Кузницы вслед за Дамой.

“d>

На кухне.

Большая кухня с побеленными стенами; в правом углу три окошка — два в глубине сцены, одно — на правой стене; оконца маленькие, в глубоких нишах, на которых стоят горшки с цветами; потолок в саже, видны деревянные балки; в ле­вом углу — большая плита, уставленная медными, железными, оловянными сосу­дами и деревянными кружками. В правом углу — распятие с лампадой. Под ним прямоугольный стол и скамейки вдоль стены. Тут и там висят ветки омелы. В зад­нике — дверь. За ней виднеется богадельня, а через окна задника — церковь. Воз­ле плиты — собачья подстилка и стол для нищих.

Старик сидит за столом под распятием, сцепив пальцы; перед ним — ягдташ. Ему 80 лет, крепкого телосложения, седая голова и длинная борода, одет в форму лесничего. Мать стоит на коленях посреди кухни; седая, около 50 лет, одета в черное и белое. Снаружи явственно доносится хор мужских, женских и детских голосов, поющих акафист: «Святая Дева Мария, Богородица, помолись за нас, несчастных грешников, сегодня и в наш смертный час. Аминь-.

Старик к Мать. Аминь!

Мать. Я тебе что-то сейчас расскажу, отец; люди видели у реки двух бродяг; в изодранном платье, грязных, промокших; и заплатить перевозчику у них было нечем. Теперь сидят в домике на переправе, сушатся.

Старик. Пусть сидят!

Мать. Не отказывай нищему от дома; это может быть ангел!

Старик. Ты права! Пусть приходят!

Мать. Я соберу им поесть здесь, на столе для нищих, если ты не против! Старик. Ничуть!

Мать. Налить им сидра?

Старик. Налей. И разведи огонь, ведь они продрогли.

Мать. Поздновато разводить огонь, но ежели ты того желаешь, отец... Старик {смотрит в окно). Да, да, разведи...

Мать. Куда ты смотришь, отец?

Старик. Вода в реке поднялась... и я задаю себе вопрос, который задавал семьдесят пять лет, — когда же я доберусь до моря...

Мать. Тебе грустно сегодня, отец?

Старик. ...et introibo ad altare Dei: ad Deum qui laetificat juventutum meam'. Да, мне грустно... Deus, Deus meus: quare tristis es anima mea, et quare conturbas me".

И подойду я к жертвеннику Божию, к Богу радости и веселия моего (лат.). Боже, Боже мой! Что унываешь ты, душа моя, и что смущаешься (лат.).

Мать. Spera in Deo...'

Входит служанка, делает знак Матери, которая подходит к ней. Они шепчутся, служанка уходит.

Старик. Я все слышал! Господи, еще и это я должен претерпеть!

Мать. Тебе не обязательно встречаться с ними, иди к себе наверх.

Старик. Нет, я приму это как покаяние. Но почему они являются как бродяги? Мать. Вероятно, заблудились, попали в переделки... Думаешь, что...

Старик. Но приводить сюда своего... мужа; это бесстыдно...

Мать. Ты ведь знаешь, какая Ингеборг странная, — по ее мнению, все, что она ни делает, прилично, чтобы не сказать — правильно; ты когда-ни­будь видел, чтобы она стыдилась своих поступков или страдала от наго­няя? Я — никогда; но она вовсе не бесстыжая, наоборот, и что бы она ни вытворяла, пусть даже самые вульгарные вещи, ее это только украшает. Старик. Меня тоже всегда удивляло, что на нее нельзя сердиться... она не чувствует за собой вины, оскорбления ее не трогают; точно у нее нет своего «я», или словно в ней живут два существа — одно непрерывно творит зло, а другое — отпускает грехи... Но этот человек! Ни к кому я заглазно не испытывал такого отвращения. Он видит вокруг одно зло, и ни о ком я не слышал столько дурного, сколько о нем.

Мать. Ты прав, отец, но может быть, Ингеборг предназначено сыграть ка­кую-то роль в его жизни, а ему — в ее. Может быть, им суждено мучить друг друга, пока они не обретут примирения...

Старик. Пусть даже так, но мне все равно противно помогать в деле, кото­рое мне представляется непристойным... И этот человек под моей кры­шей? Но я принимаю! Как и все остальное! Я заслужил!

Мать. Тогда Бог в помощь!

Входят Дама и Неизвестный.

Добро пожаловать!

Дама. Спасибо, мама! (Подходит к Старику.)