Добавил:
Upload Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:
АФАНАСЬЕВ_РАЦИОНАЛЬНЫЕ_ПРЕДПОСЫЛКИ_ГУМАНИТАРНЫХ...doc
Скачиваний:
5
Добавлен:
01.05.2025
Размер:
2 Мб
Скачать
☆

3.4.3.Два типа теорий в литературоведении. Квантитативные и квалитативные подходы в литературоведении.

В литературоведении, как и в исторических дисциплинах также функционируют теории двух типов. Теория литературы (поэтика) состоит из отдельных теорий – таких как теория организации персонажей или теория композиции, которые можно назвать частными, а также общей теории, где формулируются общие законы повествования, композиции, системы персонажей, организации языка. Всех их объединяет то, что эти теории строятся «в обычном режиме»: провозглашаются исходные принципы, формулируются законы, разрабатывается терминология, анализируется эмпирический базис и т.д. Их можно верифицировать, использовать как метод, они объясняют некоторую совокупность фактов. Результатом их применения является некоторое знание, например, об исследуемом художественном произведении.

Существует в той же поэтике и второй вид теорий, включающий совокупность некоторых идей (философских, культурологических, социологических, политологических и др.) и связанный с ними мыслительный процесс. Причем указанные идеи применяются за пределами их изначальной предметной области, в частности, в литературоведении или истории, хотя родом из психологии или философии. «Они дают не истину, а другой результат: позволяют по-новому увидеть изучаемый предмет» [Каллер Дж.Теория литературы. Краткое введение.– М.:Астрель: АСТ, 2006.–158 с., с. 23]. Такие теории являются скорее интерпретативными, чем объяснительными и предсказательными. По-видимому, именно в них реализуется понимающий характер гуманитарного знания и на этой основе фиксируется различие между понимающими и объясняющими теориями. Данное теоретическое образование не вполне определенное, пределы его применения и связанных с ним рассуждений также неопределенные, сам подход не универсален, метода исследования эмпирии в строгом смысле оно не дают. Такая теория не верифицируема. И все же результат она дает: обеспечивает новизну дискурса, дает возможность ставить новые проблемы. Примером может служить феминистская теория, расширившая, среди прочего, литературный канон или психоаналитическая теория в виде литературоведческих интерпретаций в литературоведении или даже в психоанализе, например, разыгрывание литературных ролей между пациентом и психоаналитиком.

Первый тип теорий ориентируется на установление закономерных отношений в литературном тексте, точное знание, строгий метод исследования, проверяемость гипотез, дисциплинарные рамки, четко очерченный объект, оперируют понятием структуры и опираются на такой эмпирический материал, который можно посчитать и наблюдать достаточно точно. В этом смысле их можно было бы назвать методологичными, количественными (квантитативными), точными и т.д. Термины «квантитативные» и «квалитативные» достаточно давно используются в лингвистике, и в определенном смысле могут быть применимы в литературоведении. Теории первого типа во многом соответствуют стандартным канонам классической науки, во всяком случае, ориентируются на них. Они методологичны в том смысле, что содержат строгие методы, применяемые в исследовательских целях и дающие конкретный научный результат. В филологии и литературоведении, они связаны с именами Р. Якобсона, Ю. Лотмана, М. Гаспарова, В. Топорова и др. В частности, Гаспаров с помощью сравнительно-статистических методов исследовал ритмику, метрику, строфику и рифмы русского и европейского стиха, описал эволюцию его форм на фоне трех последних столетий и поставил задачу описания объективно сложившихся способов связи формы и содержания в стихе, повторения своеобразных ритмических и стилистических фигур не в рамках субъективного личностного эстетического переживания, а именно в проверяемом и предсказательном ключе, «в терминах доказуемых и показуемых закономерностей» [Автономова Н. С. Открытая структура: Якобсон—Бахтин— Лотман—Гаспаров. – М. : РОССПЭН, 2009. - 503 с., с.18]. Использование количественных методов позволяет, по-видимому, даже теорию стиха зачислить в квантитативные теории благодаря огромным подсчетам М.Гаспарова по стихам XX века и К. Тарановского – по стихам XIX века.

