Методологическая программа построения "новой психологии"

	"Метод, — значит путь, мы понимаем его как средство познания; но путь во всех точках определен целью, куда он ведет. Поэтому практика перестраивает всю методологию науки".
		Л. С. Выготский (Исторический смысл психологического кризиса)

Как отмечает один из крупнейших современных исследователей в области методологии науки Т. Кун /Кун, 1977, с. 108 и др./, "достоверные проверки (той или иной парадигмы научного мышления) с помощью наблюдения /.../ не обеспечивают никакой основы для выбора "между ними", для предпочтения той или иной из них. В этих условиях одним из решающих факторов, определяющих выбор (и, в частности, — смену) парадигм, оказывается возникающее в научном сообществе осознание кризиса, кризисного состояния, в котором находится та или иная область исследований. Отсюда: "приведение" научного сообщества к осознанию кризиса должно рассматриваться в качестве исключительно важного элемента культуро-технического действия, т. е. направленного изменения парадигм мышления исследователей. Заметим "осознание кризиса", самая форма его, становится не только фактором,стимулирующим и мотивирующим смену парадигм, но также и до известной степени определяющим направление этого изменения.

В связи с этим исключительное значение приобретает теория кризиса (как в ее логическом, так и в конкретно-методологическом плане — применительно к задаче соответствующего представления той и иной конкретной ситуации в науке), и в частности, вопрос об отличении собственно кризисного состояния от нормальной критики наличных парадигм.

Выготский сравнивал свой анализ кризиса психологии с изучением течения соматического заболевания. Через разделение болезни и реакции, здорового и больного он пытался перейти к формулировке диагноза и прогноза, т. е. к решению вопроса о природе и исходе этого кризиса.

Теория кризиса, по Выготскому, иначе говоря, должна дать: а) конкретно-исторический и б) методологический анализ кризиса. Она должна представить кризис не как борьбу отдельных психологов,

66

но как то, что за ней стоит.

Ставя задачу раскрытия ближайших причин и движущих сил кризиса, Выготский делает важную оговорку: "Мы, — пишет он, — останавливаемся лишь на движущих силах, которые лежат внутри нашей науки, оставляя все другие в стороне" /Выготский, 1927, с. 386/. Тем самым Выготский прежде всего открыто противостоит тем исследователям, которые сводили возникновение и существование кризиса к чисто внешним по отношению к психологии обстоятельствам: социальным, идеологическим и т. д. То, что включается далее Выготским в перечень движущих сил кризиса, одновременно позволяет нам, стало быть, решать также и вопрос о границе психологии.

Выготский был принципиально не согласен с теми, кто утверждал, что кризис пришел в психологию извне, был искусственно в нее привнесен, что некоторые-де лица затеяли реформу науки, новая официальная идеология-де потребовала пересмотра науки и т. п. В самой же науке якобы все было спокойно и благополучно, как — с иронией замечает Выготский — в минералогии. Что в самой психологии не было никаких объективных оснований ни для какого кризиса. Такая точка зрения действительно верно передавала самосознание большинства русских академических психологов начала века и первых послереволюционных лет, всех этих, по выражению Выготского, "профессоров и экзаменаторов, организаторов и культуртрегеров", из-под пера которых не вышло ни одной сколько-нибудь самостоятельной и значительной работы. Российская психология тех лет действительно представляла собой глухую научную провинцию.

В Европе и Америке одна за другой рождались новые психологические школы и направления: вюрцбургская школа и психоанализ, бихевиоризм и гештальтпсихология, психотехника, социальная психология и т. д. Они вели ожесточенную борьбу и с прежней интроспективной психологией и между собой. Однако эти бушевавшие в мировой психологии бури не доходили до тихой гавани узкоакадемической русской психологии. Не мудрено, что ее представители вообще отрицали наличие кризиса в самой психологии.

Но и в мировой психологической науке немногие даже крупные исследователи поднимались до действительно объективного осознания характера кризиса и его причин. Для большинства из них он заключался, как правило, в напряжении, которое возникло между их собственными, всегда "правильными и передовыми", взглядами и всей остальной психологией.

