Мать. Правильно! Она не читала! Но теперь прочитает!акт III

В красной комнате.

Просто, но уютно обставленная комната в доме лесничего. Стены оштукату­рены, но в алых тонах, шторы — из алого тонкого муслина. На небольших зареше­ченных окошках — цветы. Справа — письменный стол и книжный шкаф. Слева — оттоманка под алым балдахином. Стол и стулья в старонемецком стиле.

В заднике — дверь; за ней открывается местность и богадельня — мрачное, жуткое здание с черными дырами окон без штор. Ярко светит солнце.

Дама сидит на оттоманке и вяжет. Мать стоит, держа в ру­ках книгу в красном переплете.

Мать. Ты не хочешь прочитать книгу своего мужа?

Дама. Эту не хочу, потому что я обещала ему не делать этого.

Мать. Ты не хочешь узнать человека, которому доверила свою судьбу?

Дама. Нет, а зачем? Нам и так хорошо, большего и желать нельзя.

Мать. Не много же ты требуешь от жизни.

Дама. А к чему требовать слишком многого? Требования ведь не удовлетво­ряются.

Мать. Не знаю, то ли в тебе с рождения заложена вся мудрость мира, то ли ты просто-напросто безмозглая.

Дама. Я тоже про себя ничего не знаю.

Мать. Лишь бы солнце светило да кушать что было — ты и довольна.

Дама. Да! А когда солнце не светит, я думаю: так, верно, и должно быть! Мать. Ладно, тогда о другом: известно ли тебе, что твоего супруга пресле­дуют служители правосудия, по денежному вопросу?

Дама. Известно; ну да по этому вопросу всех поэтов преследуют!

Мать. Скажи мне: твой муж — сумасшедший или мошенник?

Дама. Ну, знаешь, мама... он ни то, ни другое. Человек он не совсем обыч­ный, но мне в нем только одно не очень нравится — что бы я ни сказа­ла, он это, оказывается, уже слышал раньше. Поэтому мы мало разгова­риваем, но он счастлив просто оттого, что я рядом, и я тоже!

Мать. Вот как! Вы уже попали в мертвую зыбь; стало быть, до стремнины недалеко. Но быть может, если ты прочтешь, что он написал, у вас поя­вится тема для разговоров?

Дама. Может быть! Оставь, пожалуй, книгу здесь...

Мать. Возьми и спрячь! Вот для него сюрприз будет, когда ты процитируешь что-нибудь из его шедевра!

Дама (прячет книгу в карман). Он идет! Точно на расстоянии чует, когда говорят о нем.

Мать. Если бы он еще чувствовал, когда другие мучаются из-за него! на рас­стоянии! {Уходит)

Дама на минуту остается одна; открывает наугад книгу,

читает; судя по всему, ошеломлена; прячет книгу в карман.

Неизвестный {входит). Здесь была твоя мать; и вы, конечно, говорили обо мне; мне кажется, я до сих пор слышу, как вибрируют ее злые слова, ощущаю, как они пронзают воздух, вижу, как они затмевают солнечные лучи; мне чудится, что в воздухе, вон там, отпечатались контуры ее те­ла; а какой запах после нее остался — так воняет убитая змея.

Дама. О, как ты сегодня нервничаешь!

Неизвестный. Ужасно! Какой-то халтурщик расстроил мои натянутые нер­вы и водит по ним волосяным смычком, так что они пищат, словно ма­нок для куропаток... тебе неведомо, что это такое... Но тут есть кто-то, кто сильнее меня; кто-то, кто высвечивает меня прожектором, где бы я ни находился. Послушай, в этих краях балуются ворожбой?

Дама. Не поворачивайся спиной к солнцу; полюбуйся прекрасным пейза­жем, и успокоишься.

Неизвестный. Нет, не могу видеть эту богадельню — она точно специально для меня построена. А возле нее все время торчит какая-то сумасшед­шая баба и машет в нашу сторону.

Дама. Ты считаешь, что с тобой здесь дурно обращаются?