Некоторые идеи подобного подхода складывались в Московском лингвистическом кружке, где председателем был Р. Якобсон и где работали известные или ставшие вскоре известными исследователи В. Жирмунский, Ю. Тынянов, Б. Томашевский, В. Шкловский, Г.Шпет, Б. Ярхо и др., а также поэты-экспериментаторы. Немаловажное значение имело полуформальное «Общество изучения теории поэтического языка» – ОПОЯЗ, созданный еще до революции группой теоретиков и историков литературы, лингвистов, стиховедов, куда входили Б.Эйхенбаум, Л. Якубинский, а также В.Шкловский, Ю. Тынянов, Р.Якобсон и др.

Значительную роль сыграла ранняя работа Шкловского «Искусство как прием», написанная в1917году, в которой критиковался подход к литературе, и вообще к искусству, как к «системе образов» и выдвигался тезис об искусстве как сумме приёмов художника. Получалось, что поэтическая речь предстает как мастерски сделанная, оформленная вещь, особая структура языка. Это, между прочим, повлияло на зарождение так называемого формального метода как творческого, так и исследовательского, в частности, в литературоведении. Не все участники тогда и в последующем были последовательны в поддержке этого метода, как, например, Шкловский или Тынянов. Некоторые отстаивали иные взгляды, в частности, Томашевский, отрицавший формальный метод. Тут важно подчеркнуть, что наметилась тенденция к научности и методологичности, хотя и не повсеместная и не всегда последовательная. Важнейшей категорией научного аппарата формалистов стало понятие приема. Оно оказалось основным в развитии именно методологических возможностей формализма. Р. Якобсон считал, что понятие приема позволяет рассматривать литературоведение как науку, т. к. прием является главным инструментом в производстве литературного творения, все остальное — начиная от темы и идеи, и кончая сюжетом и характерами — зависит от того, каковы были авторские приемы этого производства. Т.е. понятие «прием» выступало конструктивным принципом организации и демонстрации художественного материала. Приемами выступали не только сатира, гипербола, гротеск, но также и понятие «искусство», т. к. при помощи искусства применения того или иного приема бесформенный языковой материал превращался в явление искусства как высшей формы художественной действительности. Так в поэзии язык усложняет восприятия, строит затруднения, торможения, создает «остранение», чтобы привлечь внимание читателя. «Для того, чтобы вернуть ощущение жизни, почувствовать вещи, для того, чтобы делать камень каменным, существует то, что называется искусством… искусство есть способ пережить деланье вещи… Целью образа является не приближение значения его к нашему пониманию, а создание особого восприятия предмета, создание «виденья» его, а не «узнаванья» [Шкловский В. Искусство как прием // Шкловский В. Б. О теории прозы. – М.: Круг, 1925. – С. 7-20., с 16].

У Виктора Шкловского есть размышление об образах, интересное в плане современного различения двух видов теорий в гуманитаристике. «Существует, пишет Шкловский, два вида образа: образ как практическое средство мышления, средство объединять в группы вещи, и образ поэтический – средство усиления впечатления. Поясняю примером. Я иду по улице и вижу, что идущий впереди меня человек в шляпе выронил пакет. Я окликаю его: «Эй, шляпа, пакет потерял». Это пример образа – тропа чисто прозаического. Другой пример. В строю стоят несколько человек. Взводный, видя, что один из них стоит плохо, не по-людски, говорит ему: «Эй, шляпа, как стоишь». Это образ – троп поэтический» [Шкловский В. Искусство как прием // Шкловский В. Б. О теории прозы. – М.: Круг, 1925. – С. 7-20., с 10]. В одном случае слово «шляпа» было переименованием, метонимией, в другом – переносом значения, метафорой. Это были не только попытки строить теорию литературы, а выявлять методологичность теоретических конструкций.