Характеризуя положение в психологии, Г. Эббингауз отмечал,

67

что относительно всех главных вопросов ведутся нескончаемые споры, нет никакого единого и прочного основания ни для серьезной теоретической работы, ни для достоверных эмпирических исследований. Не много направлений в одной науке, но много различных наук (психологий). Не борьба различных альтернативных гипотез и точек зрения внутри одной науки, но борьба глобальных, различных по типу, часто даже — исключающих друг друга наук. Так, психоанализ, интенциональная психология сознания, рефлексология и др., — поясняет Выготский, — это, по сути, различные типы наук, каждая из которых к тому же пытается, стремится стать общей психологией. Пытается, но не может. Ибо, как указывал цитируемый Выготским Л. Биновангер, одна из характеристик или даже причин кризиса в том и состоит, что у психологии нет своей, адекватной её природе и состоянию, методологии и, больше того — "она сама не способна её сейчас создать".

Откуда же может быть взята эта методология или как она может выть создана? У Биновангера, неокантиански ориентированного в это время мыслителя, ответ вполне определенный и однозначный: она может быть извлечена из анализа истории науки^*. Либо из анализа истории самой психологии, либо даже — из анализа истории других наук, особенно тех, что уже перешли в посткризисное состояние. Нельзя не отметить целого ряда неявных, но чрезвычайно важных допущений воспроизведенного рассуждения. Прежде всего можно было бы проблематизировать неоднократно использованное и в общем виде, и в виде частных квалификаций убеждение в том, что при рассмотрении кризиса в психологии (подобно тому, что можно было бы говорить в отношении других дисциплин, особенно естественного ряда) следует говорить именно о науках и различных типах все же — наук. Действительно, могут быть сформулированы (и во времена Выготского) серьезные сомнения в том, чтобы рассматривать в качестве наук в узком и строгом смысле слова, по крайней мере, такие дисциплины, как "психоанализ" или "интенциональная (т. е., по существу, феноменологическая) психология". Во всяком случае, как это будет разъяснено ниже, можно сомневаться, что понятие "науки" в случае некоторых областей психологии или даже, быть может, — сферы психологии в целом, означает (и может означать) то же самое, что и это понятие в рамках естествознания. Ибо, как мы опять же попытаемся показать это дальше, возникают чрезвычайно серьезные методологические

68

возражения против того, чтобы считать психологию человека естественной наукой. Но если психология не является естественной наукой, то можно ли рассчитывать извлечь прототип для построения новой психологии из анализа истории естественных наук (включая и историю психологии, коль скоро она также строилась прежде как естественная наука). И далее, если даже симптомом кризиса психологии считать существование многих, не интегрированных в один научный предмет психологий, то означает ли это, однако, что его разрешение и преодоление должны лежать на пути "восстановления" (на деле же — впервые — достижения! — ибо такого состояния психологии ведь на самом деле никогда не было) однопредметного состояния психологии, т. е. на пути вообще научно-предметной интеграции (организации) сферы психологического знания и психологической работы? И, наконец, если обращаться в этом случае к истории науки, то каким должно быть само историческое исследование, чтобы оно могло позволить ответить на поставленные перед ним методологические вопросы?

Главный вопрос для Выготского — вопрос о природе вражды между различными течениями в психологии. Главная оппозиция — внутрипредметный или межпредметный характер конфликта. И соответственно — характер требуемой для его преодоления работы: предметно-теоретический или же — собственно методологический^*. Есть ли кризис момент и событие в развитии психологии как научного предмета, или же — некоторой более широкой сферы психологической работы?

Движущая сила кризиса, по мысли Выготского, лежит в развитии прикладной психологии, что приводит к перестройке всей методологии науки на основе принципа практики. Этот принцип давит на психологию, толкая ее к разрыву на две психологии: академическую, "объяснительную", ориентированную на эксперимент и на установление законов, т. е. на получение знаний типа естественно-научного, и — "понимающую", стремящуюся не столько "объяснить, сколько прежде всего понять и овладеть, а затем и изменить, перестроить те или иные реальные, практически необходимые и значимые формы человеческой

69

мыследеятельности. Он же, этот принцип практики, должен обеспечить, по мысли Выготского, и правильное развитие новой психологии. "Практика и философия (практики) становятся во главу угла /Выготский, 1982, с. 393/.

