Над деревней нависла туча.

За торцом стола сидит уездный судья. Обвиняемый стоит справа от судьи, свидетели — слева, среди них Искуситель.

Публика, в том числе Паломник и Неизвестный, сгрудилась вокруг судейского стола.

Судья. Ответчик на месте?

Обвиняемый. На месте!

Судья. Это весьма прискорбный случай, причинивший горе и навлекший позор на наше селение. Флориан Райчер, двадцати трех лет, обвиняется в том, что он застрелил невесту Фрица Шлипицка с сознательным наме­рением ее убить. Перед нами — умышленное убийство, и предписания закона четки и недвусмысленны... Может ли Флориан сказать что-ни­будь в свою защиту или сослаться на смягчающие обстоятельства? Обвиняемый. Нет!

Искуситель. Эй!

Судья. Кто это?

Искуситель. Защитник обвиняемого.

Судья. Обвиняемый, конечно, вправе нанять защитника, но в данном слу­чае, по-моему, у народа на основе фактов уже сложилось определен­ное мнение, и вряд ли убийца сможет вновь завоевать симпатии, не правда ли?

Народ. Он уже осужден!

Искуситель. Кем?

Народ. Законом и совершенным преступлением!

Искуситель. Эй, погодите! В качестве защитника обвиняемого я его заме­щаю и, таким образом, беру на себя обвинение. Поэтому я прошу слова!

Судья. Отказать нельзя!

Народ. Флориан уже осужден!

Искуситель. Сперва надо выслушать! Итак, мне исполнилось восемнадцать — это говорит Флориан. Моя душа, возросшая под бдительным оком набожной матери, была чиста, и сердце не таило обмана, ибо я не видел и не испыты­вал ничего дурного. И тогда я — это Флориан! — встретил молодую девуш­ку, которая в моих глазах олицетворяла самое прекрасное из всего, что я видел на этой грешной земле, — ибо она была сама доброта. Я предложил ей свою руку, сердце и будущее... Она согласилась и дала мне обет верно­сти. Пять лет я должен был служить за мою Рахиль—и я служил, собирая по веточке на наше гнездышко... Вся моя жизнь зиждилась на любви этой жен­щины; и поскольку сам я держал свое честное слово, то и не питал никаких подозрений... На пятый год—я уже построил дом и обставил его... я обна­ружил, что она водила меня за нос, крутя любовь не меньше чем с тремя...

Судья. Есть свидетели?

Фогт. Три надежных; я, фогт, один из них!

Судья. Одного фогта достаточно!

Искуситель. И тогда я ее застрелил; не для того, чтобы отомстить, а затем, чтобы освободиться от грязных мыслей, которые появились у меня из- за ее неверности, ибо, как я ни старался вытравить ее образ из своего сознания, перед моими глазами все время возникали ее любовники, они проникли мне в кровь, так что в конце концов мне стало казаться, будто я живу в недозволенной связи с тремя мужчинами — благодаря женщи- не-посреднице!

Судья. Стало быть, ревность!

Искуситель. Да, ревность, это чувство чистоты, которое не желает марать душу вмешательством чужака... Если бы я смирился или не ревновал, то оказался бы в греховном обществе, чего мне совсем не хотелось. По­этому она должна была исчезнуть, а мои мысли очиститься от смертно­го греха, уже самого по себе заслуживающего осуждения. Я кончил!

Народ. Виновна погибшая! Ее убийцу судить нельзя.

Судья. Виновна погибшая, как спровоцировавшая преступление!

Отец погибшей. Господин судья, судья моего покойного ребенка, и вы, мои соотечественники, разрешите мне сказать!

Судья. Пусть говорит отец погибшей!Отец погибшей. Позвольте ответить на обвинение против погибшей! Ма­рия, мое дитя, без сомнений, совершила тяжкий проступок и несет вину за преступление этого человека! Без всяких сомнений!

Народ. Без сомнения! Преступница — она!

Отец погибшей. Позвольте отцу сказать слово если не в защиту, то в объ­яснение. В пятнадцать лет Марии встретился человек, который, похоже, поставил своей целью приманивать к себе молоденьких девушек, как ловец птиц приманивает пичужек; он не был соблазнителем в обычном смысле, ибо довольствовался тем, что опутывал их души, связывал чув­ства, чтобы затем оттолкнуть их и смотреть, как они с разбитыми серд­цами и обожженными крылышками страдают — страдают от сердечных мук, тяжелее которых на свете нет ничего!

Три года Мария провела в больнице для душевнобольных. А вышла оттуда разбитая, распавшаяся на куски, можно сказать, на несколько личностей. Одной своей душой она была добрым ангелом, боявшимся Бога, а другой — демоном, поносившим все святое. Я видел, как она шла с вечеринки на свидание со своим возлюбленным Флорианом; я слышал, как в его присутствии менялась ее речь и ее лицо, и мог бы поклясться, что это была не она. Но мне она все равно казалась искренней — не­смотря ни на что. Кто виновен — она или ее соблазнитель?

Народ. Она невиновна! Кто соблазнитель?

Отец погибшей. Вот он!

Искуситель. Да! Это был я!

Народ. Побейте его камнями!

Судья. Соблюдайте закон! Его нужно выслушать!

Искуситель. Воп! Слушайте, аргивяне! Итак! Ваш покорный слуга, родив­шийся в бедной, но, в общем, честной семье, принадлежал изначально к тем редким птицам, что в молодости ищут своего Создателя — не нахо­дя Его, разумеется. А то ведь старые кукушки обычно ищут Его на зака­те дней — и не безосновательно! Тем не менее эти юношеские поиски сопровождались чистотой помыслов и застенчивостью, которая вызы­вала насмешки даже у его нянек, — да, мы смеемся сейчас, слыша, что он менял белье лишь в темной гардеробной! Однако, даже будучи со­вершенно испорченными грубостью жизни, мы должны увидеть в этом некую красоту, а став постарше — и нечто трогательное, но мы такие, какие есть, мы смеемся над этой детской невинностью! Смейся, публика!

