Ситуация в современной психологии и задачи анализа культурно-исторической теории выготского

	Быть современником — значит творить свое время, а не отражать его. А если: "отражать", то не как зеркало, а как щит!
		М. Цветаева
	Так как это есть главный пункт во всем трактуемом вопросе, то полезно будет дать несколько примеров, чтобы облегчить ясное понимание его.
		Галилей (Беседы. День четвертый)
	Разумный всадник заботится о стойле для коня, но не спит в нем сам.
		Джалаледдин Руми

Для определенности выберем какую-либо одну из областей современной психологии и на примере анализа ее попытаемся показать некоторые общие черты, характерные и для целого ряда других областей.

Творчество: исследование и практика

Возьмем ситуацию, которая сложилась в современных исследованиях творчества и, в частности, в психологии творчества, — во всяком случае, в тех ее областях и направлениях, которые представляются наиболее интересными и перспективными.

Прежде всего нельзя не отметить тот факт, что само творчество стало сегодня, если можно так выразиться, массовой формой деятельности, массовой профессией. Если когда-то сфера творческого труда была привилегией немногих избранных индивидов (так, историки науки указывают на тот факт, что в начале 17-го века во всей Европе можно было насчитать всего несколько десятков ученых), то в наше время их многие и многие тысячи, если не миллионы. И это число неуклонно растет. И подобное происходит, конечно, не только в области научного или — особенно — технического творчества (изобретательства), но и в различных областях художественного творчества, искусства и

24

литературы.

Почему это обстоятельство представляется важным, почему оно, на наш взгляд, существенно определяет ситуацию, которая складывается сегодня и в исследованиях творчества и, в частности, в психологии творчества? Прежде всего потому, что из него вытекает, что прежних способов "культивирования" творческих способностей оказывается уже недостаточно. Если людей много миллионов, то можно было надеяться, что всегда спонтанно, совершенно случайно среди них найдутся те несколько десятков или пусть сотен, или даже тысяч, которые в силу случайных обстоятельств окажутся пригодны и будут задействованы в сфере творчества. В современной же ситуации уже нельзя полагаться только на счастливый случай и на "естественный отбор", т. е. рассчитывать, что необходимое число таких случаев всегда будет обеспечено естественным "нормальным распределением" соответствующих качеств в человеческой популяции. Того, что может дать подобного рода "нормальное распределение", сегодня уже явно недостаточно.

Возникает важная социальная задача целенаправленной подготовки людей к работе в сфере творчества, воспитания творческих способностей и творческой личности в целом, равно как и задача эффективного управления самим процессом творчества, достижения наиболее продуктивных режимов его осуществления. Иначе говоря, встает задача создания целой сети особым образом организованных практик творчества и воспитания творчества, которая гарантировала бы его максимально эффективное осуществление в действительно массовых масштабах.

И нужно сказать, что здесь уже многое сделано. Если ограничиться только сферой так называемого "творческого мышления", или решения творческих мыслительных задач, то, как известно, уже давно, по крайней мере с конца 30-х годов, здесь складывается целый ряд весьма эффективных и подчас уже достаточно сложным образом специально организуемых особых практик творчества или, как их чаще всего называют, техник "стимуляции" творчества. Это, например, такие ныне уже классические практики подобного рода, как "мозговой штурм" Озборна, "сенектика" Гордона и "морфологический анализ" Цвикки на Западе или "алгоритмы изобретения" Альтшуллера у нас (см. их обзор, к примеру, в статье В. Даниловой, 1976). Это, конечно, только наиболее известные. Сейчас их гораздо больше и перечисленные выше, возможно, не являются сегодня ни самыми интересными, ни самыми сложными. Но даже самые простые практики

25

подобного рода чрезвычайно эффективны, они позволяют добиваться подчас прямо-таки невероятных результатов, позволяют заметно повысить эффективность решения серьезных, настоящих, практически значимых творческих задач в самых разных областях человеческой мыследеятельности и потому завоевывают себе большую популярность. Нам, однако, важно сейчас отметить то обстоятельство, что, несмотря на успешность этих практик, уже давно, и особенно остро сегодня, внутри этих практик фиксируется целый ряд очень серьезных проблем, причем, как оказывается, проблем принципиально неразрешимых внутри самих этих практик, по крайней мере в том виде, как они существуют на сегодняшний день. Какого рода эти проблемы? В рамках данной работы ограничимся кратким их перечислением.

Прежде всего это проблемы накопления, аккумуляции опыта этих практик и передачи опыта, накопленного в одной какой-либо системе практики организации творчества — в другие.

Основной, если не единственной реальной формой воспроизводства практик стимуляции творчества в пространстве и во времени, а вместе с тем и накопления и "передачи" опыта организации этих практик является своеобразное "оспособление" отдельных людей через непосредственное, живое их участие в "сессиях" или "стажах", поначалу в качестве рядового "участника" этих групп, затем "ассистента" и, наконец, "ведущего". Описание же этого опыта, которое обычно дается в специальной литературе по стимуляции творчества, оказывается недостаточным даже для того, чтобы составить хоть сколько-нибудь ясное и полное представление о соответствующих практиках, тем более для того, чтобы обеспечивать их воспроизведение. Это описание может "заговорить" только для того, кто уже имел опыт участия в группе. Оказывается, что внутри существующих практик организации творчества нет и, что еще более важно, не может быть создано необходимых здесь форм рефлексии опыта и знаньевой его фиксации^*.

Но еще бо́льшие трудности обнаруживаются при обращении к задаче направленного и контролируемого развития как отдельных практик

26

организации творчества, так и соответствующей сферы разработок в целом. И вместе с тем эти три задачи: аккумуляции, передачи и направленного развития опыта практик организации творчества, — это критические сегодня, уже и с чисто практической точки зрения, задачи.