"Высшая серьезность практики, — писал Выготский, — живительна для психологии. Промышленность и войско, воспитание и лечение оживят и реформируют науку /.../; психотехника /.../, которая привел бы к подчинению и овладению психикой, к искусственному управлению поведением" — должна стать целью такой психологии /там же, с. 369/.

Важно отметить (и это является одним из симптомов того, что позиция Выготского при анализе ситуации в психологии является не пассивно-отражательной, но активно-деятельной, симптомом того, что этот его анализ ситуации выполняется в рамках и в свете задачи реализации вполне определенного социо- и культуро-технического действия!), что задача анализа кризиса формулируется в телеологическом ключе. Так, в одном месте своей работы /Выготский, 1982, с. 377/, ставя вопрос о природе вражды между дисциплинами, конституирующей ситуацию кризиса, и о разрешимости разъедающих психологию противоречий, Выготский пишет: "Нужно построить так теорию кризиса, чтобы дать ответ и на этот вопрос" (выделено нами. — А. П.). Это характерное "так, чтобы" неоднократно появляется на страницах работы Выготского при обсуждении вопроса о способе представления ситуации в психологии. Не столько "потому, что", сколько "для того, чтобы", или "так, чтобы", — вот доминирующий ракурс рассмотрения ситуации. Это означает, что теория кризиса даже в своей части, касающейсяквалификации ситуации в психологии как "кризисной, и тем более — дальше, при обсуждении вопроса о природе и движущих силах кризиса развертывается откровенно телеологически — исходя из позитивно сформулированной цели (построение конкретной и объективной /научной/ психологии сознания человека и вообще высших форм его психической деятельности) и до известной степени уже прорисованного идеала или проекта такой психологии — по крайней мере в языке целого ряда требований, которым она, эта "новая психология" должна удовлетворять. Выготский как бы снова и снова спрашивает: каким образом следует представлять ситуацию в психологии, или: выставлять ее в рефлексии, в специальной реконструкции для последующего анализа, чтобы единственно возможное ее решение лежало на пути к той новой психологии человека, идею которой он пытается наметить. "Метод, — позволим себе повторить слова Выготского,

70

вынесенные в эпиграф, — значит путь, мы понимаем его как средство познания; но путь во всех точках определен целью, куда он ведет. Поэтому практика перестраивает всю методологию науки" /Выготский, 1982, с. 388/. Подчеркнем только, что это ни сколько не означает субъективизма и произвольности развертываемой таким образом теории кризиса. Напротив, в мыследеятельностной ориентации именно (и только!) то, что теория кризиса делает возможной реализацию проекта новой психологии и является доказательством ее "объективности" и "необходимого характера", словом, ее "истинности". Ибо эта теория кризиса, и по отношению к Выготскому это следует особо подчеркнуть, — выступает как момент его самоопределенияв ситуации его методологической работы в психологии, или иначе: как момент организации его собственного мыследействования по реализации проекта "новой психологии", осуществления определенного социо- и культуро-технического действия. Теория кризиса, стало быть, сама выступает у Выготского с самого начала как важнейшая часть "общей психологии", т. е. особой методологической дисциплины, призванной ответить на вопрос об условиях возможности построения новой научной психологии сознания, об условиях возможности выполнения этой конструктивной работы, о "пространстве" этой работы, т. е. о способе ее организации.

"Общая психология", по Выготскому, во-первых, должна ответить на вопрос: каковы условия возможности объективной психологии конкретного сознания человека, человека, решающего задачу своего духовного освобождения, т. е. совершающего духовную работу, усилие, — развивающегося человека. Во-вторых, она должна ответить на этот вопрос для ситуации, в одном решающем пункте принципиально отличительной от той, которую имел в виду классический рационализм, в частности, от той ситуации, в которой Кант обсуждал вопрос об условиях возможности естественно-научного мышления, коль скоро оно существует, уже существует, уже реализовано в культуре математического естествознания, т. е. пытаясь эксплицировать "реальную философию" (методологию) этой культуры и практики мышления по отношении к уже наличным, реализованным (и реализованным до и безотносительно к этой работе по экспликации (установлению) условий его возможности и даже, быть может, реализованной лишь при условии (входящем в качестве "одного из" в общий ряд вскрываемых условий его возможности), при условии этой независимости своей реализации от этой работы по установлению условий его возможности. Или, иначе говоря, при условии абсолютно внешнего отношения между этой работой по

