеобщим ценностям, но всегда одновременно согласно индивидуальным, которым отдает предпочтение твоя личностность. Или даже: поступай не только согласно всеоб$ щей совести (нравственному чувству вообще), но всегда одновременно и соглас$ но своей частной совести (своему индивидуальному ценностному чувству).

Парадоксальность этих формулировок не является намеренной, это парадок$ сальность самого предмета. Если учесть, что есть собственно «частная со$ весть» — ценностное чувство, которое связывается с предпочтением ценностей и стремлением к ним, не затронутым общей иерархией ценностей — то нельзя не признать справедливость требования свободы личностности, это совершенно не затрагивает всеобщих ценностей, которые представляет кантовский императив. Ценностный конфликт, если смотреть в корень, не так силен, как кажется. Анти$ номия тем самым, конечно, не решается. Но хорошо видно, что человек, по меньшей мере принципиально, в состоянии творчески разрешать ее в своих по$ ступках в конкретных ситуациях.

В этом направлении можно даже сделать еще один шаг дальше. Можно обна$ ружить, что переворачивание категорического императива ему, строго говоря, вовсе не противоречит — или на языке диалектики, что он уже имеет сам в себе свою противоположность, то есть что он антиномичен сам в себе. Императив не означает как раз, что все люди должны поступать «одинаково», что я должен по$ ступать так, как должны поступать другие. Он не может этого означать, ибо тогда он требовал бы также, чтобы все другие оказывались в той же самой ситуации. Дело в том, что «максима» полностью соотнесена с ситуацией; при других об$ стоятельствах, согласно той же самой максиме, действовать так же было бы без$ нравственно. Но бессмысленно желать, чтобы данная ситуация повторялась в своем своеобразии. Скорее, императив уже предполагает определенную типич$

обосновывает. Требование поступать так, как не может и не должен поступать каждый, не противоречит общему требованию поступать только так, как должен поступать каждый. Оба требования не противоречат друг другу, так как они за$ трагивают совершенно различные области человеческих отношений. Поэтому ценности личностности вполне сосуществуют со всеобщими нравственными ценностями и также являются добродетелями наряду с ними.

Для понимания личностности как нравственной самоценности это имеет ре$ шающее значение. Не каждый способен признать право ценности личностно$ сти. Отсюда искажения, порождаемые ригоризмом, который всегда полагает, что всеобщие требования оказываются в опасности там, где личностность выдвигает свои. Имеющий развитое ценностное восприятие инстинктивно понимает: «этот» человек может делать то, чего больше не может никто, и он должен делать это, ибо он есть, каков он есть. Кто этого не чувствует хотя бы иногда, перед ли$ цом живой личностности, и не понимает, что именно так лучше всего отдавать должное даже самым строгим требованиям всеобщего долженствования, тот ни видит, ни чувствует нравственное бытие личностности. У него не хватает для это$ го ценностного чувства. Но столь же одностороннему, всегда настороженному и на самом деле этически опасному индивидуализму именно он готов противосто$ ять менее всего. Осадить индивидуализм может только тот, кто понимает и при$ знает его относительные права.

i) Подлинная и неподлинная личностность

Долженствование бытия ценностей личностности потому лишь кажется иным, нежели долженствование бытия других ценностей добродетели. Каждый человек «должен быть» индивидуальным, исполняя свой этос, но не в ущерб все$ общим ценностям, а в тех рамках, которые они оставляют индивидуальности. Рамки же широки, столь же широки, что и содержательная дистанция между всеобщими и индивидуальными требованиями. Быть личностностью, не испол$ няя заповедей справедливости, правдивости, верности или любви к ближнему, значит проявить внутреннюю несостоятельность, это дезориентированная мни$ мая нравственность без морального фундамента; действия такой личности на са$ мом деле пусты, это моральный обман.

Во всякой нравственности всеобщие ценности представляют собой основу, и в этом смысле безусловно предшествуют. Лишь на них может быть выстроена высокодифференцированная личностность, обладающая действительной цен$ ностью.