По-видимому, можно связать метонимию с описанием, а метафору с переописанием. Именование будет причислением к некоторой группе объектов, а переименование – причислением к другой группе объектов, в этом смысле приписывание некоторого смысла данному предмету. Название или переименование не меняет взаимоотношения объекта с другими – не изменяет структуры события или ситуации, в которой находится объект. А метафора порождает новые ассоциации и новые смыслы, позволяя переосмыслить связи и отношения объекта. Можно сказать, что метафора изменяет структуру события или ситуации и так или иначе связана с оценкой или скорее с переоценкой объекта, позволяя его увидеть иначе. Метафора задает новое видение. Метонимия позволяет узнать объект в ряду или в группе или в системе других объектов, а метафора позволяет задать новую систему рассмотрения. Иными словами, метафора рассматривается как метод порождения нового видения предмета. Явная методологичность может быть приписана не только понятию «прием», но и обычным тропам, которые также рассматриваются как «приемы».

Методологичность теоретических построений связана также и с поисками структурных отношений в литературных произведениях и переходу к структурным методам исследования. Н. Автономова усматривает в структурных методах главный признак научности литературоведческих изысканий, проводя линию эволюции сквозь весь XX–й век. «Якобсон выступает здесь как один из первооткрывателей структурных методов в лингвистике, Лотман как ученый, использовавший структурно-семиотический метод в его развернутой форме, Гаспаров — как тот, кто, признавая любое научное исследование исследованием структуры, ставил акцент на позитивное изучение фактов и их сравнительно-статистическую обработку — на материале стиховедения. Тем самым в творчестве этих мыслителей, наряду с конкретной работой над тем или иным материалом, прорабатываются проблемы объективности гуманитарного познания, нацеленного на постижение человеческого мира, доступное проверке, проблемы динамических оснований знания, соизмеримости/несоизмеримости опыта при обращении к различному языковому, культурному, концептуальному материалу» [Автономова Н. С. Открытая структура: Якобсон—Бахтин— Лотман—Гаспаров. – М. : РОССПЭН, 2009. – 503с., с.9]. Список представителей этой тенденции может быть существенно расширен как зарубежными участниками, например из Пражского лингвистического кружка, так и вновь открываемыми именами советского прошлого. К ним принадлежит Б. Ярхо с очень характерным в данном контексте названием его работы – «Методология точного литературоведения» [Ярхо Б. И. Методология точного литературоведения. Избранные труды по теории литературы / Общ. ред. М. И. Шапира.– М.: Языки славянских культур, 2006.– XXXII, 927 с.], которая была написана в сталинских лагерях и ссылках, а опубликована уже другим поколением исследователей.

Как в свое время естествознание пыталось отмежеваться от философии, так и теория литературы пыталась построить собственное здание, отдав проблему эстетического переживания на откуп философской эстетике и сосредоточившись на точном анализе литературного объекта. В. Жирмунский еще в 1919 г. писал: «Исчерпывающее определение особенностей эстетического объекта и эстетического переживания, по самому существу вопроса, лежит за пределами поэтики как частной науки и является задачей философской эстетики ... Наша задача при построении поэтики – исходить из материала вполне бесспорного и, независимо от вопроса о сущности художественного переживания, изучать структуру эстетического объекта, в данном случае – произведения художественного слова» [Жирмунский В.М. Задачи поэтики // Жирмунский В.М. Теория литературы. Поэтика. Стилистика.– Избр.тр.– Л.: Наука, 1977.– 407 с.– С. 15-55., с. 23].

