Неизвестный встает; подходит к Матери.

Привет тебе, Царица, мать милосердия; Жизни услада и наша надежда, здравствуй, К тебе вопием, изгнанные сыны Евины;

К тебе воздыхаем, стеная и плача,

В сей слезной юдоли (лат.).

Мать. Стой там, где стоишь! Один человек рождается, другой умирает; а тебе все равно.

Неизвестный. Кто знает! Когда я хочу войти, мне не разрешают, а когда не хочу, заставляют. Сейчас я хочу войти.

Мать. Она не желает тебя видеть; и кстати, твое присутствие здесь излишне. Теперь главное лицо — ребенок.

Неизвестный. Для вас — да, для себя же главным лицом остаюсь я сам.

Мать. Врач запретил кому бы то ни было заходить к ней, ибо ее жизнь в опасности.

Неизвестный. Какой врач?

Мать. Ты опять за свое!

Неизвестный. Да, и тому виной ты! Час назад ты дала мне понять, что ребе­нок никак не может быть моим! Тем самым ты сделала свою дочь шлю­хой, но для тебя это ничего не значит, лишь бы нанести мне удар в са­мое сердце! Я почти не знаю человека гнуснее тебя!

Мать {сестрам). Сестры! Помолитесь за этого несчастного.

Неизвестный. Отойди, дай мне войти; в последний раз говорю — отойди.

Мать. Покинь эту комнату и этот дом.

Неизвестный. Если я послушаюсь тебя, ты через десять минут напустишь на меня ленсмана за то, что я бросил жену и ребенка!

Мать. В таком случае лишь для того, чтобы поместить тебя в известную тебе больницу.

Служанка {появляется из двери задника). Госпожа просит господина оказать ей услугу!

Неизвестный. Говори!

Служанка. В кармане платья госпожи, что висит здесь, в комнате, должно лежать письмо.

Неизвестный {осматривается; замечает зеленое платье; подхо­дит и вынимает из кармана письмо). Письмо, адресованное мне, вскрыто два дня назад: значит, похищено! Замечательно!

Мать. Прости больного человека, тем более что она твоя жена!

Неизвестный. Два дня назад она была здорова!

Мать. Да, но сейчас больна!

Неизвестный. Но не два дня назад! (Читает письмо.) Тем не менее я ее прощаю, победитель должен быть благороден!

Мать. Победитель?

Неизвестный. Да! Я сделал то, что до меня не удавалось никому.

Мать. Золото...

Неизвестный. Вот подтверждение самого крупного из ныне здравствующих авторитетов; и сейчас я отправляюсь на встречу с ним.

Мать. Уходишь!

Неизвестный. По твоему приказу!

Служанка. Госпожа просит господина пойти!

Мать. Слышишь?

Неизвестный. Нет, теперь у меня пропало желание! Ты сделала мою жену, свою дочь, шлюхой, а моего нерожденного ребенка окрестила пригуль­ным. Оставь их себе! Ты здесь убила мою честь; придется восстанавли­вать ее в другом месте!

Мать. Ты не прощаешь!

Неизвестный. Прощаю вас — и ухожу! (Надевает коричневое пальто и шляпу, берет чемоданчик и трость.) Ибо если бы остался, то скоро стал бы хуже, чем я есть. Невинное создание, которое своим по­явлением на свет было призвано облагородить испорченные отноше­ния, ты вываляла в грязи еще во чреве, и оно будет яблоком раздора, палачом и мстителем. Меня разорвут на куски, зачем же мне оставаться!

Мать. Для тебя не существует понятия долга.

Неизвестный. Существует, и первейший из них — защитить свою личность от полной гибели. Прощай!

8 - 708

6Трактир. Банкет.

Банкетный зал. На длинных столах цветы, канделябры; блюда с павлинами, фа­занами в перьях, кабаньими головами, омарами, устрицами, лососиной, пучками спаржи, дынями, виноградом.

В правом углу задника — эстрада с восемью музыкантами.

За столом для почетных гостей: Неизвестный во фраке; ря­дом с ним лакей придворной канцелярии в ливрее с орденами, не­кто в профессорском фраке с орденом; остальные— во фраках с более или менее блестящими лентами.

За вторым по порядку столом — несколько фраков среди чер­ных сюртуков.

За третьим столом — элегантные будничные костюмы.

За четвертым столом — замызганные фигуры странного ви­да в лохмотьях.

Столы поставлены так, что первый стоит с левого края, а четвертый с правого, поэтому Неизвестному не видно сидящих за четвертым столом.

За ним, у самого края рампы, сидят Врач и Цезарь в лох­мотьях.