Но это ничего принципиально не меняет в характере долженствования бы$ тия ценностей личностности. Предъявляя всем общие требования, нетрудно ошибиться. Ведь кажется, что долженствование бытия некоей ценности, дейст$ вительное только для кого$то одного, менее абсолютна. Слишком легко спутать объективный объем значимости с характером бытия (модальностью) самой значимости, с долженствованием бытия как таковым. Это заблуждение весьма понятно — и простительно,— но оно оттого ни в коем случае не меньшее заблу$ ждение.

Иное дело с долженствованием действий. Нельзя сказать, что человек должен «стремиться» к исполнению индивидуального этоса. Но то же самое в опреде$

торые воплощают собой образец. Это, естественно, имеет смысл только там, где эти ценности всеобщи, справедливые для всех или почти для всех. Преемствен$ ность имеется в любви к ближнему, справедливости, правдивости и т. д., но не в личностности. Преемственность сущностно связана со всеобщими ценностями. В отношении личностности как таковой она становится подражанием, копиро$ ванием, порождает ложную личностность. Подражатель не только не является личностностью, но разрушает и искажает свое собственное подлинное личное существо; не человек, но обезьяна человека.

Похоже обстоит дело со всяким личным бытием, даже если его содержание не заимствовано у чужой личностности. В определенных рамках можно сконструи$ ровать этос, которым еще не обладаешь. Реальная форма проявления такой сконструированной личностности — позерство. Оно пусто и непрочно, только внешне, маска. Если подвергнуть такую личностность серьезному испытанию, то за личиной обнаружится совершенно иной этос: по понятным соображениям неразвитый, обедненный, дезориентированный в предпочтениях и слабеющий из$за искаженности. Подлинная личностность — монолитная, цельная, нравст$ венность для нее — естественное состояние. Тем не менее, ценность личностно$ сти никогда не достичь, сознательно к ней стремясь. Настоящая личностность является таковой ненамеренно, имея внутренние предпочтения, следует им без рефлексии по поводу них.

k) Познаваемость и априорность ценностей личностности

Ценности личностности ощутимо проявляются всюду, где наличествуют дей$ ствительные личностности. В смысле такой ощутимости они не менее познавае$ мы, чем общие ценности, хотя конкретные ценности личностности в ценност$ ном чувстве воспринимаются по$разному.

Вопрос о познаваемости существенно изменяется, если связать его с нагляд$ ным схватыванием ценностной структуры. Эксплицитно ценности личностно$ сти почти не схватываемы, то есть в сущности иррациональны. Уже их слож$ ность ставит границы проникновению. Действительно различимы в них всегда лишь типологические моменты. Но ценность личностности не только не сводит$ ся к типическому, но прямо противоположно ему. Хотя ценности личностности лежат по эту сторону границы возможного ценностного чувства, но они оказы$ ваются по ту сторону границы структурно схватывающего ценностного видения.

Это никоим образом не ограничивает значение данных ценностей в практиче$ ской жизни. Контакт со специфической ценностью живой личностности может принять чрезвычайно конкретную и дифференцированную форму. Правда, без эмпирически данной личностности — или по меньшей мере ее ясно очерченного образа (как его может дать поэзия) — ценностное чувство не воспримет и ее цен$ ности. Реальная данность, пусть и несовершенно исполненная, всегда проявле$ на в какой$либо определенной форме. И в этом ценностное чувство личностно$ сти существенно отличается от иного ценностного чувства. После всего выше$ сказанного представляется, что это ценностное чувство — не априорное, а эмпи$ рическое, непосредственно связано с реальным случаем. Это впечатление еще усиливается, если прибавить, что ценностно чувствующий человек качественно и количественно абсолютно противопоставлен неисчислимому многообразию

ценностей конкретных личностностей, и каждая из этих ценностей в самой себе непознаваема. Как же человек со своим ценностным чувством может разобрать$ ся во всем этом a priori? В действительности он всегда ждет, пока реальная лич$ ностность ему себя не явит; и тогда он в относительно редких случаях прочувст$ вует ее самоценность.

Таким образом, встает вопрос: не совпадает ли здесь действительно граница ценностной априорности с границей ценностного чувства? Не вступает ли фак$ тически в действие «ценностный эмпиризм» — в противоположность сплошной априорности всеобщих ценностей? Такой вывод довольно рискован. Ценности суть сущности, а сущности можно понять только a priori (безразлично, в мысли или чувстве). Следовательно, либо ценности личностности — ненастоящие цен$ ности, либо же данное в опыте при контакте с реальной личностью не является ценностью как таковой.