Судья {серьезно). Он недооценивает публику!

Искуситель. Пусть мне тогда будет стыдно! Ну, ладно, ваш покорный слуга стал юношей и попал в силки, предназначенные для его невинности! Я старый грешник, но в эту минуту я краснею {снимает шляпу)—да, поглядите на меня, — вспоминая, что увидел в мире Потифаровой жены, окружавшем ме­ня! Там не было ни одной женщины... Нет, мне стыдно за человечество и женский пол... Извините! Бывали мгновения, когда я не верил собственным глазам, считая, что демон извратил мое зрение... Самые священные узы... (щиплет себя за язык) нет, молчи! Человечество чувствует себя оклеве­танным!.. Ну, до двадцати пяти лет я успешно боролся, сумев не стать по­смешищем, не стать— да, меня называли Иосифом, и я был Иосифом! Я ревностно пекся о своей добродетели, меня ранили взгляды нецеломудрен­ных женщин, но в конце концов я пал, соблазненный с помощью хитрости! И превратился в раба своих страстей; сидел у Омфалы и прял, униженный до глубины глубочайшего унижения, и страдал, страдал, страдал! Но униже­но было, собственно, мое тело, душа же моя жила своей жизнью— чистой жизнью, могу сказать. И я невинно ухаживал за юными невинными девуш­ками, которые, очевидно, чувствовали симпатию взаимного влечения. Ибо, не хвалясь — или, может, хвалясь, скажу, что они испытывали влечение. Но я не хотел переходить грань, а они хотели; и когда я бежал от опасности, у них, как они говорили, разбивались сердца. Одним словом: я ни разу не со­блазнил невинную девушку! Клянусь! Поэтому виноват ли я в сердечном горе этой юной девушки, переросшем в душевную болезнь? Разве, напротив, — не моя заслуга, что я не сделал шага, который бы стал ее падением? Кто первым бросит в меня камень? Никто! Или я недооцениваю публику! И я, который ду­мал, что разыгрываю спектакль, защищая мою мужскую невинность, я вновь ощущаю себя молодым и попросил бы прощения у человечества — если бы случайно не заметил циничную улыбку на губах женщины, соблазнившей ме­ня в молодости. Выйди, женщина, и посмотри на результаты твоей разруши­тельной работы, посмотри, какие плоды она принесла...

Женщина (выходит вперед, застенчиво, с достоинством). Это бы­ла я! Позвольте тогда мне рассказать нехитрую историю о том, кто со­блазнил в молодости меня, — по счастью, он здесь...

Судья. Друзья! Я вынужден прервать слушания, иначе мы доберемся до Евы в раю...

Искуситель. Соблазнившей в молодости Адама! Именно до нее мы и хотим добраться! Ева! Давайте сюда Еву! Ева! (Взмахивает плащом. Ствол дерева становится прозрачным, и теперь видна Ева, закутан­ная в свои волосы и с поясом на бедрах.) Ну, Ева, наша мать, ты со­блазнила нашего отца. Обвиняемая, что ты скажешь в свою защиту?

Ева (просто, с достоинством). Меня обольстил Змей!

Искуситель. Прекрасный ответ! Ева оправдана. Давайте сюда Змея! Змей!

Ева исчезает.

Искуситель. Змей!

В стволе дерева появляется Змей.

Искуситель. Перед вами наш всеобщий соблазнитель! Ну, Змей, кто соблаз­нил тебя?

Все {в ужасе). Молчи, богохульник!

Искуситель. Змей! Отвечай!

Удар грома, сверкает молния; все разбегаются, кроме Иску­сителя, который падает на землю; остаются также Паломник,

Неизвестный и Дама.

°<2>

Искуситель {лежит, потом приходит в себя; садится в позе ан­тичной статуи ·Шлифовальщик, или Раб-). Causa finalis, или причина причин, ее нам знать не полагается! Кстати, если виноват Змей, мы все относительно невиновны— но этого людям говорить нельзя!.. Как бы там ни было, а обвиняемый, похоже, избежал суда! А суд испа­рился словно дым! Да, да! Не судите! Не судите, судьи!

Дама (Неизвестному). Пойдем со мной!

Неизвестный. Но я хочу послушать этого человека...

Дама. Зачем? Он ведь как малое дитя: спрашивает обо всем, на что нет отве­та. Разве ты не знаешь, сколько вопросов задают дети? «Папа, почему солнце восходит на востоке?» Можешь ответить?

Неизвестный. Гм!

Дама. Или: «Мама, кто сотворил Бога?» Тебе это кажется глубокомысленным! Идем со мной!

Неизвестный (борясь со своим восхищением перед Искусителем). Да, но это вот с Евой, это было нечто новое...

Дама. Да Бог с тобой, я об этом читала в Библейской истории, когда мне было восемь лет; а то, что мы наследуем вину родителей, написано в го­сударственном законе. Идем, дитя мое!

Искуситель (поднимается, разминает члены и, прихрамывая, идет по горному утесу направо). Идем, я покажу тот мир, кото­рый, как тебе кажется, ты знаешь, а на самом деле вовсе не знаешь!

Дама (идет по горному утесу налево). Иди сюда, дитя мое, и я покажу тебе прекрасное творение Господа таким, каким я научилась видеть его с тех пор, как слезы горя смыли пыль с моих глаз... Иди ко мне!Неизвестный в растерянности стоит между этими двумя

Искуситель. Каким же ты увидела мир сквозь слезы? Как отражаются при брежные ивы в бурной воде! Хаос изогнутых линий, в котором деревья кажутся перевернутыми вверх ногами. Нет, дитя, с помощью моего те лескопа, высушенного у костра ненависти, с помощью моего бинокля я вижу все в нормальном положении: отчетливо и ясно, как сама вещь!

Дама. Что ты знаешь о вещах, дитя, ведь это не вещь попадает в твой глаз, а образ вещи; а образ — лишь видимость, а не сам предмет. Значит, ты сражаешься за образы, за видимость!