Однако указанный способ построения теории литературы не был общепринятым в исследовательском сообществе. Далеко не все соглашались с идеей элиминации философии. В. Жирмунскому противоречит М. Бахтин почти в то же время (1924 г.): «...без систематического понятия эстетического, как в его отличии от познавательного и этического, так и в его связи с ними в единстве культуры, нельзя даже выделить предмет, подлежащий изучению поэтики - х у д о ж е с т в е н н о е произведение в слове, - из массы произведений другого рода; и это систематическое понятие, конечно, вносится каждый раз исследователем, но совершенно н е к р и т и ч е с к и…Поэтика, определяемая систематически, должна быть эстетикой словесного художественного творчества» [Бахтин М.М. Проблема содержания, материала и формы в словесном художественном творчестве // Бахтин М. Вопросы литературы и эстетики. М.: Художественная литература, 1975.– 504 с.– С. 6-71., с.9-10]. Почти вся работа Бахтина является попыткой анализа основных понятий и проблем поэтики на основе философской эстетики. Бахтин, в отличие от структуралистов, даже структуру называл архитектоникой, из-за чего анализ приобретал не столько научный, сколько философский смысл: «Понять эстетический объект в его чисто художественном своеобразии и структуру его, которую мы в дальнейшем будем называть архитектоникой эстетического объекта, - первая задача эстетического анализа. Далее, эстетический анализ должен обратиться к произведению в его первичной, чисто познавательной данности и понять его строение совершенно независимо от эстетического объекта ... Так, художественное произведение в слове должно понять все сплошь во всех его моментах, как явление языка, то есть чисто лингвистически ....И, наконец, третья задача эстетического анализа - понять внешнее материальное произведение как осуществляющее эстетический объект, как технический аппарат эстетического свершения» (Бахтин М.М. Проблема содержания, материала и формы в словесном художественном творчестве // Бахтин М. Вопросы литературы и эстетики. М.: Художественная литература, 1975.– 504 с.– С. 6-71., с. 17). В. Тюпа справедливо замечает : «структура – это не бахтинское слово. Бахтинское слово – архитектоника. Научный язык, который строится от структуры, это один язык, от архитектоники – другой» [Тюпа В. Круглый стол: «Открытая структура» в контексте междисциплинарности. Обсуждение книги Н. Автономовой // Вопросы литературы, 2010, № 6. – С. 5-42].

Бахтинский подход олицетворяет второй тип гуманитарных теорий. Теории второго типа опираются на интерпретацию и понимание, заведомо нестрогие термины, метафорическая сила которых важнее стабилизирующей силы точной терминологии, на произвольные мысленные конструкции, используют теоретические положения из других областей знания и сами легко выходят за пределы своей предметной области. Они тесно связаны с философскими концепциями, безразличны к проверяемости, эмпирическому материалу, истинности. Нельзя сказать, что эти теории лучше или хуже первых, они другие. Исключать их из литературоведения как ненаучные вряд ли имеет смысл. В частности, их задачей является новое представление изучаемого материала, принципиально новое видение предмета, новые программы исследований. Тут главное – не эмпирический результат, а новые идеи и сам мыслительный процесс, дающий новое видение. Обладатель первых теорий, усвоивший их методы, становится мастером своего дела и, применяя метод, получает явные, надежные, проверяемые результаты, развивая эти теории, хотя их предел очевиден: данная конкретная группа объектов. Вторые теории практически бесконечны, хотя бы потому, что область их применения неограниченна, а порой и неизвестна заранее. Овладеть такими теориями гораздо труднее, чем явно выраженными методами первого типа, а овладев, мастером не станешь, так как методов они не дают. Зато получишь ту широту понимания, ту возможность выхода за дисциплинарные рамки, то новое видение, которые первые теории дать не могут. Иными словами вторые теории не менее плодотворны. Эти теории представлены именами А. Белого, А. Лосева, М. Бахтина, С. Аверинцева и др. Бахтинские теории диалога, карнавала, мениппеи относятся ко второму типу и в этом смысле не предложили точного метода исследования. Это, однако, не умаляет величия Бахтина и его идей, не случайно, у него огромное количество талантливых последователей, он один из наиболее цитируемых мыслителей современности, а бахтинистика, как изучение его творчества, имеет несколько направлений.

Естественно, что в известном смысле там можно говорить об особых подходах или требованиях к творчеству и творческому мышлению, что порой называют методами, хотя очевидно, что метод тут понимается в весьма расширительном смысле.