Таким образом, тех знаний об организации творчества и о самом творчестве, которые существуют и вообще могут быть получены в рамках ныне существующих практик организации творчества, оказывается совершенно недостаточно для решения целого ряда основных и критических, важных с точки зрения самих этих практик, вопросов. Или иначе: те знания, которые мы находим и можем найти сегодня в сфере практики организации творчества, оказываются принципиально дефициентными по отношению к решению целого ряда задач самой же этой практики.

Естественным, на первый взгляд, в такой ситуации представляется обращение с целью отыскания средств решения этих задач, или иначе — восполнения отмеченной дефициентности самих практик, — к сфере собственно научных исследований творчества и, в частности, — к психологии творчества. И действительно, попытки подобного рода не раз возникали в истории и вновь и вновь возобновляются и сегодня. Однако практиков-организаторов творчества, обращающихся за помощью к научной психологии творчества, как правило, очень скоро постигает жестокое разочарование^*. При всей основательности и строгости (заметим — часто мнимой) представлений современной научной психологии творчества, при всей изощренности и рафинированности ее методического арсенала, она оказывается принципиально неспособной сказать хоть что-нибудь ответственное и дельное по поводу тех действительных проблем, с которыми сталкивается практика организации решения реальных творческих задач. Знания о творчестве, получаемые в академической научной психологии, хотя и на иной лад, но также оказываются неудовлетворительными с точки зрения решения задач практики организации творчества. Прежде всего они оказываются безнадежнооторванными от жизни, бесконечно далекими от тех реальных, чрезвычайно сложных ситуаций и форм реального творчества, с задачей

27

эффективной организации которых имеют дело в своей повседневной работе организаторы-практики.

На первый взгляд это может показаться совершенно невероятным или, по крайней мере, удивительным. В действительности же, в этом не только нет ничего удивительного, но, как оказывается, другого в случае научного исследования экспериментального типа и соответственно — того типа знаний, которые получаются в нем, не бывает и быть в принципе не может. Почему так? Чтобы ответить на этот вопрос необходимо обратиться к анализу того особого типа исследования, которое мы подчас (совершенно некритически!) считаем единственно возможным и единственно полноценным, — экспериментального исследования, как оно сложилось в естествознании, в естественных науках. Почему мы должны тут обратиться к естествознанию, к естественным наукам? Просто потому, что коль скоро мы всерьез спросим себя: "А есть ли какие-то другие, помимо естественно-научной, парадигмы экспериментального исследования?" — то, если только мы при этом будем употреблять термин "эксперимент" не в каком-то неопределенном и ни к чему не обязывающем смысле, но в строгом его значении, то мы должны признать, что это то самое значение, которое на заре европейской науки Нового времени было придано этому слову в трудах основоположников естествознания, естествознания современного типа, прежде всего в классических трудах великого Галилео Галилея. И нужно сказать, что у тех — немногих — психологов, которые в истории этой науки были наиболее грамотными в методологическом отношении, а подчас даже сами давали себе труд предпринять серьезное методологическое исследование проблемы эксперимента на материале истории наук, как это в свое время сделал, например, Курт Левин, — пожалуй, один из самых тонких и глубоких в методологическом отношении исследователей в истории психологии, — у них всегда присутствовало ясное и конкретно-историческое сознание этой жесткой связи эксперимента со всей методологией и, можно было бы даже сказать, своеобразной "идеологией" естествознания, и естествознания именно Нового времени, — после-галилеевского естествознания"^*. Могут варьировать и усложняться конкретные методические схемы или, как их принято сейчас называть, "планы" эксперимента, их может быть много разных, — сошлемся на недавно появившееся и, по-видимому, хорошо уже известное руководство Готсданкера (Готсданкер. 1983),

28

— но основные принципы и методологические рамки эксперимента остаются незыблемыми, — и это и суть сейчас в психологии, в той психологии, которая с ответственностью называет себя экспериментальной и даже вообще — научной (хотя мы знаем, что некоторые исследователи и, в частности, как раз — Выготский, пытались проблематизировать это отождествление научной и экспериментальной психологии) — это и суть методологические принципы и рамки естествознания, естественно-научного эксперимента. Ибо никакого другого эксперимента в строгом смысле слова никогда не было и быть не может. Даже у Вундта, в интроспективной психологии, в этом смысле был тоже — естественно-научный эксперимент и никакого другого быть не могло. Мы намеренно формулируем этот тезис предельно резко, и не без некоторого пафоса. Почему, или точнее: для чего? Для того, чтобы показать, что особая критическая или даже кризисная ситуация, которую мы находим в современной академической психологии творчества, хотя сложилась она далеко не сегодня, и в этом смысле мы тут имеем дело с затянувшимся уже на несколько десятилетий, т. е. — с хроническим, по существу, кризисом, который, правда, если ориентироваться на самосознание самих академических психологов, проходит, как выразился однажды один остроумный исследователь, на фоне убеждения в полном благополучии и даже при эйфорическом оптимизме, так вот, что кризисная ситуация в современной академической психологии сложилась именно в результате, как неизбежное следствие, обязана своим происхождением именно ее ориентации на методологию естественно-научного исследования экспериментального типа^*.

Действительно, каковы основные черты естественно-научного экспериментального исследования?