Искуситель. Нет, вы только послушайте! Маленький философ в юбке... кля­нусь Зевсом Кронидом, подобный диспут в громадной горной аудито­рии требует и соответствующей публики! Эй вы!

Дама. У меня есть публика — мой друг, мой муж, мое дитя! Хочет он меня слушать — хорошо, и мне, и ему!

Иди сюда, мой друг, ибо вот дорога!

Это гора Гаризим, где благословляют! А там Гевал, где проклинают!

Искуситель. Да, это Гевал, где произносят проклятия: «Проклята будет зем­ля, женщина, за тебя, в болезни будешь рождать детей; и к мужу твоему влечение твое, и он будет господствовать над тобой·. И еще: «Проклята будет земля за тебя, мужчина; тернии и волчцы произрастит она тебе, в поте лица твоего будешь есть свой хлеб!· Так сказал Господь, не я!

Дама. И благословил Бог первую пару; и благословил Бог день седьмой, когда окончил Он творение Свое, — и оно было хорошо. Но ты, мы, мы сделали его плохим, и потому, потому... Но тот, кто исполняет заповеди Господа, живет на Гаризиме, где все еще благословляют. Так говорит Господь: «Благословен ты в городе и благословен на поле! Благословен­ны житницы твои и кладовые твои, благословен ты при входе твоем и благословен при выходе твоем; и небо даст тебе дождя, и будешь радо­ваться плодам земли твоей, и дети твои будут процветать. Будешь да­вать взаймы многим народам, а сам не будешь брать взаймы; и будешь только на высоте, а не будешь внизу. И поставит Господь Бог тебя выше всех народов земли, если будешь исполнять заповеди Бога твоего!·

Идем же, друг мой! дай руку мне твою! (Падает на колени, сце­пив руки) Прошу тебя, ради любви, что соединила нас когда-то, ради памяти ребенка, связавшего нас, всей силой материнской любви — ма теринской, материнской, материнской, ибо так тебя любила я, заблуд шее дитя, которого искала я в черных тайниках леса и которое нашла в конце концов изголодавшимся, поникшим из-за отсутствия любви: вер нись, дитя печали, спрячь голову усталую свою здесь, у меня на сердце, где ты лежал, пока свет солнца не узрел! (Во время этой сцены она

ю« преображается в женщину в белых одеждах, с распущенными волосами и пышной материнской грудью.)

Неизвестный. Моя мать!

Дама. Да, дитя, твоя мать! При жизни не привелось мне приласкать тебя — Высшие силы мне запретили это. Почему? Я не осмелилась спросить...

Неизвестный. Моя мать? Но она мертва!

Дама. Была мертва, но мертвецы не мертвы; и материнская любовь смерть побеждает! Известно ли тебе об этом? Иди ко мне, дитя мое, и я исправ­лю то, что совершила; покой ты обретешь здесь, на моих коленях; тебя отмою дочиста от... (пропускает слово, которое не в состоянии произнести) ненависти и греха, и слипшиеся от пота страха твои я волосы распутаю; согрею белую рубаху у очага родного, того, что не имел ты никогда, ты, изгнанный, бездомный, Сын Служанки, сын Агари, рабыни, на которую лишь сыпались удары! На хребте твоем орали ора­таи, проводили длинные борозды свои... Иди, я раны залечу твои, твои страданья испытаю... Иди!

Неизвестный {во время этого монолога содрогался от рыданий. Теперь он идет к левой скале, где стоит, раскрыв объятия, Мать). Иду!

Искуситель. Тут я бессилен!.. Но мы еще встретимся. (Исчезает за скалой.)

»Ж>

Выше на горе; в облаках — скалистая местность, окруженная болотом.

Мать восходит на скалу и исчезает в облаках.

Неизвестный стоит потерянный.

Неизвестный. О, мать! Мать! Зачем оставила меня? В то самое мгновенье, когда моя прекраснейшая мечта была готова сбыться!

Искуситель (выходит). О чем мечтал ты? Расскажи!

Неизвестный. Надежда сладкая моя, смутная тоска, последняя мольба! При­мирение с человечеством, через женщину.

Искуситель. С женщиной, науку ненависти тебе преподавшей...

Неизвестный. Да, да, ибо привязала она меня к земле; железной гирей, на ногах раба висящей... чтоб не сбежал...

Искуситель. Ха, женщина, всегда женщина!

Неизвестный. Да, женщина! Начало и конец — по крайней мере для нас, мужчин. Друг для друга они ничто.

Искуситель. Итак: в принципе ничто, но все для нас, посредством нас! Наша слава и позор; наше высшее наслаждение, наша глубочайшая боль; наше спасение и наше падение; наша награда и наша кара, наша сила и наша слабость.

Неизвестный. Наш позор! Ты произнес это! Объясни мне, мудрый человек, такую вот загадку. Когда бы я ни шел с женщиной, моей собственной, моей красавицей, моей суженой, ведя ее под руку на глазах других лю­дей, меня охватывал стыд, словно за свою слабость! Отгадай эту загадку!

Искуситель. Ты смущался?.. Не знаю!

Неизвестный. Ты — и не знаешь ответа!

Искуситель. Не знаю ответа? Да! Но я всегда страдал, когда бывал с моей женщиной на людях, ибо чувствовал, как пачкают ее людские взгляды, а через нее и меня.

Неизвестный. А когда она совершала бесстыдный поступок, позором по­крывали тебя! Почему?

Искуситель. Еву греков звали Пандорой, она была созвана Зевсом по злобе, дабы мучить мужчин и властвовать над ними! На свадьбу ей подарили шкатулку, в ко­торой были заключены все несчастья мира. Быть может, эту загадку Сфинкса легче решить, глядя с Олимпа, чем из райских кущ! Но до конца ее не решить ни­когда! И меня, как и тебя, раздирают сомнения. Но, размышляя, я и по сей день наслаждаюсь прекраснейшим, что нам дало Творение! Иди и делай то же.