Теоретические разработки и даже методологические труды Бахтина представляют собой систему оригинальных подходов, творческих задач и требований, своеобразную программу творчества. Однако, использовать его теоретические положения как методы исследования весьма затруднительно, если вообще возможно, ибо не заданы собственно методы как конкретные шаги реализации программы. Это дело таланта и творчества его последователей. «Несвоевременные последователи сделали из его программы творчества теорию исследования, а это вещи принципиально противоположные: смысл творчества в том, чтобы преобразовать объект, смысл исследования в том, чтобы оберечь его от искажений» [Гаспаров М. М. М. Бахтин в русской культуре XX века // Гаспаров М. Л. Избранные труды. В 3 т. – Т. 3. – М.: Наука, 1997.– 604 с., с. 496]. В этом плане теории второго типа не методологичны. Таким образом, не все теории способны работать как методы. В этом смысле подлежит уточнению формула «теория становится методом, если применяется к исследованию».

Использование неметодологичных теорий как методов порождает недоразумения. Примером является попытка А. Баркова использовать бахтинскую теорию мениппеи как метод. Выходит, что, например, «Мастер и Маргарита» М. Булгакова и «Евгений Онегин» А. Пушкина, нужно рассматривать как мениппеи. Интерпретация романов как гениальных мистификаций потребует радикального изменения всего пушкиноведения и булгаковедения [А. Барков // Прогулки с Евгением Онегиным. – Тернополь: Астон, 1998. – 350 с.; А. Барков // Романы «Евгений Онегин» и «Мастер и Маргарита»: традиция литературной мистификации. – Киев: Станица, 1996]. С. Епифанова предлагает представить как мениппею «Войну и мир» Л. Толстого по всем 14 пунктам бахтинской теории [Епифанова С. Война и мир как мениппея // http://www.lebed.com/2005/art4313.htm]. Термин «мениппея», введенный в литературоведческий обиход М.М.Бахтиным, означает особое жанровое образование серьезно-смехового типа, для которого характерны авторские мистификации, явные и скрытые нелепости в авторском тексте, сцены скандалов, эксцентричного поведения, неуместных речей, нарушения обычного хода событий, общепринятых норм поведения и пр. Мениппеи характеризуются исключительной свободой сюжетного и философского вымысла, сочетанием свободной фантастики, символики и иногда мистико-религиозного элемента с грубым натурализмом, изображением необычных, ненормальных морально-психических состояний человека [Бахтин М. Проблемы поэтики Достоевского.— М.: Советская Россия,1979. – 320 с., с. 135]. Многие из названных признаков и характеристик в избытке можно обнаружить в вышеназванных произведениях, как и в большинстве, если не во всех, произведениях мировой литературы. Однако из того, что эти признаки характерны для мениппеи, вовсе не следует, что все произведения, в той или иной мере содержащие их, становятся мениппеями. Бахтин, во всяком случае, такого вывода не делал.

Быть теоретиком в области литературы и не быть литератором, то есть творцом, сочинителем в хорошем смысле слова, по-видимому, весьма затруднительно. Возможно, поэтому литературоведы не часто ограничиваются только исследовательскими методами. Вероятно, в этом одна из особенностей бахтинского феномена. Его философско-методологические работы – область как исследовательская, так и творческая. Провести там разделительную линию весьма сложно. Такую попытку предпринимает М Гаспаров, указывая, что не следует смешивать Бахтина-философа и Бахтина-филолога. Бахтин как философ принадлежит к творческой сфере, где создаются новые картины мира или усложняются прежние, вносятся новые ценности, что и сделал Бахтин в работах о Достоевском и Рабле. По тематике это филологические работы, а по сути – философские, творческие. Его следует считать философом, творцом, а не филологом, исследователем. «Философия — область творческая, как и литература. А филология — область исследовательская. Бахтина нужно высоко превознести как творца — но не нужно приписывать ему достижений исследователя» [Гаспаров М. История литературы как творчество и исследование: случай Бахтина // Русская литература XX—XXI веков: проблемы теории и методологии изучения. Материалы Междунар. науч. конф. Москва, 10—11 ноября 2004 года. – М.: МГУ, 2004.– С. 8-10., с.8]. И далее: «Так Бахтин, сочинитель небывалой литературы, вступал в конфликт с Бахтиным, пытающимся исследовать реальную литературу; этот конфликт в его творчестве так и остался не разрешенным, а лишь затушеванным»[Гаспаров М. История литературы как творчество и исследование: случай Бахтина // Русская литература XX—XXI веков: проблемы теории и методологии изучения. Материалы Междунар. науч. конф. Москва, 10—11 ноября 2004 года. – М.: МГУ, 2004.– С. 8-10., с.10].