Прежде всего нужно сказать, что научное экспериментальное исследование, как это утверждение, быть может, не покажется неожиданным в прямой формулировке, — есть всегда исследование некоторого идеального объекта, объекта, заданного в теории с помощью или через особого рода знаковую конструкцию — модель объекта, — исследование именно идеального, подчеркнем это, а вовсе не какого бы то ни было реального объекта, с которым можно встретиться в мире практики, в реальных формах практической деятельности. Что такое "свободное падение" тела, которое изучал Галилей? А изучал он, в строгом и единственно точном смысле слова, именно "свободное падение"

29

тел, а не случаи падения тех или иных реальных тел в реальных же условиях! "Свободное падение" — это особый идеальный случай, или "тип", движения тела, причем нужно было бы добавить еще — "физического тела", т. е. тела, как оно существует для физики, в его особом, опять же идеализированном представлении — такой идеальный случай движения физического тела, который нигде в мире реальной человеческой практики не встречается и встретиться не может. Это, так сказать, "марсианский" случай. "На земле" ему ничто не соответствует и соответствовать не может! На первый взгляд — невероятный тезис. Ведь эти научные представления "проверяются", специально "испытываются на истинность", т. е. на соответствиереальности, и как раз этой цели — их проверки на истинность, на соответствие некой реальности и служит эксперимент! Так оно и выглядит с точки зрения расхожей идеологииестествознания. Однако это только "желтые логарифмы" естественно-научной идеологии. А что такое эксперимент на самом деле? И в каком смысле он может "проверять" представления, существующие в научной теории, и может ли он вообще это делать? "Соответствие знания объекту?" Приглядимся внимательно — что чему соответствует в случае естественно-научного экспериментального исследования, что реально означает достижение этого соответствия и каким образом оно достигается?

Оказывается, что на деле все в известном смысле прямо противоположно распространенному представлению о сути естественно-научного метода. Ибо, что такое эксперимент? С точки зрения современных науковедческих представлений (см., например, Ахутин, 1976; Розин и Москаева, 1968; Розин, 1976, 1981) эксперимент — это особого рода инженернаядеятельность, — "инженерная" не в том, конечно, смысле, что тут приходится иметь дело с обслуживанием разных приборов и приспособлений, но в том, что особым — техническимпутем, т. е. через проектирование и изготовление определенных искусственных объектов, здесь как раз и достигается соответствие между планом теоретических представлений (идеальных объектов изучения) и планом реальных объектов (объектов оперирования). Причем решающе важным является то, что соответствие это достигается как раз через опосредованноеспециальной "производственной" деятельностью изменение реального объекта, его "подтягивание" к объекту идеальному. Иначе говоря, эксперимент инженерным путем обеспечиваетприведение в соответствие идеальному объекту теории реального объекта исследовательской "практики" — через направленное изменение последнего, а не наоборот, как это обычно представляется. В каком-то смысле

30

можно сказать, что реальный объект как бы изготавливается" в процедуре эксперимента в соответствии с запечатленным в модели представлением об идеальном объекте изучения, или, что эксперимент — это процедура, с помощью которой предпринимается попытка реализации, т. е. воплощения в реальности идеальных объектных представлений.

При этом (и здесь мы встречаемся со второй принципиально важной чертой естественно-научного исследования, с одним из основных допущений естественно-научного метода) — объекты изучения естествознания должны быть реализованы именно как "природные", естественно существующие объекты, т. е. объекты, в своем существовании совершеннонезависимые от какой бы то ни было человеческой деятельности, в частности, от научно-исследовательской деятельности и от знания, которое в рамках этой деятельности получается. Или, иначе, фиксируя принципиально важную особенность естественно-научных знаний и их отношения к представляемым в этих знаниях объектам изучения, можно сказать, что естественно-научное исследование нацелено на получение такого знания об изучаемом объекте, которое в конце концов давало бы возможность построить реализуемое в эксперименте представление о неком естественном объекте, т. е. объекте, не предполагающем и не включающем никакого знания или какой бы то ни было человеческой деятельности в качестве необходимого условия самого своего существования. Не только не предполагающего, но даже принципиально исключающего! Действительно, одной из самых фундаментальных предпосылок всякого естественно-научного исследования является требование, чтобы ни акт получения знания об изучаемом объекте, т. е. научное исследование и, в частности, — эксперимент, — ни самый факт получения такого знания не изменяли и в принципе не могли, не должны были бы изменить законов существования объекта. Следует подчеркнуть, что речь здесь идет именно о законах, а не просто о "траектории движения" объекта. Можно бы вспомнить тут известный физический принцип "неопределенности" или что-нибудь подобное (см., например, Гейзенберг, 1975, или вышедшую недавно чрезвычайно интересную, хотя в некоторых отношениях, на наш взгляд, и спорную статью советского физиолога и психолога И. М. Фейгенберга — Фейгенберг, 1985), но повторим: тут речь, идет не просто об изменении объекта, но о смене законов его жизни, а этого при естественно-научном исследовании не должно быть ни в коем случае.

