4.2 Воля к жизни

Решающим поворотом в жизни Достоевского были его переживания на Семеновском плацу перед грозящей ему казнью.

В духовном развитии Достоевского этот день стал переломным. До этого события Федор Михайлович принадлежал к романтическому, а позже к реалистическому искусству. После ритуала казни он пережил полное духовное обновление, в котором получило выражение своеобразное мировоззрение, определившее его уникальное положение, не имевшее аналогов среди современников.

Страх перед смертью, считал он, покоится на вредном заблуждении. В насильственной смерти больше всего Достоевского страшило и потрясало насилие над душой. Его чувство жизни глубочайшим образом восставало против этого чудовищного насилия. Об этом свидетельствуют размышления Мышкина о смертной казни, в которых заложено много автобиографического. Сознание неизбежности смерти по приговору несоизмеримо ужаснее, чем гибель от ножа разбойника или угроза смерти, которой подвергается воин на поле боя. В обоих случаях сохраняется надежда на спасение «до самого последнего мгновения». В тот момент, когда же душе угрожает бессмысленная и злонамеренная чуждая сила, применяющая смертное насилие, она восстает в мощном сопротивлении, и из неизмеримой, дремлющей воли к жизни пробуждается порыв к жизни, свободе, познанию и любви²³. Переживания такого рода относятся не только к собственной личности; они не столь уж эгоистичны, поскольку скорее выражают общечеловеческий инстинкт к жизни, присущий всем людям, но существующий в индивиде и обнаруживающийся через него.

Мысль о значении жизни проходит как важная проблема через весь роман «Преступление и наказание». Но только в «Идиоте» Достоевский решился прямо описать свои переживания во время казни.

Жизненная сила, побуждаемая волей к жизни, стремится постоянно и неутомимо к утверждению бытия и отрицанию смерти. Достоевский близко принимал это к сердцу, утверждая: «Жизнь есть, а смерти нет совсем»²⁴. Но при этом выступает еще и нечто иное: Достоевский в смерти не боялся небытия. Мощная воля к жизни, пробудившаяся и поднявшаяся в момент перед смертью, дала ему твердое убеждение: умереть нельзя, небытия нет вообще; но тогда должно быть нечто другое, чего он страшился в смерти и что наполняет его таким ужасом. Постоянное подчеркивание слова «наверно» дает разъяснение. Приговоренный к смерти ужасается насилию над своей душой, Его воля полностью связана, он насильно доставлен в определенное время к определенному месту, где ему не дают сделать ни одного движения, где душа полностью подчинена бесчеловечной, злой силе. Восстание против смерти есть сопротивление насилию. Для души жизнь означает свободу.

«Кажется, что Достоевский с тех пор имел другую точку зрения на сознание, чем большинство смертных. В нем оставался внешний человек; нельзя было почувствовать, как этот внешний человек энергично очищается от скрытых в нем темных страстей. Но все духовные поступки и помыслы ясновидящего поэта определялись с тех пор прозрениями рожденного тогда внутреннего человека, все чувства которого могут показаться нам чем-то трансцендентным; наоборот, то, что нам дано непосредственно и присуще нам, выступает как нечто трансцендентное (ушедшее в сферу, лежащую вне нас)», – пишет В.Иванов. Фактически это вводит нас в самую сердцевину философии Достоевского²⁵. Без опыта воли к жизни, без проникновения в отношения, которые приобретает эта воля при становлении сознания, нельзя понять его философию. Тот, кто имел этот опыт, видит всеобщее бытие иначе.

В «Преступлении и наказании» Достоевский показал, как преступник открыл в себе волю к жизни в связи с душевным потрясением, возникшим на почве совершенного им преступления. Оказавшись в такой ситуации, Раскольников боролся за то, чтобы принять жизнь.

Достоевский видел жизнь как процесс развития воли, которая действует в ней изначально и развивается вместе с ней. В конечном счете, развитие воли к жизни обнаруживается в своей единичности всегда на основе контакта с живой действительностью, находящейся вне индивида. Без этого воля к жизни сошла бы на нет и погибла.