Однако важно отметить, что творчество Бахтина произвело на свет весьма интересную теорию литературного и гуманитарного исследования, которую мы относим ко второй группе гуманитарных теорий, не задающих четких методов исследования, но обеспечивающих новый взгляд на предмет, а то и обновление последнего. Гаспаров называет бахтинскую теорию философской, но в гуманитаристике философские идеи неустранимы. Особенно это касается теорий второго типа, которые обычно довольно ярки, привлекательны и популярны. Их эффективность доказали также и последователи Бахтина, в том числе относительно продуктивности бахтинских идей, например, термина «мениппея» [Махлин В.Л. Мениппея // Литературная энциклопедия терминов и понятий / под ред. А. Н. Николюкина. – М.: ИНИОН РАН, Интелвак, 2003.– 940 с., с. 525-529].

Как отмечалось, теории второго типа не методологичны и использование их в качестве метода может привести к недоразумениям, что и случилось с А. Барковым. В основе барковской мениппеевой революции относительно булгаковского романа «Мастер и Маргарита» – представление исследуемого произведения как мениппеи, расшифровка якобы мистификационного замысла автора, переистолкование временных параметров литературной жизни тридцатых годов прошлого века, особенно даты смерти М. Горького. «Год, месяц и день смерти Мастера Булгаков не только наметил с помощью всевозможных подсказок – скрытых временных меток, вплоть до дат полнолуния и солнечного затмения, но и задублировал эту информацию так, что ошибиться невозможно: это 19 июня 1936 года, день смерти Горького. Одного этого было бы достаточно, чтобы не ошибиться в прототипе» [Барков А.Н., Козаровецкий В.А. Метла Маргариты // http://intervjuer.narod.ru/06.htm].

Отсюда, в частности следовало, что прообразом Мастера был именно М. Горький. «А это и доказывать не надо: горьковскими «адресами» роман перенасыщен. Просто нас сегодня Горький не интересует, он на наших глазах уходит в небытие, в забвение, а в тридцатые годы все булгаковские аллюзии в его адрес были прозрачными. В романе – множество «горьковских» меток, от марки каприйского вина и ассоциаций с переназванием Тверской и с названием романа «Мать» до общеизвестных «неожиданных слез» Горького» [Барков А.Н., Козаровецкий В.А. Метла Маргариты // http://intervjuer.narod.ru/06.htm]. Барков так увлекся, что даже без тени улыбки усматривает скрытый зашифрованный смысл в упомянутом Булгаковым популярном в Древнем Риме цекубском вине. «Превосходная лоза, прокуратор, но это — не «Фалерно»? — «Цекуба», тридцатилетнее, — любезно отозвался прокуратор» [Булгаков М.А. Пьесы. Романы.– М.: Правда, 1991.– 768 с., с.670]. Барков решил, что Булгаков назвал вино в честь... ЦЕКУБУ. Так называлась Центральная комиссия по улучшению быта ученых, созданная в Москве в 20-е годы. Булгаков, видимо, дает будущим комментаторам возможность увидеть цепочку: ЦЕКУБУ– римское (итальянское) вино – Горький жил в Италии. Якобы еще одна Горьковская метка в романе.