Неизвестный. Прекраснейшее из искушений Сатаны, хочешь сказать! Ибо Та, что прекраснее всех для меня, может внушать ужас другим! И мне тоже, когда Она в злобе — тогда она бывает уродливей любой другой женщины! Что же в таком случае красота?

Искуситель. Видимость, отблеск Твоей доброты... (Прикрывает рукой рот) Черт! Сорвалось с языка... И теперь... теперь демон на свободе!

Неизвестный. Демон! Пусть так! Но как же, коль демон есть она, как демон мне способен внушить желанье доброты и доблести? Так пал я в первый раз. Красоту ее узрев, я возжелал быть на нее похожим, тем самым став ее достойным. С движений начал я и ванн, косметики, одежды элегантной, но лишь посмешищем я стал. Тогда я начал изнутри; красиво мыслить я при­вык, изящно объясняться и благородно поступать! И вот, когда душа сформировалась, я сделался ее отображеньем — сама она сказала это! И первая произнесла заветные слова: -Тебя люблю я! Как может Дьявол нас облагородить; как преисподней дух способен доброту вдохнуть; как... Нет, то был ангел! Падший, правда; а любовь ее — лучик света, того, большого, вечного, что согревает нас и любит! Любит! Любит!»

Искуситель. Послушай, старичок, неужто мы станем, словно какие-то юн­цы, обсуждать проблемы любви...

Исповедник. Что несет этот болтун! Вся его жизнь ушла на болтовню, по­этому он не успел ничего совершить!

Искуситель. Я стал бы священником, будь у меня призвание!

Исповедник. Пока ты его ждешь, помоги мне найти забулдыгу, утопившегося здесь в болоте. Он, должно быть, тут, сюда привели меня его следы.

Искуситель. Значит, это тот самый, что лежит вон там, под хворостом!

Исповедник (приподнимает ветки).

Становится виден одетый покойник с белым юным лицом.

Да! Это он! (Задумчиво разглядывает покойника.)

Искуситель. Кто это был?

Исповедник. Прекрасно! Прекрасно!

Искуситель. Красавец! Совсем юный!

Исповедник. Нет, друзья! Ему было пятьдесят четыре! А неделю назад, ко­гда я видел его, он выглядел на шестьдесят четыре! Его глаза были серо­желтого цвета, похожие на слизь гортензии, а веки кровоточили от пьянства; и еще оттого, что он проливал кровавые слезы над своим по­роком и бедой. У него было бурое, вздувшееся, словно печень на столе мясника, лицо, и он прятался от людей, стыдясь показаться им на гла­за,— похоже, до последней минуты он стеснялся разбитого зеркала своей души; потому-то и закрыл лицо хворостом. Я видел, как он пы­тался бороться с пороком; видел, как он, выгнанный из учителей, на ко­ленях молил Господа об освобождении... Но!.. Да, вот он и свободен! И посмотрите, теперь, когда он очищен от зла, в нем вновь проступила красота и доброта, так он выглядел в девятнадцать лет!

...Наказание грехом, почему? Этого нам знать не дано. «Убьет грешника зло, и ненавидящие праведного погибнут·, — намекают нам!.. Или—я знавал его в молодости! И теперь вспоминаю. Он всегда был страшно жесток к не­пьющим. Осуждал и проклинал, кладя свой культ пития на алтарь радости жизни! Сейчас он свободен! свободен от греха! от стыда, от уродства—да, он прекрасен в смерти! Смерти-освободительнице! Слушай, слушай, освободи­тель, не способный освободить даже пьяницу от его проклятой страсти!

Искуситель. Преступление как наказание! Да, неплохо! Довольно глубоко­мысленно!

Исповедник. Верно! Вот тебе новый предмет для дискуссии!

Искуситель. Господа, я вас ненадолго оставлю — скоро увидимся! (Уходит.)

Исповедник. Ну! Я тебя недавно видел с женщиной! Стало быть, искушения все еще есть?

Неизвестный. Не там, где ты думаешь!

Исповедник. Где же?Неизвестный. Вообще-то, я мог бы представить себе примирение с челове­чеством и женщиной — через женщину! И через ту женщину, что когда- то была моей женой и сейчас, очищенная и возвысившаяся горем и ну­ждой, стала той, какой я ее считал. Но...

Исповедник. Но?..

Неизвестный. Опыт научил, что чем ближе, тем дальше, и чем дальше друг от друга, тем ближе.

Исповедник. Это я знал с самого начала — это знал еще Данте, владевший всю свою жизнь душой Беатриче, и знал Бетховен, повенчанный на рас­стоянии с Терезой фон Брюнсвик — женой другого!..

Неизвестный. И все равно! Блаженство можно обрести лишь в ее близости!

Исповедник. Будь же с ней рядом!

Неизвестный. Ты забываешь: мы разведены!

Исповедник. Хорошо; значит, начинается новый брак! Тем более обещаю­щий, что вы оба теперь новые люди.

Неизвестный. Думаешь, кто-нибудь захочет нас обвенчать?

Исповедник. Я? Ты слишком многого от меня требуешь!

Неизвестный. Я забыл! Но что-нибудь придумаем! Другое дело — найти дом!

Исповедник. Иногда тебе везет, хотя ты этого не желаешь замечать. Внизу у реки стоит маленький дом, совсем новый, владелец его никогда не ви­дел... Это был англичанин, собиравшийся жениться, но она порвала с ним в последнюю минуту... Дом построил его поверенный, так что ни­кто из супругов не осквернил его своими взглядами. Одним словом, аб­солютно девственный!

Неизвестный. Значит, сдается?

Исповедник. Сдается!

Неизвестный. Прекрасно, тогда я рискну! И попытаюсь начать жизнь сначала!

Исповедник. И спустишься вниз?

Неизвестный. Из облаков! Там, внизу, еще светит солнце, а здесь, наверху, воздух какой-то разреженный.

Исповедник. Хорошо! Стало быть, мы опять расстаемся — на время!

Неизвестный. Куда ты пойдешь? ,

Исповедник. Наверх!