Наступило время десерта, перед гостями золотые кубки. Звучит пианиссимо в середине похоронного марила Мендельсона. Гости беседуют.

Врач {Цезарю). Настроение несколько подавленное, и десерт принесли слишком рано!

Цезарь. Да и вообще, все это немного похоже на жульничество... Кстати: не получил он никакого золота; вранье, наверное, как и все осталь­ное.

Врач. Не знаю, говорят, получил; в наше просвещенное время можно ждать чего угодно.

Цезарь. За столом для почетных гостей сидит профессор, очевидно, боль­шой авторитет; а он профессор чего?

Врач. Понятия не имею, должно быть, металлургии и прикладной химии. Цезарь. Ты не видишь, что у него за орден?

Врач. Нет, этот орден мне незнаком; наверное, какой-нибудь дрянной ино­странный.

Цезарь. Ну, на таких банкетах, куда может попасть каждый, лишь бы запла­тил деньги, общество всегда бывает довольно пестрое.Врач. Гм!

Цезарь. Ты хочешь сказать... гм... конечно, одеты мы не слишком изысканно, но что касается интеллекта...

Врач. Послушай-ка, Цезарь, тебе, моему пациенту-психу, следовало бы как можно реже говорить об интеллекте!

Цезарь. Давно я уж не слышал подобной дерзости! Ты что, дурак, не знаешь, что меня приставили к тебе с тех пор, как ты потерял рассудок?..

Профессор {стучит по кубку)· Господа!

Цезарь. Слушай!

Профессор. Господа! Поскольку сегодня собрание нашего маленького Ор­дена почтил своим присутствием великий человек, которого мы честву­ем как почетного гостя, и поскольку Правление...

Цезарь {Врачу). То есть правительство! Тю!

Профессор. ...поскольку Правление назначило меня толмачом тех чувств, которые обуревают оное, я сперва пребывал в нерешительности, не зная, принимать ли подобное почетное поручение. Но, сравнив свои малые способности со способностями других, я понял, что ни одна из сторон, собственно, не проигрывает от этого сравнения.

Голоса. Браво!

Профессор. Господа! Век великих открытий подходит к своему концу с величайшим открытием из всех— предсказанным пифагорейцами, подготовленным Альбертом и Парацельсом, осуществленным нашим почетным гостем. Позвольте мне передать величайшему из людей великого века слабое выражение нашего восхищения. Лавровый ве­нок от Ордена! {Возлагает лавровый венок на голову Неиз­вестного.) А это — от Правления/ (Вешает на шею Неизвест­ному блестящий орден.) Господа, да здравствует Великий Алхи­мик!

Все {кроме Неизвестного). Да здравствует!

Звучат аккорды похоронного марша.

Во время заключительной части речи официанты заменили

золотые кубки темными жестяными кружками; и теперь начина­ют выносить павлинов, фазанов и т. д. Медленно играет музыка,

общий разговор.

Цезарь. Слушай, давай-ка отведаем этих блюд, пока их не унесли.

Врач. Все, кроме алхимии, похоже, жульничество.

Неизвестный {стучит). Господа! Я всегда гордился тем, что меня трудно обвести вокруг пальца...

Цезарь. Ты послушай

!Неизвестный. ...и трудно чем-нибудь пленить, но та искренность, которой дышало ваше грандиозное чествование, тронула меня, и если я говорю ■тронула», то так оно и есть!

Цезарь. Браво!

Неизвестный. Существуют сомневающиеся, и в жизни каждого человека бывают моменты, когда сомнение закрадывается даже в душу сильней­шего. Хочу признаться —я тоже испытывал сомнения, но после того, как пережил это искреннее, от сердца идущее чествование, как стал свидетелем этого королевского банкета, ибо он действительно коро­левский, и наконец, после того, как само правительство...

Голос. Правление! Правление.

Неизвестный. Само Правление, если вам будет угодно, выразило блестящее признание моих скромных заслуг, оценить которые способно лишь бу­дущее, я перестал сомневаться, теперь я верю!

Лакей в ливрее выскальзывает из зала.

Да, господа, это величайшее и прекраснейшее мгновение в моей жизни, ибо оно вернуло мне самое драгоценное из того, чем владеет человек: веру в себя.

Цезарь. Великолепно! Браво!

Неизвестный. Спасибо! За ваше здоровье!

Профессор встает; все встают, смешиваясь в общую толпу. Часть музыкантов уходит, остаются только двое.

Гость (Неизвестному). Весьма приятно, весьма!

Неизвестный. Отлично!

Из зала выскальзывают все во фраках.

Отец (старый, франтоватый господин с моноклем и военной вы­правкой подходит к Врачу, здоровается). Ну, здравствуй, здрав­ствуй, и ты здесь?