Итак, в естественно-научном эксперименте исследователь пытается создать, причем искусственным инженерным путем, условия, при

31

которых, как говорил Левин (Lewin, 1927), становится возможной реализация некоторого естественного типа события. По существу, можно было бы сказать: он строит самый изучаемый объект и ближайшую систему условий его существования (которая может быть подчас не такой уж ближайшей — вспомним современные синхрофазотроны или что-то им подобное), "машину", внутри которой впервые только и становится возможной реализация этих особых типов событий, и далее можно было бы добавить (что важно с точки зрения осуществления исследований): не только реализация, но и проявление или обнаружение этого типа событий и его регистрация, а также и то, что это — именно тот тип событий, который соответствует модели, задающей конструкцию идеального объекта изучения. Ибо, еще раз повторим: изучается тут всегда некий идеальный объект и, в частности, знания, — естественно-научные знания, которые здесь получаются, ближайшим образом должны относиться именно к этим идеальным объектам, это знания об идеальных объектах: в форме законов фиксируются знания именно об этих идеальных объектах, — это прежде всего, но далее всегда еще должна быть фиксация условий реализации этих идеально-объектных представлений через процедуру эксперимента. Т. е., по существу, можно видеть, что даже уже сами эти так называемые "естественно-научные" знания — неоднородны, они с необходимостью включают фиксацию не только природных законов, которым подчиняется жизнь изучаемого объекта (естественно-научные знания в узком смысле), но также всегда с необходимостью и технические или технологические знания, фиксирующие условия, при которых в реальности посредством специальной инженерной деятельности — эксперимента — могут быть обеспечены условияреализации соответствующих, задаваемых законами естественных типов событий. И для сути естественно-научного исследования второе является ничуть не менее, а если делать акцент наопытном характере естественно-научного исследования, то даже, может быть, и более важным моментом, нежели первое. И опять же, К. Левин, например, у которого проблеме закона и эксперимента в психологии была посвящена отдельная большая работа /Lewin, 1927/, не только прекрасно это понимал, но и сам неоднократно подчеркивал. (Забегая несколько вперед, необходимо сказать, что парадокс в данном случае — в случае К. Левина, — впрочем, как и в случае ряда других крупнейших психологов-методологов науки, например, как мы увидим, и Л. С. Выготского, — состоит в том, что сам К. Левин, давший, по-видимому, лучший и по сей день методологический анализ естественно-научной парадигмы исследования,

32

причем не только применительно к психологии, но и в общем виде^*, — так вот, несмотря на то, что именно К. Левин дал лучшее методологическое представление проблемы естественно-научного эксперимента и, что главное, проповедовал эту парадигму как единственно научную в психологии, считая, как известно, что психология может стать действительно наукой, только соответствующим образом изменив свой способ мышления на "галилеевский", т. е. предельно точно и грамотно ассимилировав данную Галилеем парадигму естественно-научного исследования, — так вот, на деле, в своей реальной исследовательской работе именно К. Левин одним из первых стал систематически реализовывать совершенно новый, особый тип исследования^**, никоим образом не укладывающийся в начертанные им же самим рамки естественно-научного экспериментального метода)^***.

Все сказанное выше о сущности естественно-научного исследования может вызывать сопротивление нашей способности понимания только в силу того обстоятельства, что мы до сих пор воспитываемся (по большей части — стихийно) в особой ценностной установке по отношению к науке, к научному знанию. "Научное" для нас — это что-то вроде "знака качества". В этом слове есть сильная оценочная составляющая. Научное исследование — это не просто один из возможных типов исследования, это — в каком-то смысле — высший тип исследования, самый объективный, самый глубокий, самый надежный, самый сложный, наконец, и т. д. И, соответственно, научное знание для нас опять же — это не просто один из возможных типов знания, — это высший тип знания, "лучшее" знание и даже по-настоящему, быть может, единственно только истинное и подлинное знание. Больше того, для многих "научное знание" — это синоним "знания'' вообще.

33

Зафиксировав основные черты естественно-научной парадигмы экспериментального исследования, попытаемся ответить на вопрос о том, какие же роковые для академической психологии творчества последствия вытекают из факта принятия ею этой парадигмы исследования в качестве основной и доминирующей, последствия, которые можно было бы рассматривать в качестве корня тех злоключений, которые эта психология творчества испытывает при столкновении с запросами реальной практики организации творчества?

Первое, что мы уже обнаружили, — наука, естественно-научное исследование, всегда имеет дело с изучением особого рода идеальных объектов. И, как правило, существует огромный зазор между этими идеальными объектами изучения естественных наук и реальными объектами человеческой практики. Идеальные объекты изучения естественных наук существуют только через задающие их, чаще всего — математизированные — модели, и в "сырой" природе они нигде не встречаются. В природе нет ни "свободного падения", ни "математического маятника", ни "идеального газа" и т. д.

Наука занимается исследованием своего рода "препаратов", того, что существует in vitro, "под стеклом", "в пробирке", и что существует (и только и может возникнуть и существовать)исключительно благодаря той сложнейшей системе, обеспечивающей это существование человеческой мыследеятельности, которой и является современное научное экспериментальное исследование. В этом смысле, прямо вопреки самосознанию науки, ее идеологии, ее объекты являются всегда искусственными, "сделанными", созданными человеческой деятельностью объектами и, больше того, объектами, которые независимо от этой деятельности и вне нее существовать не могут^*. Именно самая исследовательская деятельность создает условия, при которых становится возможной реализация заданного в схеме идеального объекта "естественного" типа события.

Эту мысль можно пояснить и на примере из истории психологии. И, кстати, этот пример с предельной ясностью показывает, что среди психологов и в прошлом, и сегодня отсутствует адекватное понимание экспериментального исследования, и только из-за этого целые главы истории психологии излагаются в совершенно искаженном виде. Обратимся к так называемойпроблеме "ощущения" в интроспективной психологии, т. е. в психологии, которая является, как известно, первой в истории психологии версией экспериментальной научной психологии.