Неизвестный. А я вниз; на землю, к матери с мягкой грудью и теплым чревом...

Исповедник. Пока снова не начнешь тосковать по жесткому, как камень, по холоду, по белизне! Прощай! Привет всем внизу!

Они расходятся в разные стороны.

Красивая, отделанная деревом, столовая с печью, выложенной майоли­кой. Посередине комнаты стол, заставленный цветами в вазах; два канделяб­ра с множеством зажженных свечей. Слева — большой резной буфет. Справа два окна. На заднем плане две двери; левая открыта, через нее виден салон жены в светло-зеленых тонах, с мебелью красного дерева; торшер из латуни с большим абажуром лимонного цвета зажжен. Правая дверь закрыта.

Слева за буфетом вход в прихожую.

Слева входят Неизвестный и Дама, на обоих свадебные наря­ды. Дама сияет молодостью и красотой.

Неизвестный. Добро пожаловать в мой дом, любимая, в наш дом, моя суже­ная, в твое гнездышко, моя жена.

Дама. Спасибо, сердце мое! Это как сказка!

Неизвестный. Да, сказка! Сборник сказок, сочиненных мною.

Садятся за стол друг напротив друга.

Дама. Неужели это все на самом деле? По-моему, слишком прекрасно. Неизвестный. Никогда я не видел тебя такой молодой, такой красивой! Дама. Это твои глаза...

Неизвестный. Усвоившие урок! А учительницей была твоя доброта...

Дама. Научившаяся у горя...

Неизвестный. Ингеборг!

Дама. Первый раз ты меня называешь по имени!

Неизвестный. Первый? Я никогда раньше не встречался с Ингеборг, не знал тебя, ту, что сидит сейчас в нашем доме, прежде. Дом! Сладостное слово! Сладостные вещи, которых у меня никогда не было, дом и жена! Ты — моя первая, единственная, ибо того, что было в прошлом, больше не существует, как не существует минувшего только что часа!

Дама. Орфей! Ты своими песнями вдохнул жизнь и красоту в эти красные камни! Вдохни жизнь и в меня...

Неизвестный... Эвридика, которую я вывел из подземного царства! Я вдох­ну в тебя жизнь любовью, я сотворю тебя, и теперь к нам придет сча­стье, потому что мы знаем, каких опасностей надо избегать!

Дама. Да, опасности!.. Как здесь чудесно! Как будто комнаты заполнены невидимыми гостями, приветствующими нас! Добрые духи, благослов­ляющие нас и наш дом!

Неизвестный. Пламя свечей застыло в благоговении, задумались цветы... и все же... Дама. Молчи! Там за окном спит летняя ночь, теплая и темная; звезды, большие, влажные от слез, висят на елях, как рождественские свечки... Это и есть блаженство! Держи его крепче

!Неизвестный (погруженный в свои мысли). И все же...

Дама. Молчи!

Неизвестный (встает). Я слышу, как рождаются стихи!.. Они твои!

Дама. Не читай, ибо я вижу их... в твоих глазах!

Неизвестный. Потому что я прочел их в твоих!.. Кстати, я не могу их прочитать, в них нет слов! У них есть запах, есть цвет... Если бы я прочитал их, они бы умерли! Самое прекрасное—нерожденное, самое дорогое—недостигнутое! Дама. Молчи! А то наши гости уйдут!

Молчание.

Неизвестный. Это — счастье... но я не могу схватить его! Дама. Смотри на него, вдыхай его, ибо его нельзя схватить!

Молчание.

Неизвестный. Ты смотришь на свою комнатку!

Дама. Светло-зеленая, как луг в Иванов день! И там кто-то есть! Их несколько! Неизвестный. Мои мысли!

Дама. Твои добрые, прекрасные мысли...

Неизвестный. Подаренные тобой!

Дама. Разве у меня было что тебе дарить?

Неизвестный. У тебя? Все! Но раньше у меня были заняты руки, чтобы при­нять дары! Мои руки были запачканы, и я не мог приласкать твое сердечко... Дама. Любимый, приближается примирение...

Неизвестный. С человечеством и с женщиной — через женщину? Да, оно свершилось, и будь ты благословенна среди жен!

Свечи и лампа гаснут, комната погружается в темноту, ви­ден только слабый отсвет торшера из комнаты жены.

Дама. Почему там темно? О, горе!

Неизвестный. Где ты, любимая? Протяни мне руку! Я боюсь!

Дама. Вот, мой друг!

Неизвестный. Маленькая ручка, протянутая мне в темноте, ручка, которая вела меня сквозь камни и тернии! Маленькая, нежная, милая ручка! Веди меня к свету, в теплую светлую комнату, светло-зеленую, как надежда. Дама (ведет его в светло-зеленую комнату). Тебе страшно? Неизвестный. Белая голубка, у тебя ищет защиты испуганный орел, когда небесные молнии расстилают для себя черные простыни, ибо голубка в безопасности; она не дразнила небесные молнии...

Они подошли к дверному проему.

«3>

Та же комната; со стола все убрано. Дама сидит за столом, ничего не де­лая, со скучающим видом. Справа на переднем плане открыто окно.

НЕИЗВЕСТНЫЙ{входит, в руке бумага). Сейчас ты услышишь!

Дама (рассеянно, безропотно). Ты уже закончил?

Неизвестный. Уже. Ты это серьезно? У меня ушло семь дней на это малень­кое стихотворение. {Молчание) Может, тебя это утомляет?

Дама {сухо). Нет; конечно, нет!

Неизвестный садится за стол и смотрит на Даму.

Дама. Почему ты смотришь на меня?

Неизвестный. Хотел увидеть твои мысли!

Дама. Ты ведь их слышал!

Неизвестный. Это не важно; я хочу их увидеть! {Пауза) Потому что слова обычно ничего не значат... {Пауза) Можно я прочту? Нет, нельзя! По­скольку я тебе надоел.

Дама словно собирается что-то сказать.