71

вскрытию условий возможности его существования и самым его существованием. Ситуация, для которой "общая психология" по замыслу Выготского должна дать ответ на вопрос об условиях возможности объективной психологии конкретного сознания развивающейся личности, как раз и характеризуется прежде всего тем, что это вопрос об условиях возможности принципиально новой психологии, психологии, которой еще нет и — коль скоро ее нет, и даже больше того: коль скоро с точки зрения (методологии) всей прежней (уже существующей) психологии её не может быть! Таким образом, "общая психология" тут должна стать не философией уже существующей культуры и практики мышления и мыследействия, каковой был классический трансцендентальный рационализм по отношению к уже существовавшим и как бы в себе его уже неявно содержавшим (реализовавшим) практикам научного мышления, но в известном, указанном выше смысле, философией еще не-сущего и пока не-возможного мыследействования (мышления), говоря иначе, "общая психология" должна была статьметодологией проектирования и реализации абсолютно новых форм мышления и исследовательской деятельности. И в силу этого устанавливаемая такой методологией система условий возможности этой (новой) психологии окачивается также в совершенно новом отношении к самой этой психологии, в отношении к ее возможности, к возможности ее существования, к ее существованию. Это отношение уже более не может быть внешним, новая психология не является и не может быть независимой в самой возможности своего существования от установления, от знания системы условий ее возможности (и употребления этого знания), или: в самый ряд условий ее возможности с необходимостью включается создание этой особой проектной методологии и установление в рамках этой методологии системы условий ее существования, а также употребление знания этих условий в проектировании этой новой психологии и реализации проекта^*.

В-третьих, ответ об условиях возможности новой психологии должен даваться, по мысли Выготского, через анализ истории психологии (но также и других наук, причем, в случае Выготского, в отличие,

72

например, от реализовавших тот же методологический ход — Биневангера и Левина, не только, и даже не столько дисциплин естественно-научного ряда, но также и собственно гуманитарных дисциплин, и прежде всего — исторических и филологических, и, конечно, политэкономических). В силу этого "общая психология" должна осуществляться в форме "критики" психологии, "критики" — в том самом смысле, как неоднократно подчеркивает сам Выготский, в котором марксов "Капитал" был "критикой" политэкономии.

И, наконец, в-четвертых, принципиально важно, что этот ответ об условиях возможности новой психологии должен, по Выготскому, даваться в рамках "общей психологии", которая, выступая в качестве своеобразной методологии построения этой новой психологии, вместе с тем не вырождалась бы в "логику" психологического познания, типа обычных науковедческих концепций, но была бы также, (по-прежнему) оставалась бы при этом также и собственно психологией в узком и строгом смысле слова.

В этом, зафиксированном здесь смысле, наша работа о культурно-исторической теории Выготского может рассматриваться тоже как работа, выполненная в рамках "общей психологии" по Выготскому, т. е., что уже отмечалось нами ранее, — как попытка через особого рода "критический" ("критика психологии"!) анализ истории психологии (а именно — самой культурно-исторической теории и сопряженных с нею в современной ситуации течений и концепций) дать, установить систему условий возможности некоторой "новой" (с точки зрения доминирующей в современной научной психологии парадигмы исследования) психологии, психологии, реализующей совершенно новый тип рациональности, новую, неклассическую культуру исследовательского мышления и новый тип исследовательской практики, в рамках которых впервые стало бы возможно иметь дело с теми особыми "объектами" (или, говоря строго, — с "чем-то", что еще только предстоит превратить в такие "объекты", для превращения чего в объекты для исследования в психологии, в объекты для психологического мышления, еще только предстоит изыскать условия возможности!), перед необходимостью регулярного исследования которых ставит современную психологию как логика развития разного рода практик работы с психикой, сознанием, личностью человека (практик, пока что, сегодня лежащих принципиально вне научной психологии и не могущих лежать внутри нее!), так и имманентная логика развития целого ряда ведущих областей самой современной психологии.