34

В чем состоит эта проблема? Проблема состоит в установлении действительного статуса того, с чем в своих исследованиях, в своих интроспективных экспериментах имели дело представители интроспективной психологии: Вундт, Титченер и другие. Что такое те "первоэлементы" сознания, которые они пытались выделять с помощью интроспективной процедуры, или иначе: какова природа данных классической формы самонаблюдения, так называемой "аналитической интроспекции"? Объективны они или нет? Существуют эти первоэлементы или это фантомы? Сами интроспективные психологи, понятно, ни секунды не сомневались в "естественном" существовании этих своих "первоэлементов", смотря на них примерно так, как физик или химик может смотреть на атомы. Ведь и для химика "атомы" — это, конечно же, естественно существующие, природные вещи. Проблема, правда, уже внутри самой интроспективной психологии возникла в силу того, что разные исследователи подчас очень резко расходились не только в способах теоретического описания этих первоэлементов, например, в формулировке соответствующих законов "поведения" их, но даже в том, какие элементы следует выделять и сколько их существует. У одних было четыре и таких-то, у других — три и других, у третьих — гораздо больше и т. д. Собственно, прежде всего это обстоятельство и оказалось тем, что в наибольшей степени компрометировало интроспективную психологию; приводило к сомнению в объективности ее данных, в отсутствии твердой почвы у нее под ногами и, как следствие, к утверждению, о ее ненаучности и субъективизме. Хрестоматийные, сотни раз уже, должно быть, воспроизведенные ходы в критике интроспективной психологии со времен первых бихевиористов и до наших дней! И разве приведенные соображения не есть действительно приговор интроспективной психологии как науке? Оказывается, вовсе нет! И можно было бы утверждать прямо обратное: зафиксированная нами ситуация как раз и является прямым доказательством "научности" интроспективной психологии! Серьезный современный анализ истории интроспективной психологии должен был бы показать, что интроспекционизм "вымер" вовсе не потому, что он был "ненаучным", "не выдержал проверку на научность" и т. п., — такого рода представление, до сих пор бытующее даже в лучших и отечественных, и зарубежных исследованиях по истории психологии, является, по-видимому, совершенно ошибочным, выдает полное непонимание ни того, что такое наука, ни того, чем действительно был интроспекционизм, и до сих пор не развенчано, должно быть, только потому, что оно — отвечает сайентистской ориентации современной психологии, будучи

35

сайентистским мифом, — особой, идеологически выгодной для науки и сайентизма рационализацией подлинных проблем. На самом деле интроспекционизм "вымер" как раз в силу той самой безнадежной оторванности от жизни, от задач анализа реальных, практически значимых форм психической жизни человека, о которой мы говорили в отношении академической психологии творчества (и это, по-видимому, должно было бы послужить предостережением ей и ее сторонникам), а также, конечно, и в силу крайней допотопности своей философской и методологической базы, вопиющая и одновременно воинственная вульгарность которой компрометировала интроспективную психологию в глазах серьезных философов того времени. Это, кстати, прекрасно показывает Выготский в своей замечательной ранней методологической работе "Исторический смысл психологического кризиса", правда, нужно заметить, подчас вопреки тому, что он сам прямо говорит.

Оторванность же от жизни в случае интроспективной психологии была обусловлена как раз тем, что она пыталась последовательно реализовывать экспериментальную естественно-научную парадигму исследования при том, правда, что классические интроспекционисты вроде Вундта и в еще большей степени — Титченера, придерживались таких представлений об объекте изучения ("непосредственном опыте сознания", его элементах, структуре и т. д.), которые могли быть реализованы в интроспективном эксперименте лишь при исключительно искусственной и весьма сложной системе условий, условий, которые достигались благодаря специальной и весьма рафинированной культуре интроспективного эксперимента, включая, в частности, и специальную длительную психотехническую подготовку самих испытуемых, формирование у них совершенно особой, отсутствующей у человека "с улицы", способности самонаблюдения и режима самонаблюдения. Вот этого-то обстоятельства как раз и не понимали ни сами сторонники интроспективной психологии, ни большинство их критиков. Эти критики обвиняли интроспекционистов в субъективизме, тогда как данные, получаемые в одном каком-то центре, при соответствующей, культивировавшейся именно в нем, способности самонаблюдения, были очень устойчивыми и вполне воспроизводимыми. И мы сейчас, если бы только прошли соответствующий психотехнический тренинг самонаблюдения и были поставлены перед теми же экспериментальными ситуациями, дали бы, скорее всего, те же самые результаты. Другое дело, что, пройди мы этот тренинг не в Корнеле у Титченера, а в Гарварде у Джемса, мы приобрели бы совершенно другую способность самонаблюдения и дали бы, соответственно, быть может, совершенно иные

36

показания, но ведь это говорит, по сути, только об одном — о том, что эта способность самонаблюдения вообще просто не есть "естественная" способность, но есть всегда толькоискуственно построенная культура психической деятельности, и эти культуры могут быть разными. В этом смысле "ощущения" интроспекционистов — не фантомы, не "артефакты" в обычном "ругательном" смысле слова: они вполне реальны как факты и воспроизводимы, как факты они существуют. Не существуют же они совсем в другом смысле: они не существуют как элементы, из которых можно пытаться складывать какое-то более сложное целое — "образ", как-то предполагали интроспективные психологи, которые были атомистами. Это хорошо понимали уже гештальтпсихологи. Они говорили: "ощущения" интроспекционистов реальны, как факты они существуют, только это не элементы, из которых складывается сложный образ восприятия, но полноценные, хотя и элементарные случаи восприятия, получаемые в очень искусственных, лабораторных условиях, случаи чрезвычайно далекие от тех, с которыми мы имеем дело в жизни, т. е. — это получаемые "под стеклом" препараты, самым своим существованием обязанные сложнейшей исследовательской деятельности. В этом последнем смысле они — "артефакты", т. е. искусственные, "сделанные" факты, но ведь в этом нейтральном, констатирующем смысле и всякий объект, переход к которому дает эксперимент, тоже есть артефакт.