Барков усмотрел также не просто новое прочтение «Евгения Онегина» А. Пушкина, а его полное переосмысление. Если официально считается, что действие романа происходит в 1819-1825 годах, то Барков переносит его более чем на десять лет назад [Барков А.Н., Козаровецкий В.А. Пупок чернеет сквозь рубашку // http://intervjuer.narod.ru/04.htm]. Основой стали эпизоды романа, подобные тому, который описан в третьей строфе второй главы, где Онегин, вступая в наследство, находит в дядином шкафу среди прочего:

«И календарь осьмого года.

Старик имея много дел,

В иные книги не глядел» [Пушкин А.С. Евгений Онегин. – Соч. В 3-х т. Т.2. – М.: Худож. лит., 1986. – 527 с., с.209].

На этом основании делается вывод, что приезд Онегина в дядину деревню происходит именно в 1808 году, что требует пересмотра всех дат, так или иначе связанных с романом. Барков не увидел пушкинской иронии по поводу этой даты, что в свою очередь потребовало буквального понимания пушкинского иронического замечания о том, что дядюшка Евгения имел много дел. Баркову приходится доказывать, что у помещика много важнейших дел, в которых ему помогает календарь, который старым, следовательно, не может быть. Тезис «осьмого» года заставляет его не видеть очевидной иронии. Между тем, Пушкин перечисляет дядины дела:

«…деревенский старожил

Лет сорок с ключницей бранился,

В окно смотрел и мух давил» [Пушкин А.С. Евгений Онегин. – Соч. В 3-х т. Т.2. – М.: Худож. лит., 1986. – 527 с., с.209];

«Здесь под окном, надев очки,

Играть изволил в дурачки» [Пушкин А.С. Евгений Онегин. – Соч. В 3-х т. Т.2. – М.: Худож. лит., 1986. – 527 с., с.300].

Браниться с ключницей, смотреть в окно, давить мух, играть в дурачки – на такое количество дел сорока лет оказалось до обидного мало. Отсюда пересмотр Барковым всех общепризнанных «онегинских» дат, которых, впрочем, в тексте Пушкина нет. «Ну, одна-то дата есть точно – просто вы на нее не обратили внимания, так аккуратно, «мимоходом» поставлена она Пушкиным (я имею в виду «календарь осьмого года» в шкафу у дяди Онегина). Но судите сами. Могло ли иметь место путешествие Онегина с посещением Макарьевской ярмарки в 1821 году, как принято считать, если сама ярмарка сгорела в 1816-м и с 1817 года проводилась в Нижнем Новгороде? Могла ли Татьяна – первенец в русской семье – родиться, как утверждал В.Набоков, в 1803 году, минимум через семь лет после венчания родителей, которое состоялось не позднее 1796 года (на надгробной плите Дмитрия Ларина указан его бригадирский чин, в том году упраздненный)? Могла ли в 1820 году звучать на берегах Невы рожковая музыка, если единственный на всю Россию оркестр рожковых инструментов прекратил свое существование в 1812 году? Пушкин аккуратно «рассыпал» по всему роману детали, которые при внимательном чтении с определенной «точки» дают возможность восстановить биографию рассказчика с точностью до года. Например, из биографии Зарецкого, который попал в Париж не как победитель, а как «узник» – то есть, между 1805 (поражение при Аустерлице) и 1807 г. (Тильзитский мир), – из его биографии становится ясно, что он мог быть секундантом при дуэли с Ленским не ранее 1807-го и не позднее 1812 года» [Барков А.Н., Козаровецкий В.А. Пупок чернеет сквозь рубашку // http://intervjuer.narod.ru/04.htm]. Пространная цитата из Баркова является свидетельством того, как много «количеств и качеств», умножая сущности сверх необходимости, он вынужден не вполне обоснованно пересмотреть ради торжества «осьмого» года, в том числе множество дат, событий, имен, в частности имя нарратора, которым совершенно неожиданно оказывается не сам Пушкин, а П. А. Катенин, да и, собственно, жанр романа, который объявляется мениппеей.