Твое лицо говорит мне: довольно; ты высосал меня, выел мои внут­ренности; убил меня, мое *я», мою личность... А я отвечаю: каким об­разом, любимая? Я убил твое «я·? Я, который желал отдать тебе все мое; который позволил тебе отпить из моих бокалов, наполненных долгим жизненным опытом и странствованиями по пустыням и рощам искусства и поэзии...

Дама. Не отрицаю, но это было не мое!

Неизвестный. Твое? Что есть твое? То, что принадлежит другим!

Дама. А твое! То, что принадлежит другим!

Неизвестный. Нет! Прожитое мной принадлежит мне, и никому друго­му! Прочитанное мной стало моим, потому что я разбил его, как стекло, переплавил его и из этой массы выдул новое стекло, в иных формах.

Дама. Хорошо! Но я не могу стать твоей...

Неизвестный. Я стал твоим!

Дама. Что ты получил от меня?

Неизвестный. И ты спрашиваешь?

Дама. И все равно — я не вижу, чтобы ты так думал! Но ощущаю, что ты так чувствуешь. Тебе хочется, чтобы я была подальше!

Неизвестный. Ты должна быть на некотором расстоянии, чтобы я мог ви­деть тебя! Сейчас ты в самом центре, и твой образ расплывается!

Дама. Чем ближе, тем дальше!

Неизвестный. Вот ты и сказала это! Расставшись, мы начинаем тосковать друг по другу, а встретившись, стремимся расстаться.

Дама. В таком случае, по-твоему, мы любим друг друга?

Неизвестный. Да, но не как обычные люди. Мы — две капли воды, которые боятся слишком близко подойти друг к другу, ибо иначе они переста­нут быть двумя, а сольются в одну.

Дама. На этот раз мы знали опасности и хотели их избежать... Похоже, их нельзя избежать!

Неизвестный. Возможно, то были не опасности, а жестокая необходимость, записанная как закон в планах Бессмертных. {Молчание) Твоя любовь всегда ощущалась как ненависть. И, даря мне счастье, ты завидовала это­му подаренному тобой счастью! Зато видя меня несчастным, любила меня!

Дама. Мне покинуть тебя?

Неизвестный. Это сделаю я!

Дама. А я умру, если останусь!

Неизвестный. Давай умрем вместе и проживем нашу любовь в высшей жиз­ни, нашу любовь, которая, похоже, не от мира сего, проживем ее в дру­гом пространстве, где нет ни расстояний, ни близости, где двое — это одно, где числа и время иные, чем здесь!

Дама. Я хотела умереть! Но теперь не хочу. По-моему, я уже мертва!

Неизвестный. Здесь слишком терпкий воздух!

Дама. Ты не любишь меня, раз говоришь так!

Неизвестный. Откровенно говоря — бывают моменты, когда ты для меня не существуешь. Но бывают и такие, когда твоя ненависть кажется мне прямо-таки удушающим дымом.

Дама. А когда ты злишься на меня, у меня точно сердце из груди выскакивает.

Неизвестный. Стало быть, мы ненавидим друг друга...

Дама. И любим друг друга...

Неизвестный. И ненавидим потому, что любим; мы ненавидим друг друга потому, что связаны друг с другом; мы ненавидим наши узы, ненавидим любовь; мы ненавидим самое сладостное, которое есть самое горькое, лучшее, что дарит эта жизнь. Мы погибли!

Дама. Да!

Неизвестный. Какая насмешка — принимать жизнь всерьез; и какая серьез­ность кроется в насмешке! Ты должна была повести меня к свету; твоя кроткая судьба должна была сделать более кроткой мою; я бы подмял тебя над топью и зыбучими песками... но ты стремилась обратно вниз и хотела убедить меня, что низ — это верх. Возможно ли, спрашиваю я себя, что ты впитала мое зло, когда я от него освободился, а твое добр вселилось в меня? Если это я сделал тебя злой, я говорю -прости· и це­лую твою ручку, что ласкала и царапала... маленькую ручку, что вела меня в темноте... вела меня по долгому пути в Дамаск...

Это прощание?

Молчание.

Значит, прощание!

Молчание.

Дама уходит.

<!>

Неизвестный падает на стул возле стола.

Искуситель (всовывает голову в окно, опирается на локти, во рту зажженная сигарета). Так, так! C’est l’amour!T Самое таинственное из всего таинственного, самое необъяснимое из всего необъяснимого, ненадежнейшее из всего ненадежного!

Неизвестный. Это вы?

Искуситель. Всегда там, где пахнет катастрофой! А в амурных делах ката­строфа неизбежна!

Неизвестный. Неизбежна?

Искуситель. Неизбежна! Вчера я был на серебряной свадьбе! Двадцать пять лет — это вам не фунт изюма, и все двадцать пять лет происходили ка­тастрофы — любовные отношения были сплошной великой катастро­фой со множеством мелких в промежугках! И тем не менее они любили друг друга, благодарили друг друга за все хорошее; плохое было забы­то, стерто — ибо минута счастья заменяет привычный десятидневный ад с иголками и розгами. Да! Тот, кто не желает принимать плохого, не получит и хорошего! Кожура горькая, горькая, зато маленькое ядрышко внутри сладкое!

Неизвестный. Больно уж оно маленькое!

Искуситель. Mein lieber Freund”, оно маленькое, но вкусное! Но скажи, поче­му убежала мадонна? Ответа нет, ибо он его не знает. А мы пока сдадим это жилище! Вот объявление! Сейчас я его повешу! -Сдается·. Одни прихо­дят, другие уходят! C’est la vie, quoi?"* Комнаты для путешественников! Неизвестный. А вы были женаты?

Это любовь! (фр.)

Мой дорогой друг (нем.).

Такова жизнь, не правда ли? (фр.)

Искуситель. Конечно, был!

Неизвестный. Почему брак распался?