Неизвестный. В общем, нет, но меня пичкают разными лакомствами, точно собираются вести на убой, а мне все кажется безвкусным, потому что это делается не от души, и я ощущаю дыхание ненависти — как будто из ледника тянет холодом. Представь, несмотря на полное безветрие и не­вероятную жару, меня пронизывает ледяной ветер. А еще я слышу эту проклятую мельницу...

Дама. Но она сейчас не мелет...

Неизвестный. Мелет, мелет...

Дама. Слушай, ненависти нет, в крайнем случае сострадание...

Неизвестный. И потом, еще одно... Почему, завидев меня, люди осеняют себя крестом?

Дама. Это значит лишь, что здешний нард привык молиться про себя! Но ты, кажется, получил сегодня неприятное письмо?

Неизвестный. Да, и настолько неприятное, что у меня волосы дыбом встали и мне захотелось плюнуть судьбе в лицо. Надо же, мне положены день­ги, а я не могу их получить; и теперь меня привлекают к судебной от­ветственности — опекун моих детей, за неуплату алиментов. Встречала ли ты когда-нибудь человека, попадавшего в более позорное положе

­ние? А ведь я не виноват. Я могу заплатить, хочу заплатить, а мне не по­зволяют. Так разве есть тут моя вина? Нет, зато есть позор. Здесь дело нечисто. Это — дьявол!

Дама. Но почему?

Неизвестный. Ба-бах! Вот тебе почему! Почему человек появляется на свет невеждой, ничего не ведая об обычаях, законах, приличиях, которые он по незнанию нарушает и посему бывает порот? Почему, становясь юношей, он питает благородные замыслы и стремится их осуществить и почему потом его вынуждают совершать подлости, мерзкие его душе? Почему, почему?

Дама (незаметно читая книгу, рассеянно). Наверное, есть в этом ка­кой-то смысл, но мы не способны его раскрыть.

Неизвестный. Если смысл в том, чтобы научить человека смирению, то этот метод никуда не годится, ибо я становлюсь лишь высокомернее... Ева!

Дама. Не называй меня так!

Неизвестный (вздрогнув). Почему это?

Дама. Мне это неприятно, как было бы и тебе, если бы я называла тебя Це­зарем...

Неизвестный. Добрались наконец?

Дама. Куда? До чего?

Неизвестный. Ты произнесла это имя с какой-то скрытой целью?

Дама. Нет, без всякой цели, но теперь кое-что начинает проясняться.

Неизвестный. Прекрасно! Сделай мне честь, позволь пасть от собственной руки: я — Цезарь, школьник, совершивший проступок, в котором обви­нили другого. Этот другой был твой муж — оборотень! Вот так развле­кается судьба, плетя плетку для вечности. Благородные забавы!

Дама колеблется, молчит.

Скажи же что-нибудь!

Дама. Не могу!

Неизвестный. Скажи, что он стал оборотнем, потому что ребенком потерял веру в божественную справедливость, вынужденный страдать за чужой проступок; скажи это, а я в ответ расскажу, как страдал в десять раз сильнее от угрызений совести и как вслед за этим пережил религиоз­ный кризис, из которого вышел, так очистившись душой, что больше ни разу в жизни не совершал подобного.

Дама. Все не то! Не то!

Неизвестный. А что же тогда? То, что ты не сможешь больше уважать меня...

Дама. Нет, и не это!

Неизвестный. Тогда вот: мне будет перед тобой очень стыдно, а это значит, что между нами все кончено.

Дама. Нет!

Неизвестный. Ева!

Дама. Не надо так! Ты будишь во мне недобрые мысли...

Неизвестный. Ты нарушила обещание и прочитала мою книгу.

Дама. Да!

Неизвестный. Ты поступила скверно.

Дама. Но с добрыми намерениями, с самыми добрыми!

Неизвестный. Добрые намерения, похоже, тоже приносят зло; теперь я взлетел на воздух, но порох заложил сам. Подумать только, за все при­ходится платить, за все: за мальчишеские проделки и крупные проступ­ки; когда ты пожинаешь зло, зло же и посеяв, — это игра честная; но увидеть бы, что добрый поступок вознаграждается по заслугам! Увы, этого мне никогда не увидеть! Позор Тому, Кто ведет счет всем мелким и крупным просчетам, такого даже люди не делают, и люди умеют про­щать, боги же не прощают никогда.