Нетрудно обнаружить, что истине соответствует последнее. Опосредованное эмпирически ни в коем случае не есть сама ценность. Что на самом деле схваты$ вается эмпирически и только эмпирически — это исключительно тот факт, что некий индивидуальный этос «этой» особой структуры вообще существует — че$ ловек не может a priori выдумать личностность, сконструировать ее. Но то, что этот воспринимаемый в реальной личностности этос есть нечто нравственно ценное, человек не может узнать, исходя из эмпирических данных, но может сделать это всегда только из априорного ценностного чувства. Это становится еще очевиднее, если учесть, что в эмпирической личностности далеко не все яв$ ляется нравственно ценным. Ценность еще нужно суметь обнаружить. И только априорные критерии, которыми ценностное чувство уже обладает, могут в этом помочь.

Но при более точном рассмотрении обнаруживается, что в сущности и в этом пункте с познанием всех прочих ценностей дело обстоит точно так же. Чувст$ вующее схватывание всеобщих ценностей тоже происходит не только во внут$ реннем созерцании, но в обращении к реальной нравственной жизни. Не в реф$ лексии и размышлении, а под влиянием мгновения данной ситуации, в кон$ фликте, оценке, настрое и неодобрении открывается ценностный взгляд. Непо$ средственно воспринимается именно материя ценности, а является ли она цен$ ной или неценной можно вывести только априорным путем. Ценностное чувст$ во включается как реакция на эмпирический случай, как «ценностный ответ». Однако сам ценностный ответ априорен.

В ценности личностности такое взаимопроникновение эмпирической данно$ сти «случая» и априорного усмотрения ценностного характера лишь потому по$ лучает особую значимость, что здесь всеобщие, постоянные, «готовые» ценност$ ные критерии оказываются несостоятельны, и всякий раз требуются новые. Это вновь достигаемое и есть включение нового ценностного чувства, исполненного ожидания появления в сознании незнакомых ценностей. Априорное ценностное чувство совершенствуется в этическом опыте, раскрывающем перед ним шаг за шагом все новые и новые ценности.

И тем более убедиться в априорности ценностного чувства, направленного на личностность, можно в том, что индивидуальный этос в реальном индивиде ни$ когда полностью не реализован, что здесь есть вечная дистанция, т. е. всегда имеет место лишь отношение приближения. Ценность личностности, таким об$

разом, сама в действительности никогда адекватно не дана — точно так же, как и всеобщие ценности; таким образом уже по этой причине она не может быть про$ сто заимствована. Она никогда не дана эмпирически. Тем не менее существует ценностное чувство для чистого, идеального этоса человека, интуитивное, часто внезапное озарение по поводу ценности его личностности, и именно поскольку она в нем не исполнена. И это в высшей степени удивительно. Человек в своем ценностном видении как бы интуитивно проникает сквозь реальную личност$ ность, за границы эмпирического человека, видит сквозь них другое, то, что со$ держится в нем только в виде намека. Он видит личностность насквозь. Ее иде$ альную сущность, ее истинный этос, ценность, обозначающую ее внутреннее предназначение, ее интеллигибельный характер.

Никакие эмпирические данные не могут дать об этом представления. Это видение противоположно тому, что стоит перед глазами. Ценности личностно$ сти, если и могут быть увидены, то только a priori. Тем не менее, нельзя забы$ вать, что априорное видение — здесь, как и везде,— неотделимо от эмпириче$ ски данного, но всегда может быть получено лишь из него. Опыт и здесь есть отправная точка видения идей.

Глава 58. Личная любовь

a) Исполнение смысла личного бытия

Каждому, чья жизнь не сводится к исполнению принципов и всеобщих требо$ ваний, хорошо известно, что имеется еще и другая любовь, нежели всеобщая лю$ бовь к ближнему и любовь к дальнему, нежели любовь дарящего — любовь в уз$ ком и полном смысле этого слова, эксклюзивно испытываемая к отдельному че$ ловеку, интимная любовь. Остальные виды любви «безличные», не представляют собой причастности самой внутренней сущности человека, не ищут ее в своей цельности и ценностном изобилии. Личная же любовь испытывается по отно$ шению к личностности как таковой и ради нее самой. В своей тенденции она ис$ черпывающа, представляет иную человеческую близость, для которой и «ближ$ ний» еще далек.

