§ 2. Норма и узус

Норма – такое использование ресурсов языка, которое признается образцовым. Норма определяется лингвистами, которые одни факты речевой практики признают правильными, а другие нет. Руководствуются они, с одной стороны, существующими словарями, грамматиками и справочниками. С другой, – речевыми предпочтениями своих современников. Норма находится в постоянном взаимодействии с узусом (лат. usus ‘обычай’).

Узус – обычное, принятое большинством, но не обязательно нормативное употребление. Сейчас, например, получила распространение тенденция все личные формы глаголы звонить, кроме формы 1-го л. ед. ч., произносить с ударением на первом слоге – звóнишь, звóнит, звóним, звóните, звóнят. Согласно существующим нормам, это неправильно, однако узуальное употребление со словарем в данном случае не считается. Видимо, побеждающая тенденция вскоре должна найти какое-то отражение и в словарях. До недавнего времени узуальным, но ненормативным был йóгурт, который по Орфографическому словарю 1979 г. дается как йогýрт¹. С выходом нового словаря иностранных слов, закрепившего общепринятое употребление йóгурт², норма и узус приведены в соответствие.

Язык, как и любая живая система, всегда находится в состоянии неустойчивого равновесия. Узус постоянно порождает новации, одни из которых закрепляются в речи, другие отвергаются. Принятые в речевой обиход новшества со временем могут стать фактом языка, т.е. получить кодификацию. Всеобщая распространенность речевого явления и даже употребление его отдельными представителями культурной или политической элиты еще не означает его нормативности. На речи самого крупного советского лингвиста академика В.В. Виноградова (1895-1969) всю жизнь сказывалось диалектное фонетическое влияние¹. В непринужденной обстановке он мог, например, сказать палкими вместо палками.² Академик Д.С. Лихачев признавался, что никак не может отказаться от неправильного произношения буквенных сочетаний чт и чн. Он говорил в соответствии с петербургской произносительной нормой что [что]. Во второй половине ХХ в. выговор старопетербургской интеллигенции [ч^,] на фоне [ш] московской нормы, которая утвердилась в качестве общелитературной, стал восприниматься как отклонение от нормы.

Норма – стабильно-динамическое явление. Историческая изменчивость норм обусловлена постоянным развитием языка и общества, а именно его представлениями о должном и желательном, допустимом и неприемлемом, прекрасном и безобразном. Лингвист собственно не устанавливает нормы, а лишь узаконивает результат своеобразного общественного референдума. Развитие языка во многом связано с признанием законности отступлений от закона и логической ошибкой аrgumentum ad populum (лат. аргумент к народу). Так в логике и риторике называют ошибку, основанную на мнении, что большинство всегда право.

Языковые нормы никто не имеет права менять – ни глава государства, ни выдающиеся деятели политики, науки и культуры. Человек, которому все единогласно отдают пальму первенства в роли творца литературных канонов, писал о своем друге Антоне Дельвиге: «Память у него была тупа; понятия ленивы»³. Встретив такую фразу, современный читатель может недоумевать: чего в ней больше – безыскусственной неграмотности или желания блеснуть оригинальность слога. В данном случае канон Пушкина на сочетаемость слов память и понятия не прижился.

Если узуальное новшество будет поддержано авторитет кодифицирующим (нормативным) словарем⁴, вчерашняя аномалия становится нормой. Лингвист, ориентируясь на реальную практику речи, фиксирует наметившуюся тенденцию и в конце концов под давлением узуса и авторитетных носителей языка вносит изменения в кодификацию. Так, относительно недавно из криминального жаргона в язык перешло слово беспредел «угрожающее, превосходящее все допустимые пределы несоблюдение узаконенных экономических, политических, юридических и нравственных норм общественной жизни»¹. Оно уже появилось не только в словаре новых слов, но и в нормативном словаре Ожегова-Шведовой² – «крайняя степень беззакония, беспорядка».

Слово продвинутый, кажется, балансирует на границе разговорной речи и литературного языка. Профессор Л.П. Катлинская дает его без пометы в терминологическом значении (последний этап изучения русского языка как иностранного) и с пометой ! Не рек. в значении – «о ком-либо или о чем-либо, превышающем общий уровень» (Поляки стояли в ряду эстрадных певцов на особом месте. Они, как теперь говорят, были самыми продвинутыми)³. Кодифицирующий лексические нормы словарь Ожегова-Шведовой не считает продвинутый «находящийся впереди, более совершенный по сравнению с другими» фактом языка. Слово сопровождается пометой разг. Продвинутый – калька английского разговорного advanced, первоначально использовавшегося в значении ‘успешный в овладении техникой – компьютером, играми, автовождением и т.п.’. Английский язык более лоялен к разговорным фактам, которые в словарях английского языка приводятся без пометы разг. Консерватизм русского языка пока мешает окончательному признанию слова продвинутый.

Очень распространено и просто-таки рвется в язык не рекомендуемое Л.П. Катлинской слово гламурный⁴ «обаятельный, очаровательный; небанальный, эффектный с точки зрения «золотой молодежи»»⁵. Несмотря на активность употребления слова, лингвисты не соглашаются на его языковую прописку. В словаре Ожегова-Шведовой гламурный пока отсутствует. Разделяемое многими стойкое предубеждение против него объясняется, видимо, несоответствием эстетическим канонам. Для тех, кто их придерживается, они самоочевидны и аксиоматичны, но в силу этого лишены объективности для других. Вкусы не измеряемы и не доказуемы, именно поэтому о них не спорят. Лично для нас запредельная мера слащавости в слове гламурный делает его неприемлемым. Впервые оно встретилось нам на обложке журнала «Фома» во фразе гламурного Христа не бывает. Смысл был непонятен, но словосочетание покоробило. После знакомства со значением слова первое впечатление не только осталось в силе, но и укрепилось.