Вра ч. Да, тестюшка, я здесь и везде, где он.

Отец. Не смей называть меня тестем в столь поздний час, и кстати, теперь я его тесть.

Вра ч. Он знает тебя?

Отец. Нет, он не удостоился такой чести, и я прошу сохранить мое инког­нито. Правда, что он получил золото?

Врач. Так говорят; но то, что он сбежал от жены, когда она рожала, точно. Отец. Другими словами: у меня скоро будет еще один зять? Да, молодые люди, некрасиво получается, и это состояние неуверенности вызываету меня отвращение к необходимости быть тестем. Да, да, я слова ли­шен... разумеется, потому что...

Со столов уже все убрано; сняты скатерти, унесены канде­лябры, остались голые доски на козлах. Внесена большая фаянсо­вая чаша, на почетный стол поставлены фаянсовые кружки са­мого плебейского вида.

Цезарь стучит по кружке; оборванцы занимают места за почетным столом рядом с Неизвестным;

Отец, усевшись верхом на стуле, вперился в Неизвестного.

Цезарь. Господа! Это торжество назвали королевским не из-за королевского угощения, напротив, оно было нищенским, но человек, которого мы че­ствовали, король, король в мире Духа: лишь я могу это оценить! Оборванец. Хи-хи-хи!

Цезарь. Молчать, босяк! Но он больше чем король, ибо он человек из народа, друг бедняков и угнетенных, опекун сумасшедших, он приносит радость шутам. Получил ли он золото, мне безразлично, наплевать, верится с трудом...

Шум: входят два полицейских и усаживаются возле двери; му­зыканты спускаются и садятся за стол.

...но предположим, что получил, — значит, он решил все вопросы, с ко­торыми газеты тщетно пытались справиться последние полвека. Но это лишь предположение...

Неизвестный. Господа!

Оборванец. Не прерывай.

Цезарь. Предположение, не имеющее под собой реальной основы, а анализ может быть ошибочным!

Второй оборванец. Не пори чушь!

Неизвестный. Присутствующим, наверное, было бы интересно послушать, на чем я, герой сегодняшнего застолья, построил свое доказательство... Цезарь. Мы не хотим ничего слушать! Не хотим!

Отец. Погодите-ка! По-моему, справедливость требует, чтобы обвиняемому дали возможность объясниться. Не мог бы поэтому герой дня в не­скольких словах раскрыть собравшимся свою тайну?

Неизвестный. Тайну я как изобретатель открывать не собираюсь, да и в этом нет никакой необходимости, поскольку результаты я доверил ав­торитету, давшему присягу!

Цезарь. Значит, все это чепуха, а авторитетам мы не верим, ибо мы люди свободомыслящие. Какая неслыханная дерзость— чтобы мы вслепую чествовали скрытного плута, патентованного шельму, шарлатана.

8 - 7086

Отец. Подождите, люди добрые!

Во время этой сцены красивую ширму, разрисованную паль­мами и райскими птицами, выносят, и становятся видны жал­кая трактирная полка и стойка, за которой трактирщица напол­няет стаканы. К стойке подходят за выпивкой ночные золотари и жуткого вида женщины.

Неизвестный. Меня пригласили сюда, чтобы оскорбить?

Отец. Вовсе нет! Наш друг немного болтлив, но пока он еще не сказал ниче­го обидного.

Неизвестный. Он назвал меня шарлатаном — это разве не оскорбление? Отец. Он пошутил.

Неизвестный. Утверждение, даже в шутку, будто я патентованный шельма, я считаю в высшей степени оскорбительным.

Отец. Он этих слов не говорил.

Неизвестный. Что такое? Я обращаюсь к обществу: он говорил, что я па­тентованный шельма?

Все. Не говорил!

Неизвестный. Ну, тогда я не знаю, где я! И в каком обществе нахожусь. Оборванец. Общество ему не нравится! А!

Шум.

Нищий {на костылях подходит к столу,- бьет костылем по сто­лешнице, разбивая кружки). Господин председатель! Прошу слова. (Разбивает еще какое-то количество посуды.) Меня трудно про­вести, господа, но на этот раз я попался на удочку. Мой друг там, на по­четном месте, убедил меня, насколько основательно я ошибся в его рас­судительности и здравом уме, — я тронут до слез.

Есть ведь пределы сострадания и есть пределы жестокости — мне больно видеть, как смешивают с грязью истинные заслуги, и этот чело­век заслуживает лучшей участи, чем та, что выпала ему из-за его же собственной глупости.

Неизвестный. Что вы хотите сказать?