Она есть добродетель личностности в отношении личностности, сама принад$ лежит к ценностям личностности любящего и направлена на ценность личност$ ности возлюбленного, представляет собой преданность ей. Хотя всякая лю$ бовь — ценностно направленная, всякий эрос как$либо ориентирован на идею, но личная любовь имеет свои отличия. Любовь к ближнему направлена на обще$ человеческую ценность личности, она поэтому не выбирает; любовь к дальнему направлена на видимый идеал человека, дарящая добродетель — на участие в ду$ ховном благе. Во всем этом индивидуальная сущность в объекте любви не нахо$ дит своего признания, но она стремится к этому признанию, желает быть вос$ принятой в ценностном чувстве и оцененной. Ибо все, что ценно само по себе, исполняет свой смысл, если оно ценно «для кого$то».

Такого исполнения смысла требует и личностность. В противном случае ее одно только присутствие, ее расцвет остаются незамеченными исчерпывающим

ценностным чувством. Ведь в для$себя$бытии она исполниться не может. Ибо самосознание противоречит ее сущности, которая проявляется в нравственном поведении, а не ценностном сознании. Так, личностность неизбежно страстно желает того, «для» кого она могла бы быть. Только личностность другого может удовлетворить это желание, только во взаимной корреляции личностности обре$ тают смысл, существуя друг для друга, связанные воедино, не понимающие сути этой страсти, но утоляющие ее в таинстве любви. Любящий дает возлюбленному этот единственный в своем роде дар. Он дает ему новое измерение его существо$ вания, быть «для него» тому, кто иначе только «в себе». Личная любовь есть цен$ ность, комплементарная к личностности, наполнение смыслом ее бытия. Она дает ей то, что та никогда не может дать себе сама; она есть ее зеркало, которое та не может держать перед собой самостоятельно. Если личностность пытается от$ разить сама себя, она тем самым себя искажает. В любви же нет искажения. Соз$ нание личностности по своей сути может быть только чужим сознанием. Ибо это — ценностное сознание. Личная любовь и есть ценностное сознание лично$ стности.

Так как эмпирическая личностность никогда строго не соответствует своему идеальному ценностному характеру, любовь же по сути ориентирована на цен$ ность, то в сущности личной любви заложено проникать сквозь эмпирическую личность к идеальной ценности личностности. Такова, по меньшей мере, имею$ щаяся в ней тенденция. И это надо понимать в том смысле, что личная любовь может распространяться и на нравственно неразвитого и несовершенного, даже упускающего свой идеальный этос. Ее установка ориентирована на идею лично$ стности, она заставляет как бы действовать в отношении эмпирического челове$ ка, берет его в смысле его высших возможностей и возвышает над самим собой, как он есть в действительности. Она любит в нем то, что заключается в его сущ$ ностной тенденции, аксиологическую уникальность его идеи, однако, не «как» идею, но в ее тенденции к действительности — словно бы она уже была в нем действительна. В этом смысле она обращается от идеи к ее несовершенному но$ сителю, любит эмпирического человека в его своеобразии. Человек, как он есть, рассматривается ею как гарантия высокого нравственного бытия, коим он, прав$ да, не является, но которое только в нем и нигде больше имеет ценность реаль$ ного приближения к таковому. Человек любит, пребывая в вере в это высшее в другом, ожидает его исполнения, чувствует его за действительностью. Любовь есть этическое предвосхищение в самом высоком смысле — конечно, не общече$ ловеческого, но индивидуальной идеи. Любовь помогает увидеть совершенство в несовершенном, бесконечное в конечном.

b) Собственная жизнь и собственная ценность любви

Благодаря тому, что любящий возлюбленному есть зеркало и исполнение смысла его личного существа, любовь создает этическую ситуацию особого рода, интимную, касающуюся только двоих, связь между людьми. Ибо всякая третья личность уже опять требует новой, точно такой же единственной в своем роде ус$ тановки. Между несколькими людьми любовь тем более теряет свой личный ха$ рактер и становится поверхностным типом симпатии. И даже если один человек любит несколько личностей, все же любовь к каждой из этих личностей другая,