Наконец, еще одной характерной чертой "общей психологии",

73

как она виделась Выготскому, является то, что ни уже существующая психология, ни психологическая практика эту "общую психологию" сами создать не могут, не способны породить ее "из себя".

"Новая психология", будучи по мысли Выготского методологией "психотехники", или "философией практики", т. е. дисциплиной, способной дельно и эффективно отвечать на запросы практики, "овладеть" ею, должна давать совершенно новые по типу, по своему содержанию и форме, — психологические знания, она, "новая психология" должна задавать (создавать, давать) некое единое пространство мыследеятельности (мышления и деятельности), единообразно охватывающее (включающее) как исследование, так и практику — практику, которая прежде, в традиционной научной психологии, была принципиально внешней психологии, лежала принципиально вне ее. Достижение (конституирование) этого единого пространства мыследеятельности, охватывающего как собственно психологическое исследование, так и разного рода психотехнические практики, и должно рассматриваться, по существу, в качестве главного завоевания "новой психологии", долженствующей, таким образом, расширить поле рациональности, восстановив ее в новой, "неклассической" ситуации, где она утрачивается для традиционных способов мышления.

Чтобы включить в сферу рационального не только новые, "неклассические" ситуации исследования, но также (что уже было совершенно чуждым прежней научной академической психологии) и — ситуации, возникающие в разного рода практиках^* работы с психикой, в "психотехнике", психология должна изменить самый этот тип рациональности, перейти к новому, до известной меры — альтернативному традиционному, т. е. естественно-научному, способу мышления и исследования.

Тем самым она, эта новая психология, и должна давать ответ на кризис в психологии, давать разрешение хронической кризисной ситуации, сложившейся в ней.

Следует подчеркнуть, что ближайшим образом разрешение кризиса следует ожидать не от создания "общей психологии", но именно от разработки самой "новой психологии".

* * *

74

"Новая психология", по мысли Выготского (в отличие от интроспективной психологии), должна быть прежде всего объективной наукой, однако (в отличие от бихевиоризма) — наукой о сознании (психике, личности), и (в отличие от всей прежней академической психологии!) — "новая психология" должна быть наукой о сознании (психике, личности) не в тех "абстрактных", искусственных, лабораторных, вырожденных формах, с которыми по необходимости только и можно иметь дело в эксперименте, но — с теми его формами, с которыми имеют делореальные практики (психотехнической) работы с сознанием (психикой, личностью) человека, иначе говоря, она должна иметь дело не с искусственными препаратами, создаваемыми в эксперименте, но с "естественными" организмами и органами сознания, складывающимися в практике, она должна быть — в одном слове — "конкретной" психологией человеческого сознания. Наконец, в силу предельных целей и ценностей психологической работы для Выготского, — как конкретного поиска пути к "новому человеку", иначе говоря, в силу не созерцательной, чисто познавательной (в традиционном смысле) установки, но установки психо- и шире: человеко-технической ("инженерной"), новая психология должна стать наукой не о ставшем, наличном сознании человека, но о сознании становящемся, находящемся в "переходе", в трансформации, или, иначе говоря, о сознании, развивающегося, духовно растущего человека, человека, совершающего усилие и работу по своему развитию и духовному освобождению. Напомним приведенный нами для характеристики точки зрения культурно-исторической теории парафраз тезиса Адорно: "нормой должна стать личность человека незаурядного, одаренного и непрестанно работающего над своим психическим и духовным развитием".

"Новая психология", стало быть, должна обладать способностью "овладеть" практикой, как в плане возможности теоретического представления ее и создаваемых тем самым новых путей ее организации и реорганизации (ход от науки — к практике), так и ассимиляции опыта, в ней накопленного (ход от практики — к науке).

Выготский пытался показать, что даже такую, фундаментальную на первый взгляд, оппозицию, которая была предметом чрезвычайно острых дискуссий в психологии того времени, какоппозиция субъективного и объективного методов, в той форме, в которой эта оппозиция совпадала с разделением психологии на интроспективную и поведенческую, нельзя в действительности считать решающей.