В изменениях нормы нельзя видеть что-то аномальное. Норма меняется вовсе не потому, что люди стали безграмотны. В отступлении от нормы лежит глубинная причина. Людей провоцирует сама система языка. Она предоставляет избыточные возможности для выражения мысли. Среди этих вариантов приходится выбирать, и нет гарантии, что следующее поколение данный выбор разделит. Кроме того, изменение языка основано на фундаментальном свойстве человеческого мышления – пребывать в постоянной коммуникативной и когнитивной (познавательной) активности. В ходе умножения своего опыта, находя все новые и новые связи между предметами, признаками и процессами окружающего мира, человек фиксирует их в языке. Все это появляется в узусе. Избранное становится нормой.

У каждого поколения свои языковые предпочтения, которые невозможно изменить спущенными сверху директивами. (Заметим, что в языке есть область, которая не зависит от вкусовых предпочтений той или иной эпохи. Сквернословие, слова, связанные с обозначением телесного низа и физиологических отправлений организма, всегда являются табуированными¹). В свое время один из первых кодификаторов русского языка М.В. Ломоносов пытался сохранить в литературном языке церковнославянскую синтаксическую конструкцию – оборот дательный самостоятельный². Но ни авторитет ученого, ни любовь народа к евангельскому слову, наконец, ни сама объективная ценность оборота, дающего значительную экономию речевых средств, не возымели действия. Не сохранился дательный самостоятельный и в качестве торжественного архаичного элемента в синодальном переводе Библии (1876 г.), где его передают придаточным предложением: «и, когда сел, приступили к Нему ученики Его» (Мф. 5:1). В одиночку пытаться реформировать язык – безусловно, бесперспективное дело. Жизнеспособностью обладает лишь то, что связано с реальной речевой практикой. Языковые нормы закрепляется соответственно лишь с одобрения говорящего коллектива, но окончательную санкцию на нововведение дает конкретный руководящий орган – Институт русского языка Академии наук.

Язык живет в коллективном сознании, постоянно обновляясь. Изменения норм были, есть и будут. Рассмотрим одно из наиболее шокирующих нашу интеллигенцию лексических приобретений современного узуса – слово шок. В нем определенным образом наметилось изменение в семантике, противоречащее нормативному значению. В словаре Ожегова-Шведовой шок определяется как «тяжелое расстройство функций организма вследствие физического повреждения или психического потрясения». Сегодня слово шок в узусе (в речи, а не в языке!) обозначает уже не только ‘неприятное потрясение’, но и просто ‘потрясение, сильное удивление’ и даже ‘приятное удивление’: «Хорошо известно, какой шок вызвала речь Достоевского. Люди в зале ликовали, плакали, клялись в верности и братстве, кричали оратору: «Вы пророк, вы разгадали!», падали в обморок» (автор пишет об эффекте, который вызвала речь Ф.М. Достоевского на открытии памятника Пушкину)¹; «Регистрируйся, пока не поздно! Вы будете шокированы, когда увидите, с какой скоростью идут регистрации и растёт ваш потенциальный доход!» (реклама интернетовской группы «Работа на дому»).

От каждой вызывающе яркой новой вещи консервативная старушка норма «в шоке», а модный щеголь узус – в восторге. Но это и есть их нормальная реакция. Обычная в общем ситуация. Здесь нет места эмоциям представителей книжной культуры и тем более профессионалов. Каков бы ни был шквал гнева и сарказма, изливаемых носителями нормы на узуальную новинку и ее пользователей, она закрепится, если узус будет продолжать ее поддерживать. Самое главное – ничего принципиально нового не произойдет: «Что было, то и теперь есть, и что будет, то уже было» (Еккл. 3:15). Так, А.С. Пушкин писал: «В другой газете объявили, что я собою весьма неблагообразен и что портреты мои слишком льстивы. На эту личность я не отвечал, хотя она глубоко меня тронула» («Опровержение на критики»). Глубоко тронула, т.е. ‘задела, оскорбила, уязвила’. Было время, когда глагол трогать совмещал противоположные значения. Ныне только – «вызывать сочувствие, приводить в умиление» (Ожегов-Шведова).

Появление необычного значения для первого поколения – ошибка, для второго – привычка, для третьего – норма. Сегодня реклама одной нижегородской поликлиники «Зайдите! Вы будете шокированы качеством наших услуг!» воспринимается как фраза гоголевского доктора Христиана Гибнера, у которого больные как мухи выздоравливали («Ревизор»). Завтра она, возможно, перестанет веселить посетителей своей противоречивостью. Ведь не удивляет же нас нормативная энантиосемия¹. А, быть может, послезавтра шок как ‘подавленное, депрессивное состояние’ станет архаизмом, подобным, например, слову наверное в значении ‘наверняка’: «Сторож курил и спокойно глядел дальше – в Бога он от частых богослужений не верил, но знал наверное, что ничего у Захара Павловича не выйдет…» (А. Платонов, «Чевенгур»).

Понятие нормативности охватывает все уровни языка, соответственно которым выделяются фонетические (орфоэпические), словообразовательные, лексические и грамматические (морфологические и синтаксические) нормы. Стилевая дифференциация языка контролируется стилистическими нормами, его письменная фиксация – орфографическими, адекватность речи внеязыковой действительности – логическими.

Вопросы и задания для самоконтроля:

1. Почему образцовый язык называется литературным?

2. Какие признаки характеризуют литературный язык?

3. Что такое норма и узус?

4. Кто и на каком основании устанавливает нормы?

5. Объясните стабильно-динамический характер нормы.

6. Перечислите виды норм и приведите примеры отступления от них.