Итак, с точки зрения обычно выставляемых критериев, интроспективная психология была научной, и в этом смысле обычная ее критика — несостоятельна. Другое дело, если мы задумываемся над тем, возможна ли вообще наука естественного и экспериментального типа о той реальности, с которой имела дело интроспективная психология, — о реальностисознания, осмысленна ли, или с самого начала обречена на неудачу попытка естественно-научного исследования сознания и т. п. В этом отношении проект построения психологии по образу и подобию естественно-научных дисциплин, который был принят основоположниками интроспективной психологии, с самого начала оказался нереализуемым, фантастическим. И в этом смысле интроспективная психология не только никогда не была наукой, но и в принципе не могла быть. Но так ведь никто из историков психологии вопрос не ставит. И далее: в этом смысле не было ни одной естественно-научной психологии сознания, потому что ее не могло быть никогда^*!

37

Потому что естественная наука экспериментального типа в принципе не может иметь дела (если только она понимает то, что делает, и то, что может делать, т. е. обладает адекватной методологической рефлексией, чем, правда, психология никогда не могла похвастаться) с такого рода образованиями, как человеческое сознание^*. Почему так? Тут мы должны обратиться, быть может к самому критическому пункту нашего рассуждения, а именно к вопросу о тех существенных особенностях подлежащей изучению реальности, которые делают в принципе неприменимым естественно-научный экспериментальный способ исследования и невозможным получение о ней знаний естественно-научного типа. И, далее, мы должны перейти к вопросу о том, в рамках какого типа методологии можно пытаться строить исследование этой реальности и какого типа исследованием должно быть это исследование, чтобы бытьадекватным этой реальности и, стало быть, единственно возможным, быть вообще возможным.

Начнем с вопроса о типе знания, которое должно давать исследование, и о характере отношения этого знания к представляемому в нем изучаемому объекту.

Что характерно для естественно-научных знаний? Эти знания относятся к некоторому "естественно-существующему" объекту, т. е. такому объекту, который по самой идее естественно-научного исследования не только не предполагает (этих) знаний о нем в качестве необходимого момента или условия своего существования — даже фраза эта несуразна для нашего сознания, — но повторим: естественный объект не только не предполагает знания о нем в качестве необходимого условия своего существования, но, напротив, принципиально исключаеттакую возможность: знание в естествознании стоит всегда в принципиально внешнем отношении к представляемому в нем объекту, "не входит", не включается в него и, больше того, не может входить. Оно лишь отражает изучаемый объект, фиксирует для познающего законы жизни изучаемого объекта, само ничего не меняя в этой жизни, в этих законах. Акт (и самый факт) получения

38

знания об объекте в принципе не должен — потому что, если это действительно естественный объект и действительно объективное, научное его исследование, — то не может, — менять законов жизни этого объекта, — это и есть основная методологическая максима естественно-научного исследования. Мыслители, стоявшие у колыбели современного европейского естествознания и во многом сами формировавшие его основные принципы, прекрасно это понимали. Например, у Декарта мы не раз можем встретить утверждение, затем предельно ясно развернутое Кантом, что собственно научное исследование возможно только там и в такой мере, где всякие ссылки на сознание, знание, волю и т. д. полностью "вытравлены" из объекта изучения (см. Мамардашвили, 1984). Естествоиспытатель может вести свое исследование только будучи убежденным в том, что этим своим исследованием он не изменяет самого объекта в том, что касается законов его жизни, но лишь "открывает" их и фиксирует в знании. Так обстоит дело в естествознании. А что имеет место в случае изучения таких вещей, как творчество (или сознание, или личность)?

Уже внутри самой академической психологии творчества, творческого мышления мы снова и снова встречаемся с такими неклассическими ситуациями исследования, которые (как правило, вопреки убеждению самих исследователей!) по сути дела не укладываются в рамки естественно-научной парадигмы мышления. Ярчайший пример такого рода исследований — это классические в области психологии творческого мышления исследования Дункера; эти исследования выполнялись на материале задач на догадку, но это особые задачи на догадку. Помимо всего прочего, кроме того, что они должны были вызвать полноценный процесс творческого мышления по Дункеру, особенность их состоит еще в том, что они должны были вызвать этот процесс в особой форме, такой форме, когда бы в этом процессе с необходимостью появлялись внешне выраженные части — то, что Дункер называл "рассуждением вслух".

Испытуемый начинает проговаривать ход решения задачи не потому, что ему дали такую инструкцию, хотя инструкция тоже дается: "не бойтесь говорить глупости, говорите все, что приходит вам в голову, постарайтесь все проговаривать вслух", — главное — не это, но самый тип задачи. Сами задачи должны провоцировать испытуемого на то, чтобы он пытался их решать в форме проговаривания своего решения. Так вот, сам Дункер считал, что процесс решения такого

39

рода задачи, например, известной его задачи с Х-лучами^*, который он исследовал и описывал в своих работах, этот процесс развивается естественно, просто от столкновения испытуемого с задачей. И для того, чтобы он осуществлялся, достаточно, чтобы испытуемый прочел условия задачи и понял бы, ухватил смысл конфликта, чтобы сам факт конфликта выступил перед ним с достаточной очевидностью, — тогда будет развертываться процесс решения этой задачи, который, в конце концов, приведет к ее решению. Но внимательный анализ работ Дункера показывает, что процесс решения такого рода задачи не может быть закончен, не может быть доведен до конечной точки, если в этот процесс решения задачи испытуемым не будет в особой форме вмешиваться сам экспериментатор. Это не обязательно должны быть подсказки. Это может быть "критика", что всегда было в экспериментах Дункера, но что считалось несущественным моментом в процедуре этих экспериментов.