Интроспекционизм и бихевиоризм, утверждал Выготский, растут из одного корня. И тот, и другой полагают, что наука может изучать

75

только то, что доступно непосредственному восприятию. Разница состоит лишь в том, что одни, доверяя внутреннему "глазу души", пытаются строить всю психологию применительно к его свойствам и границам его действия; другие же, напротив, не доверяя ему, хотят изучать только то, что можно пощупать настоящим глазом.

"Необходимость принципиально выйти за пределы непосредственного опыта, — писал Выготский, — есть вопрос жизни и смерти для психологии" /Выготский, 1982, т. 1, с. 347/. Психология должна преодолеть представление о том, что непосредственный опыт (безразлично: внутренний или внешний) является единственным источником и, естественным пределом научного познания.

Одно из условий выхода психологии из кризиса и перехода к истинно научной психологии состоит в том, чтобы психология перешла к косвенному методу познания.

"Психологии, — писал Выготский, — еще предстоит создать свой термометр" /Выготский, 1982, т. 1, с. 351/, — т. е. найти способ объективации изучаемой ею психической реальности. Ей, далее, необходимо разработать метод анализа, истолкования этих объективированных форм существования психики, т. е. способ воссоздания, реконструкции психического плана по его косвенным выражениям на основе прежде установленных закономерностей.

В отличие от телескопа, "термометр", по Выготскому, есть уже не прямое продолжение и усиление наличной у человека способности ("зрения"), или в действительности даже — прибор, лишь улучшающий условия для срабатывания некоторой естественной способности, непосредственно предназначенной для отражения данного параметра, но аппарат, по существу, "замещающий" некоторую недостаточную для данной задачи естественную способность ("восприятие температуры") или даже аппарат, впервые делающий возможным косвенное, опосредованное прибором восприятие некоторого вообще прямо ненаблюдаемого и невоспринимаемого параметра. Иначе говоря, аппарат этого рода как бы восполняет, компенсирует дефициентность некоторой способности восприятия не прямо, не за счет трансформации (достраивания) самой этой дефициентной способности, но "на обходных путях", в обход ее, — за счет переключения деятельности на другие способности, которые в совокупности с этой искусственной приставкой дают возможность косвенного отражения необходимого параметра. При этом мы можем уже иметь дело не с таким, в известных пределах и с определенной точностью все же "непосредственно воспринимаемым" параметром, как температура тела, но с параметром, непосредственно вообще не

76

воспринимаемым, например, с концентрацией некоторых газов или с определенными физическими полями и т. д. Но главное здесь все же не в этом, не в том, может или нет соответствующий параметр непосредственно восприниматься естественной способностью человека, но в том, как, каким образом, он воспринимается с помощью дополнительного амплифицирующего аппарата, или — куда и в какой функции "подключается" этот аппарат: непосредственно к соответствующей дефициентной естественной способности лишь для ее "продолжения", или же, — напротив, к некоторой совершенно другой способности, в своих естественных границах функционирования вообще не предназначенной к отражению данного параметра (зрение — температура), — для компенсации с помощью ею амплифицируемой деятельности — исходной, дефициентной способности^*.

Уже из сказанного нетрудно усмотреть родство рассуждений Выготского в данном случае, при обсуждении косвенного метода в психологии, с теми принципиальными ходами его мысли, которые мы рассматривали при разборе его дефектологических работ. И это, конечно, не случайно. По существу, мы имеем дело в обоих случаях с одной и той же ситуацией, только в одном случае она взята в чисто практическом, "психотехническом" ракурсе проблемы компенсации "реальных" дефектов — в узком, специальном, клиническом смысле этого слова, тогда как в другом — в сугубо методологическом плане проблемы создания функционального органа для осуществления исследовательской деятельности, т. е. в плане проблемы объективного метода в психологии. Это обстоятельство необходимо подчеркнуть как имеющее исключительное значение с точки зрения того совершенно уникального для психологии решения проблемы объективного метода, которое было намечено (реализовано) впоследствии в рамках собственно культурно-исторической теории.

Это парадоксальное с точки зрения традиционной, естественно-научно ориентированной экспериментальной психологии и, воистину, революционное решение, как мы увидим, будет состоять в попытке намеренного соединения и даже — совмещения этих двух основных планов или линий: плана психотехнического и плана собственно исследовательского.

77