Дама. Не говори так! Не надо так! Скажи лучше, что умеешь прощать!

Неизвестный. Я не мелочен, как тебе известно; но за что я должен тебя простить?

Дама. О, у меня язык не поворачивается...

Неизвестный. Говори же, и мы, может, будем квиты!

Дама. Дело было так: мы с ним имели обыкновение читать проклятие Вто­розакония над тобой... тем, кто испортил ему жизнь...

Неизвестный. Что это за проклятие?

Дама. Из Книг Моисеевых, священники читают его хором в начале поста...

Неизвестный. Я не помню его, да какая разница? Одним меньше, одним больше!

Дама. Видишь ли, у нас в роду так повелось — тому, кого мы проклинаем, не уйти от проклятия...

Неизвестный. Я в это не верю, но что зло исходит от этого дома, не сомне­ваюсь; ну так пусть оно и падет на их головы! Вот о чем я молюсь!

Теперь, по обычаю этой страны, мой долг — пустить себе пулю в лоб, но я не могу этого сделать, пока не исполню того, что обязан ис­полнить... вот ведь, даже умереть не могу— и, следовательно, утратил то, что называл своей религией... Прекрасно продумано! Я слышал, че­ловек способен бороться с Богом, и не без успеха, но бороться с Сата­ной было не под силу даже Иову! Поговорим немного о тебе, а?

Дама. Не сейчас, но, быть может, скоро! После знакомства с твоей ужас­ной книгой — я только пролистала ее, прочитала несколько строк тут, несколько строк там — я чувствую себя так, словно вкусила от древа познания: у меня открылись глаза, и я знаю, что есть зло и что есть добро! Прежде я этого не понимала! И теперь я вижу, сколько в тебе зла! Теперь я знаю, почему ты назвал меня Евой! Но если эта мать принесла в мир грех, то другая мать принесла примирение! Если пер­вая принесла проклятие, то вторая — благословение! Через меня тебе наш род не погубить, но у меня, возможно, совершенно иное предна­значение в твоей жизни! Увидим!

Неизвестный. Ты вкусила от древа познания? Прощай!

Дама. Ты уходишь?

Неизвестный. Конечно, а как иначе? Не здесь же оставаться!

Дама. Не уходи!

Неизвестный. Должен, дабы распутать все узлы. Пойду попрощаюсь со стариками, а потом вернусь сюда! Через минуту! (Уходит.)

Дама (стоит в оцепенении, потам бросается к двери и выгляды­вает). Нет; он ушел! ушел! (В изнеможении падает на колени.)

Монастырская больница.

Трапезная в старинном монастыре; напоминает простые побеленные своды ро­манской церкви, но на стенах видны влажные разводы, образующие диковинные фигуры.

Столы с мисками. В конце стола пюпитр для проповедника. В заднике — дверь в часовню. На столе зажженные свечи. На левой стене — картина -Св. Ми­хаил, убивающий дьявола-.

За длинным столам слева сидит Неизвестный в белам больнич­ном халате, один на один со своей миской. За столам слева сидят одетые в коричневое из первого акта: Нищий; женщина в трауре с дву- мя детьми; женщина, похожая на Даму, но не Дама, вместо того чтобы есть, она вяжет; мужчина, похожий на Врача, но не он; двой­ник СУМАСШЕДШЕГО; ДВОЙНИКИ ОТЦА U МАТЕРИ; ДВОЙНИК БРАТА; РОДИТЕЛИ

-блудного сына- и др. Все одеты в белое, но поверх— костюмы из крепа разных цветов. Лица восковые, белые, как у смерти; и что-то потустороннее в их виде и жестах. Когда поднимается занавес, все заканчивают -Отче наги-, кроме Неизвестного.

Неизвестный (встает, подходит к настоятельнице, стоящей у раздаточного стола). Матушка, разрешите мне с вами поговорить. Настоятельница (в черно-белом одеянии ордена августинок). Хоро­шо, сын мой.