Обнимает Вождя.

БРОМДЕН /через некоторое время, устыдившись/. Я наговорил тут всяких глупостей - точно ненормальный,

МАКМЭРФИ. Ну, немного наговорил.

БРОМДЕН. Чепухи, всякой.

МАКМЭРФИ. Я не сказал, что это чепуха.

БРОМДЕН. Ш-ш! /Поднимает голову, прислушивается и подхо­дит к окну./ Слышишь?

МАКМЭРФИ подходит к окну, прислушивается. С неба снова доносится дикий пронзительный шум.

МАКМЭРФИ. Канадские трубачи полетели на юг. Видно, будет ранняя зима, вождь. Видишь, вон летят. Как раз сей­час луну пересекают.

БРОМДЕН /глядя вверх, говорит тихо, нараспев/. Раз-два-три-че­тыре-пять...

МАКМЭРФИ. Чего, чего?

БРОМДЕН. Это детская считалка. Меня еще бабушка учила...

МАКМЭРФИ. 0 господи, ну, конечно, я ведь тоже ее знаю! Все встают в круг, а один считает и пальцем тычет каждому в грудь. Вставай сюда, Вождь! /Нараспев, тычет в грудь по очереди то себе, то Во­ждю./ Раз-два-три-четыре-пятъ...

БРОМДЕН.Гуси-лебеди летят...

МАКМЭРФИ. Летят туда...

БРОМДЕН. Летят сюда.

МАКМЭРФИ. А этот выпал из гнезда;

БРОМДЕН. Выпал, выпал!..

МАКМЭРФИ. Гусь нырнул вниз с неба и вытащил тебя!

Обнявшись, оба весело хохочут. Затем вождь замолкает.

БРОМДЕН. Макмэрфи?

МАКМЭРФИ. Угу?

ВОЖДЬ БРОМДЕН. Ты теперь отступишься, да? /МАКМЭРФИ не отве­чает./

МАКМЭРФИ /отворачиваясь/.Н-ну-у... а не все ли равно?

БРОМДЕН. Отступишься или нет?

МАКМЭРФИ /взгляд его загорается, упав на железный ящик у стены дежурки. Оживленно/. Эй, помнишь, как я пы­тался поднять эту штуко­вину? Вот у тебя, держу пари, получилось бы.

БРОМДЕН /отступая/. Я еще не дорос, я маленький.

МАКМЭРФИ. А почему бы тебе не попробовать?

БРОМДЕН. Да я же еще не вырос!

МАКМЭРФИ. Откуда ты знаешь? Вот тут-то ты бы и прове­рил. /Отступаясь, с веселым видом./ Ну, когда надумаешь, дай мне знать - я на тебя поставлю. Ух ты, такой банк сорву!

БРОМДЕН. Макмэрфи!

/МАКМЭРФИ приостанавливается./ Помоги мне снова стать большим.

МАКМЭРФИ. Черт возьми, Вождь... Да, по-моему, ты уже на полфута вырос!

БРОМДЕН /качая головой/. Какой же я большой, когда даже ты стал маленький? Разве может человек стать снова большим?

Выходит в палаты. МАКМЭРФИ с минуту стоит неподвижно, затем выходит следом за ним. Свет тускнеет. Когда свет снова загорается, уже день. СЕСТРА ФЛИНН сидит в дежурке.

ФЛИНН /беря микрофон/. Совет пациен­тов. Заседание Со­вета пациентов.

Из палат вылетает МАРТИНИ во власти буйной галлюцинации.

МАРТИНИ. Воздух - земле!.. Воздух - земле!.. В три часа замечен противник! В три часа замечены самолеты про­тивника. /Палит из вооб­ражаемого пулемета по самолетам.

ЧЕЗВИК /выходя из туалета/. Прекрати, Мартини. Ника­ких самолетов там нет.

МАРТИНИ /возбужденно/. Неужели ты их не видишь?

ЧЕЗВИК. Говорю тебе, никого тут нет. Так что прекрати. Никого нет... /Обнимает Мартини и, прижав к себе, заставля­ет ус­покоиться./

МАРТИНИ /с грустью/. А мне казалось, я их видел.

Входят осталь­ные. Покорные, тихие. Входит МАКМЭРФИ, опустив голову, и садится – по примеру остальных. Входят, чуть ли не воен­ным шагом, УОРРЕН и УИЛЬЯМС, за ними – СЕСТРА РЭТЧЕД.

РЭТЧЕД. Друзья, я много думала над тем, что я вам сей­час скажу. Я обсудила это с персоналом, и мы все пришли к единому мнению, что ваше вчерашнее неслыханное поведе­ние должно быть наказано.

/Пауза. Все молчат./ Многие из вас находятся здесь потому, что не сумели приспо­собиться к жизни в широком мире. Вы то и дело нарушали прави­ла общежития, и в опре­деленное время - в детстве - вам это сходило с рук. Но когда вы нарушали какое-то правило, вы это понимали. Вы ждали наказания - оно было вам необ­ходимо, но никто вас не наказывал. Эта неумная снисходительность со сто­роны ваших родителей, возможно, и повлекла за собой заболе­вание, от кото­рого вы страдаете сейчас. Я говорю вам об этом в надежде, что вы поймете: мы придерживаемся здесь твердой дисциплины исключительно для вашего же блага. /Глядя в упор на Макмэрфи./ Кто-нибудь хочет что-то сказать?

Молчание, МАКМЭРФИ характерным жестом картежника быстро проводит паль­цем по колоде, которую дер­жит в руке.

В таком случае будем считать, что вы меня поняли и согласны со мной. Вы понимаете также, что в здешних условиях крайне трудно поддерживать дис­циплину. В конце концов - ну что мы мо­жем с вами сделать? Мы же не можем вас арестовать. Не можем посадить на хлеб и на воду. Не можем отправить в психиатричес­кую больницу, потому что вы уже в ней. Значит; все, что мы можем сделать, - это отобрать у вас привилегии. И вот, учи­тывая создав­шиеся обстоятельства, мы решили отобрать у вас некоторые привилегии, что и привело... вернее, подстегнуло вас к бунту. /Заглядывая в свои записи./ Во-первых, тридцать дней - никакого телевизора.