Если, допустим, испытуемый предлагает первое решение: "пустить лучи через пищевод", экспериментатор возражает, что пищевод, — это не прямая трубка, по которой можно было бы пустить лучи в желудок. Испытуемый может ответить: "Я сделаю волновод и по этому волноводу пущу лучи в желудок". На это экспериментатор может заметить, что опухоль не обязательно будет лежать против выхода пищевода в желудок. "Ну ладно, — вновь поправляет свое решение испытуемый, — я возьму не волновод, а микроманипулятор с точечным источником облучения, протащу его в желудок, сориентирую правильно и буду таким образом решать эту задачу". Экспериментатор вновь возражает, что опухоль может находиться не на внутренней стенке желудка, а на наружной, или, возможно, эти Х-лучи могут проходить дальше через опухоль и все равно будут облучать здоровые ткани. Тут испытуемому приходится отказаться от самой своей идеи решения, связанной с использованием пищевода и искать какую-то иную. Спрашивается, произошло бы это, если бы не было критики его решения со стороны экспериментатора? Нет, не произошло бы. И такое в этих экспериментах сплошь и рядом и бывает: испытуемый "застревает" на каких-то первых шагах решения задачи, если критическая способность у него недостаточно развита, недостаточно хорошо поставлена, и он

40

будет совершенно уверен, что задачу уже решил, на самом деле едва-едва продвинувшись в ее решении.

Таким образом, уже из анализа этого классического исследования Дункера становится понятно, что мы не можем рассматривать испытуемого, отдельно взятого испытуемого, в качествеединицы анализа, потому что его работа не обладает никакими самостоятельными законами движения, жизни. Такой минимальной единицей является в данном случае диада: испытуемый — экспериментатор, — диада, которая занимается осуществлением процесса "доказательства и опровержения", процесса, который в современных исследованиях подробно описан (Лакатос, 1967).

Главное, однако, в данном случае заключается не в том, что мы таким образом вынуждены переходить к анализу некоторых более крупных единиц, которые только и можно рассматривать в качестве самостоятельно существующих целых. Ведь можно было бы думать, что ошибка традиционного представления этого и подобного ему исследований состоит только в неправильном выборе единицы анализа, в неверном проведении границ целого ("системы"), в результате чего (и только в силу этого) в качестве объекта выбирается то, что является лишь несамостоятельной (и только потому не обладающей автономным существованием, не имеющей своих собственных законов жизни) частью некоторого более широкого целого. И что стоит только провести границы действительного целого правильно, стоит только верно выделить единицу анализа, как сразу же можно восстановить возможностьестественно-научного, т. е. естественного и законосообразного представления изучаемого объекта, можно восстановить возможность проведения в отношении изучаемого объекта естественно-научного подхода.

Но, как оказывается, самая суть дела в данном случае в том и состоит, что те действительные целые, те минимальные единицы анализа изучаемого объекта, к которым мы тут приходим, пытаясь правильно провести границы, оказываются по самой своей "природе" таковы, что в принципе исключают всякую возможность их "природного", естественно-научного представления, ибо всегда с необходимостью включают, причем именно в качестве своего центрального, конституирующего их как таковые, звена или момента, некоторое специально, с помощью особых приемов и средств организуемое действие по трансформации или перестройке психического аппарата испытуемого (человека) или режима его функционирования. (Причем, опять же, как это имеет место уже в том простейшем случае, который представляется

41

ситуацией исследования решения дункеровских задач, подвергаемая трансформации или реорганизации форма психической деятельности может быть интерсубъектной, что, как известно, характерно вообще для исходных и основных форм собственно человеческой психики.)

Итак, уже в случаях тех процессов решения творческих задач, с которыми реально имеет дело психолог в целом" ряде классических академических исследований "экспериментального" типа, мы встречаемся, причем как с принципиальной и неустранимой их особенностью, — с фактом включения в структуру этих процессов решения творческих задач момента специальной искусственной их организации и реорганизации с помощью особого рода психотехнических действий. Но с особой наглядностью последнее обстоятельство выступает в случае разного рода практик управления творчеством. Ибо, что такое "мозговой штурм" или "сенектика"? Это — особого рода практика реорганизации режима мыслительной работы ввиду вполне определенных целей и задач, которые при этом преследуются, исходя из вполне определенной ситуации, которая берется как основная для проведения психотехнического воздействия (в частности, важно, что выбираются коллективные, достаточно сложно артикулированные в этом плане, формы мыследеятельности, формы мыследеятельности, имеющие дело с реальными сложными и практически значимыми и творческими задачами и т. д.). Это особого рода практика организации коллективного решения задач реализуется с помощью целой системы специальных средств и процедур, которые можно было бы назвать психотехническими средствами и процедурами, или даже целая особого рода "технология" работы с психикой, обеспечивающая регулярное достижение подчас весьма высоких конечных показателей.

Нужно сказать, правда, что психология творчества не находится здесь в каком-то особом положении в психологии. Подобного рода ситуацию можно фиксировать во многих и самых разных областях современной психологии. Причем, как раз в тех областях, которые, может быть, наиболее перспективны и наиболее бурно сейчас развиваются: будь то психология личности или современная психология сознания, которая тоже основана или опирается на разного рода психотехники работы с сознанием.

Это относится, например, к сфере психологии личности и к связанным с нею практикам "психологического консультирования" или "психологической коррекции", к практикам разного рода "социально-психологического тренинга" и "личностного роста" и т. д. и т. п.