При первом знакомстве даже не верится в серьезность таких исследований – возникает впечатление грандиозного розыгрыша. Дело здесь не в том, что вышеназванные авторы – Барков и Епифанова – любители, не профессионалы, а в недостаточной метологической подготовке, в непонимании сути методов и в неадеватном их применении. Тем более смешно «метод мениппеи» выглядит в работах, мениппеизирующих детские сказки про Буратино или Мойдодыра [Адуев В. Истинное содержание произведения К.Чуковского Мойдодыр // http://www.chukfamily.ru/Kornei/Biblio/Aduev.htm]. Так, в мениппеизации «Приключений Буратино» А.Толстого, Мальвина оказывается гражданской женой Горького М.Андреевой, Буратино – самим Горьким, кукольный театр – МХАТом, страна дураков – Советской Россией и т. д. [Маслак П. и О. Народный учитель страны Дураков // http://burik.com.ru/?p=298].

Нельзя сказать, что указанные два типа теорий мирно сосуществуют, хотя в той или иной мере проявляются в работах одних и тех же исследователей, которые не всегда осознают свою приверженность к тому или иному типу. Например, ни Якобсон, ни Лотман никогда не противопоставляли себя Бахтину и кое в чем к нему присоединялись [Автономова Н. С. Открытая структура: Якобсон—Бахтин— Лотман—Гаспаров. - М. : РОССПЭН, 2009. - 503 с. с.7], а Андрей Белый один из первых высказал мысль о том, что стиховедение может стать наукой, если будет опираться на строгое наблюдение и статистику, хотя и не разрабатывал эту идею. В то же время нельзя не заметить и своеобразной экспансии этих групп по отношению друг к другу. Например, постмодерн был наступлением на литературоведческую науку. Но в более общем плане скорее преобладает тенденция к рационализации, онаучиванию литературоведения и всей гуманитаристики, тенденция к применению точных, количественных методов. Впрочем, по-видимому, есть пределы подобной тенденции, что обуславливает процесс постоянного воспроизводства теорий второго типа. Пределы связаны, как минимум, с особенностями восприятия художественного произведения, в отличие от восприятия естественнонаучного объекта. В первом случае рациональное накладывается на эмоциональное и связано с так называемыми высшими чувствами. Любой текст воспринимается не только как объект научного исследования, но и эстетически переживается. «Литературоведу – как ученому – остается... анализировать внешнюю данность художественного текста как систему, направляя по этому пути свое познание на произведение как целостность, открывающуюся ему в своей полноте и неизбыточности лишь в его эстетическом переживании" [Тюпа В.И. Художественность литературного произведения: Вопросы типологии.– Красноярск: КрГУ, 1987. – 224 c., с. 26].

Второй тип теорий нередко довольно тесно связан с литературной и театральной критикой как вненаучной составляющей литературоведения, например в попытках увидеть феминистский или подсознательный фон в литературном произведении. Это дает критикам большой простор для интерпретаций, которые практически ничем не ограничены. Впрочем, иные критики не утруждают себя вопросом теоретической нагруженности их интерпретаций. Первая же группа больше связана с другой составляющей литературоведения – комментарием, где простор фантазии комментатора существенно ограничен. Комментатор должен быть «прозрачным» и опираться на факты – он не может произвольно толковать культурный или социальный контекст произведения. Подмена одного другим может выглядеть оригинально, но реально ничего кроме путаницы она не принесет.

Таким образом, можно отметить, что теория литературы (поэтика) включает два вида теорий. Первые – квантитативные, методологичные – формулируют общие законы повествования, композиции, системы персонажей, организации языка, ориентируются на точное знание, строгий метод исследования, проверяемость гипотез, дисциплинарные рамки, четко очерченный объект, оперируют понятием структуры и опираются на такой эмпирический материал, который можно посчитать и наблюдать достаточно точно. Вторые – квалитативные – включают совокупность некоторых философских, культурологических и др. идей, являются преимущественно интерпретативными, не дают строгого метода исследования, они не верифицируемы, но обеспечивают новизну дискурса, новые программы исследований, дают возможность ставить новые проблемы.