Искуситель. Главным образом — да, возможно, гут некая странность для ме­ня, — главным образом потому, что — тебе ведь известно, что мужчина женится, чтобы приходить домой, в дом, а женщина — чтобы выходить из дома. Она хочет из дома, а я хочу в дом! Я не мог сопровождать ее в ком­паниях, так уж я был устроен, ибо считал, что мужские взгляды пачкают ее. И на людях моя большая, прекрасная женщина превращалась в ма­ленькую гримасничающую мартышку, вид которой был мне невыносим!

Ну ладно, я оставался дома! А она уходила. И, встречаясь с ней, я видел, как она менялась; она, моя белая чистая бумага, была испещрена закорючками; ее красивые ясные черты исказились в угоду похотливым минам незнакомых мужчин; я видел миниатюрные фотографии матадо­ров и гвардейцев в ее глазах; я слышал чужие нотки чужих мужчин в ее голосе; на нашем рояле, на котором исполнялись только пьесы великих, она теперь играла лишь мотивчики чужих мужчин; и на нашем столе теперь лежало лишь любимое чтиво чужих господ. Короче говоря, все мое существование превратилось в извращенное духовное сожительст­во с чужими мужчинами — что было против моей натуры, всегда стра­стно желавшей женщины! И — надо ли говорить об этом? — симпатии этих чужих господ были мне всегда антипатичны. Она сделалась на­стоящим гением по части отыскания того, к чему я питал отвращение! И называла это утверждением своего -я». Ты способен такое понять?

Неизвестный. Я понимаю, но не хочу пытаться объяснить!

Искуситель. И тем не менее эта женщина утверждала, что любит меня, а я ее не люблю. И все-таки я любил ее столь сильно, что не желал общаться ни с кем, поскольку с моей стороны, как мне казалось, было бы изменой, ес­ли бы я наслаждался обществом кого-то другого, пусть даже мужчины. Я женился, чтобы быть в женском обществе, и ради этого предал своих друзей — я женился, чтобы обрести общение, а получил абсолютное одиночество! И я содержал дом и семью, дабы чужие господа могли проводить время в обществе дамы! C’est l’amour, mein lieber Freund!

Неизвестный. Нельзя ни с кем говорить о своей жене!

Искуситель. Нельзя; ибо, если говоришь о ней хорошо, это вызывает смех, говоришь плохо — ей все сочувствуют; а спрашиваешь в первом случае, что же тут смешного, — ответа не получаешь.

Неизвестный. Да! Никогда не знаешь, на ком ты женат! Ее не ухватить - как будто она никто! Что есть женщина?

Искуситель. Не знаю! Может, червь или кокон, из сонной жизни

однажды появляется человек. Похожий на ребенка, но не ребенок; (во

его рода ребенок, но не похожий на него. Тянет вниз, когда мужчина тянет вверх! Тянет вверх, когда мужчина тянет вниз.

Неизвестный. Всегда стремится иметь мнение, противоположное мужни­ному; симпатизирует его антипатиям; грубейшее под прекраснейшей оболочкой; самое злобное под самым добрым! И все равно! Каждый раз, когда я любил, я становился лучше...

Искуситель. Ты — да; а она?

Неизвестный. Она? Она всегда, пока наша любовь росла, развивалась в об­ратном направлении! И делалась еще грубее и злобнее!

Искуситель. Можешь объяснить это?

Неизвестный. Нет. Но когда-то, когда я искал ответы на загадки, несправедливо обвиняя себя, я предположил, что она впитала мое зло, а я—ее добро.

Искуситель. Ты считаешь, что женщина особенно фальшива?

Неизвестный. И да и нет. Ее попытки скрыть свои слабости означают лишь, что у нее есть честолюбие и стыд; откровенной бывает только шлюха, поэтому-то она и цинична.

Искуситель. Скажи еще что-нибудь хорошее о женщинах!

Неизвестный. Как-то у меня была подруга. Вскоре она заметила, что когда я пью, то делаюсь уродливее обычного... поэтому она заклинала меня не пить!.. Помню один вечер... мы много часов проболтали, сидя в кафе. Около десяти она уговорила меня пойти домой спать и больше не пить. Мы расстались, пожелав друг другу спокойной ночи. Через несколько дней я узнал, что, расставшись со мной, она отправилась в большую компанию, где веселилась до утра. «Ладно, — сказал я, в то время ис­кавший в женщинах лишь хорошее, — она желала мне добра, а сама бы­ла вынуждена в тот раз запачкаться ради каких-то личных дел».

Искуситель. Благородная мысль, это можно оправдать! Она хотела, чтобы вы были лучше ее, выше и чище, дабы ей было на кого равняться! А вот сможете ли вы столь же благородно опровергнуть следующее рассуж­дение? Женщина вечно злится на мужа и недовольна им; он делает все, чтобы угодить ей, а она все, чтобы мучить его.

Неизвестный. Неправда! Хотя, конечно, так может показаться, иногда! Да, одна­жды у меня была подруга, которая обвиняла меня во всех своих недостатках. Она, к примеру, была до крайней степени влюблена в саму себя... и потому называла меня самым самовлюбленным человеком на свете. Она пила — и называла меня пропойцей; она редко меняла белье—и называла меня гряз­нулей; она была ревнивой— ревновала меня даже к моим друзьям- мужчинам, и называла меня Отелло; она была властолюбивой — и называла меня Нероном; она была жадной — и называла меня Гарпагоном.

Искуситель. Почему же вы не отвечали?

Неизвестный. Вы ведь знаете! В ту же секунду, как я бы попытался объяс­нить ей, что она за человек, я бы потерял ее благосклонность— а именно ее благосклонности я добивался...

Искуситель. A tout prix!* Да; вот где источник унижения! Вы приучили себя молчать — и оказались в конце концов в паутине фальши...

Неизвестный. Подождите! Вы не думаете, что личности супругов перепле­таются так, что они уже не могут отличить -мое· и «твое»; не могут раз­делить свои личности, не могут отличить собственные недостатки от недостатков другого? Моя ревнивая подруга, называвшая меня Отелло, перепутала меня с собой, отождествила меня с собой...

Искуситель. Звучит убедительно!