Что такое, к примеру, тренинговая группа? По сути дела — это

42

особая форма психотехнической практики. Это — тоже специально организуемые с помощью особых приемов, техник и средств (с помощью целой системы психотехнологии) особые культуры коллективной жизни (культуры общения, совместной деятельности и т. д.), внутри которых, в конце концов, и достигаются вполне определенные, заранее предвидимые и ожидаемые (до известной степени, по крайней мере), желательные (или подчас — нежелательные) психотехнические эффекты, — эффекты изменения, трансформации психики: сознания, самосознания, эффекты, на достижение которых с самого начала и нацелена работа группы.

Или, что такое психоанализ, как ни, прежде всего, очень мощная, детальнейшим образом разработанная психотехническая система, затрагивающая множество различных планов и сфер человеческого существования, берущая его на разных уровнях и в разных измерениях. Можно сомневаться в психотерапевтическом эффекте психоанализа, но то, что он ведет к радикальным перестройкам личности человека, его сознания, мотивационно-потребностной сферы, его установок и даже его психосоматического статуса, — это факт, не подлежащий никакому сомнению.

Или, что такое даже психология отдельных, традиционных, даже самых элементарных функций (внимание, память, психомоторика и др.)? Даже до внимания современная психология добирается в психотехническом развороте! Сегодня существуют особого рода чрезвычайно эффективные практики формирования новых форм внимания, таких форм внимания, которые обычно у человека не складываются и стихийно сложиться не могут.

Итак, подобного рода ситуацию можно фиксировать во многих отраслях современной психологии. То, что было сказано о творчестве, — только частный случай; все это можно было бы опрокинуть и на многие другие области психологии. И там возникают те же самые проблемы.

То, что современная психология творчества, будучи неспособной схватить принципиальную особенность своего объекта, пытается целиком ориентироваться на естественно-научную парадигму исследования, ведет, однако, не только к тому, что она оказывается оторванной от реальной практики организации творчества, и, в результате, практики ничего не могут взятьдля себя из экспериментальной психологии, но также и, наоборот, ведет к тому, что научная психология творчества совершенно неспособна к адекватной рефлексии этих практик и, как следствие этого, не способна ни к эффективной

43

ассимиляции опыта, уже накопленного этими практиками, ни даже к серьезной критической его оценке. Хотя трудно найти честного и серьезного исследователя, который не признавал бы огромного и даже уникального значения этого опыта для научной психологии.

Здесь можно было бы опять же сослаться на авторитет Курта Левина, который, правда, в связи с проблемами психологии личности, неоднократно обсуждал вопрос об отношении между академической научной и практической, жизненной психологий. В частности, Курт Левин уже в середине 30-х годов в специальной работе "Психоанализ и топологическая психология" (Lewin, 1937) пытался соотносить свою "топологическую психологию" с психоанализом Фрейда, но это был только частный случай рассмотрения более общей проблемы —проблемы соотнесения академической экспериментальной психологии и психологии, связанной с психотехнической практикой, а именно — с практикой психотерапии, в данном случае, с психоаналитической практикой. Что же писал в этой работе, уже 50 лет назад, Курт Левин, — этот ярчайший представитель методологии естественно-научного эксперимента в психологии; по сути дела, человек, который, как традиционно считают, изыскал возможности для введения этой парадигмы исследования в совершенно новые области — в области исследования мотивации, личности, затем группы, групповой динамики и т. д., иначе говоря, — пионер и главный проводник этой методологии в психологии, причем, как мы отмечали выше, — уже в очень серьезной, современной форме? При всех преимуществах экспериментального исследования, — говорит Левин, — в том, что касается точности, способов верификация знаний и т. д. — необходимо признать, что экспериментальной психологии нужно развиваться еще многие десятилетия до того момента, когда она сможет иметь дело с теми проблемами, с теми ситуациями, с которыми уже давно, регулярно и эффективно имеет дело психоанализ. Почему так? Левин указывал примерно на те же самые обстоятельства, о которых говорилось выше, и прежде всего, на самую основную установку естественно-научного исследования — на исследование идеальных случаев и, стало быть, — лабораторных препаратов. Должны пройти десятилетия, думал он. Но пять десятилетий уже прошло, а существенных сдвигов не наблюдается.

Ситуация же — социальная и социокультурная ситуация — сейчас такова, что ждать даже прежние несколько десятилетий психология уже не может себе позволить. Нужно в ближайшее же время радикально изменить положение, которое здесь сложилось. И, прежде всего, в том, что касается лучшей стыковки психологических исследований с

44

решением практических задач.

Итак, складывается такая ситуация: практики творчества в том виде, в котором они сейчас существуют, страдают известным "фельдшеризмом", — как говорил в свое время Выготский, т. е. они недостаточно в теоретическом плане оснащены, — теоретическая и методологическая рефлексия, которой они обладают, недостаточно прозрачна и точна, адекватна. А с другой стороны, научная психология в своих собственных экспериментальных исследованиях страдает крайним академизмом, она безнадежно далека от задач практики организации творчества и потому ничего не может дать этой практике, а в силу того, что она ориентируется на естественно-научную парадигму исследования, она никак не может схватить принципиальную особенность того объекта, с которым имеют дело эти практики, потому что это объект совершенно особого рода, принципиально отличающийся от естественно-научного объекта, вследствие чего не способна ассимилировать опыт этих практик или его осмыслить.

Эти два обстоятельства формируют по-настоящему кризисную ситуацию в современных исследованиях творчества. Но не только в исследованиях творчества, как уже говорилось. Во многих областях современной психологии есть ощущение кризиса, причем кризиса методологического ощущение того, что какие-то принципиальные затруднения вытекают из недостаточно адекватного осознания методологических проблем, перед которыми исследователь оказывается в этих областях современных психологических исследований^*.

45