Неизвестный. Вот видите; обычно вещи становятся намного яснее, если перечер­киваешь вопрос «кто виноват?·. Поэтому, когда у супругов начинаются разно­гласия, это словно рушится империя, вызывая величайшую дисгармонию.

Искуситель. Бывают минуты, когда мне кажется, что женщина не способна любить мужчину!

Неизвестный. Возможно! Ибо любить— активный глагол, а женщина — пассивное существительное. Он любит, она позволяет себя любить; он спрашивает, она только отвечает!

Искуситель. Что же такое любовь женщины?

Неизвестный. Любовь мужчины!

Искуситель. Прекрасно! И поэтому, когда мужчина перестает ее любить, она от него уходит!

Неизвестный. Да, но даже...

Искуситель. Тихо! Кто-то идет... Жилец!

Неизвестный. Дама или господин?

Искуситель. Дама!.. И господин! Но... господин остается на улице... повора­чивается и направляется в лес! Интересно!

Неизвестный. Кто это?

Искуситель. Ха! Посмотрите сами!

Неизвестный {выглядывает в окно). Это она! Моя первая жена; моя пер­вая любовь...

Искуситель. Которая, похоже, бросила второго мужа... и приехала сюда с но­мером три, а тот, судя по определенным движениям спины и ног, сбега­ет— после какой-нибудь бурной сцены... так-так! Но она не заметила его коварного намерения. Очень интересно! Надо послушать! {Исчезает)

Любой ценой! (фр.)

Жена стучится.

Неизвестный. Войдите!

Жена входит.

Молчание.

Жена (возмущенно). Я хотела снять дом...

Неизвестный. Пожалуйста!

Жена (колеблется). Знала бы у кого, не пришла бы.

Неизвестный. Какая разница?

Жена. Можно я немножко посижу? Устала очень.

Неизвестный. Прошу!

Они садятся за стол друг напротив друга, на те же места, где сидели Неизвестный и Дама в предыдущей сцене.

Давненько мы так не сидели!

Жена. С цветами и свечами на столе... вечером...

Неизвестный. Тогда я был в свадебном костюме и ты в свадебном платье... Жена. И пламя свечей застыло в благоговении, и задумались цветы... Неизвестный. Твой муж ждет на улице?

Жена. Нет!

Неизвестный. Ты продолжаешь искать — того, чего не существует?

Жена. Разве не существует?

Неизвестный. Нет! И я тебе всегда это говорил! Но ты не верила, хотела проверить сама! Проверила?

Жена. Еще нет!

Неизвестный. Почему ты ушла от мужа? (Молчание.) Он тебя бил?

Жена. Да!

Неизвестный. Как он мог так забыться?

Жена. Он был злой!

Неизвестный. Из-за чего он злился?

Жена. Ни из-за чего.

Неизвестный. Почему он злился ни из-за чего?

Жена {встает). Нет уж, спасибо; я не собираюсь сидеть здесь и выслуши­вать назидания! Где твоя жена?

Неизвестный. Только что ушла!

Жена. Почему?

Неизвестный. Почему ты ушла от меня?

Жена. Потому что чувствовала, что ты хочешь меня оставить, и, чтобы не оказаться брошенной, ушла сама!

Неизвестный. Пожалуй, так и было! Но откуда ты знала мои мысли

?Жена (снова садится). Откуда? Нам ведь не надо было разговаривать, чтобы узнать мысли друг друга.

Неизвестный. Но мы совершали ошибку в нашей совместной жизни, обви­няя друг друга в недобрых мыслях до того, как они превращались в по­ступки; вместо того, чтобы жить в реальности, мы жили в подразуме­ваемом. Я, например, однажды увидел, как ты с удовольствием купалась в грязном взгляде чужого мужчины, и обвинил тебя в неверности.

Жена. Ты был не прав, и ты был прав; ибо в мыслях я согрешила.

Неизвестный. Тебе не кажется, что моя привычка «воспринимать тебя аван­сом· предупреждала приступы твоей злой воли?

Жена. Дай подумать! Да, так и было! Но меня бесило, что ты постоянно шпионил, стараясь проникнуть в мое самое сокровенное, которое было только моим...

Неизвестный. Оно было не твоим, а нашим...

Жена. Пусть! Но я считала его своим, и туда ты не имел права соваться; а когда ты все равно это сделал, я возненавидела тебя; и, защищаясь, на­звала тебя болезненно подозрительным! Теперь я могу признаться! Твоя подозрительность никогда не ошибалась... твоя подозрительность была чистейшей прозорливостью!

Неизвестный. О! Знаешь ли ты, что ночами, когда мы, пожелав друг другу спокойной ночи, засыпали друзьями, я тем не менее иногда просыпался, чувствуя, как твоя ненависть извергает на меня свой яд, и был готов бе­жать из спальни, чтобы не задохнуться. Однажды я проснулся от давя­щего ощущения в затылке... и увидел, что ты лежишь с открытыми гла­зами, а твоя рука поблизости от моих губ... Я решил, что ты заставляешь меня вдыхать яд из бутылки, и, чтобы убедиться, схватил тебя за руку!

Жена. Я помню!

Неизвестный. Что ты тогда делала?

Жена. Ничего! Просто ненавидела тебя!

Неизвестный. За что?

Жена. За то, что ты мой муж! За то, что я ела твой хлеб!

Неизвестный. Думаешь, так всегда бывает?

Жена. Не знаю, но подозреваю!

Неизвестный. Но иногда ты меня еще и презирала!

Жена. Да, когда ты был смешон! Влюбленный мужчина всегда смешон! Зна­ешь, кто такой гаер? Влюбленный! Как петух!

Неизвестный. Если любой мужчина, который вас любит, смешон, как вы можете отвечать ему взаимностью?

Жена. А мы и не отвечаем! Мы терпим его — и ищем другого, который нас не любит!

Неизвестный. А когда он тоже начинает любить вас, ищете третьего?

Жена. Может быть!

Неизвестный. Как странно!