6.3. Рациональность и творчество.

Творчество и рациональность – два важнейших компонента человеческой духовной и практической деятельности. Они всегда сопутствовали человеку, взаимодействуя между собой, противореча и дополняя друг друга, но в любом случае олицетворяя те сущностные черты человеческого духа, которыми человечество почти всегда гордилось. Особенно тесно их связь выявилась в начале становления современной научно-технической цивилизации, ознаменовавшем особое активно-преобразовательное, творческое отношение человека к миру, сопутствующим фактором которого стала научная рациональность, до сих пор остающаяся в центре философского анализа.

С тех пор как творчество признано прерогативой свободной индивидуальности, оно предполагает прежде всего реализацию художественных, научных, изобретательских и иных потенций человека. Это влечет создание новых, не данных природой объектов, то есть сотворение, собственно творчество. Однако оно не является актом произвола, хотя включает импульсивные, интуитивные, бессознательные и иррациональные моменты, не всегда совпадающими с рассудочно-рациональной последовательностью, логичностью и другими требованиями разума. Всякое творчество осуществляется в рамках определенной системы ценностей, детерминирующей модель поведения субъекта творчества в определенный исторический период. С одной стороны, система ценностей включает в себя неявные, неотрефлексированные и даже иррациональные установки, которые до некоторой степени проясняются лишь последующими поколениями исследователей. С другой стороны, в данную систему ценностей входят четко осознанные идеалы, как доведенные до предела ценностные ориентиры, и нормы, ставшие таковыми, когда ценностные требования приобрели достаточно устойчивый характер, получив рациональное выражение.

Тот факт, что о техническом творчестве древнегреческих механиков известно гораздо меньше, чем о творчестве философов и ученых, объясняется именно ценностными установками античности, некоторые из которых выявила философия: технические изобретения как относящиеся к преходящему чувственному миру менее значимы, чем знание сущего, причисляемое к вечному идеальному миру подлинного бытия. Недоверие к человеческому творчеству в эпоху средневековья объяснялось тем, что в рамках христианской системы ценностей творчество приписывалось Богу, а подражание ему могло быть расценено как дьявольское передразнивание со всеми вытекающими отсюда последствиями. Этим, в частности, объясняется длительный период недоверия к новшествам в массовом сознании, нравственное осуждение творчества, осуществляемое человеком, если не считать творчеством создание самой христианской системы ценностей, что, естественно, не являлось предметом анализа.

Лишь в период Возрождения, когда человек стал считать творцом самого себя, потеснив Бога в своей ценностной картине мира и растворив его в природе, человеческое творчество поднимается на небывалую высоту и получает рациональное обоснование. Позднее творчество начинает давать существенные практические результаты и распространяется на все виды деятельности от искусства до техники, когда техник (искусник) становится инженером (творцом), и от политики до науки, когда все виды творчества онаучиваются, а лидером становится научно-техническое творчество с потребительским отношением к природе, обществу и человеку. Поэтому научное творчество само становится ценностным ориентиром, задает эстетические и нравственные нормы, фетишизируется, и из средства достижения цели превращается в цель. В силу этого техническое и научно-техническое творчество долгое время было практически вне нравственной критики, подчиняясь собственным ценностным критериям, среди которых доминировали экономичность, устойчивость, производительность, а порой сюда подключались политические, бюрократические, корпоративные амбициозные мотивы, стиравшие грань между творчеством и произволом. Творческое отношение к делу и вообще к жизни до сих пор считается едва ли не важнейшей характеристикой специалиста и личности, но мало кто задумывается о недостатках и опасности безудержного творчества и необходимости осознания его пределов.

С возникновением научного осмысления мира рациональность выступила не только как ценность науки, но и как культурная ценность, определившая многие нормы человеческого мышления и поведения. Рациональность оказалась и одним из главных ценностных ориентиров творческой деятельности человека, особенно в науке. Однако, XX-й век заставил людей опасаться и порой стыдиться ряда проявлений творчества и рационализма, поставив вопрос о границах творчества и рациональности и обнажив проблему их соотношения.

Проблема рациональности, не уходя с философского горизонта, обычно актуализировалась в кризисные и переломные исторические моменты. Не случайно интерес к разуму и социальному творчеству обостряется у французских просветителей – идеологов буржуазной революции, у российских революционеров-демократов и марксистов, готовивших революцию в России, а также в современных условиях в связи с необходимостью решения глобальных проблем как способа преодоления кризиса цивилизации и сохранения человечества.

Как уже указывалось, среди исследователей нет полного единства относительно определения рациональности [Автономова Н.С. Рассудок. Разум. Рациональность. – М.: Наука, 1988. –287с.; Йолон П.Ф., Крымский С.Б., Парахонский Б.В. Рациональность в науке и культуре. – К.: Наукова думка, 1989. –288с.; Касавин И.Т., Сокулер З.А. Рациональность в познании и практике. – М.: Наука, 1989. –192с.], ее трактовок и оценок [Фейерабенд П. Избранные труды по методологии науки. –М.: Прогресс, 1986. –542с., с.450]. Под рациональностью часто понимаются определенные принципы, формы и способы мышления, поскольку в истории мысли преобладало гносеологическое направление исследования разума. В силу того, что рациональное начало в человеческом сознании обладает рядом возможностей, фиксация некоторых из них позволила выделить две формы рационального мышления: рассудок и разум. Они различаются уже Н.Кузанским, но разрабатываются Кантом и Гегелем.

У Канта рассудок означает способность мыслить путем образования понятий или суждений по определенным правилам и находить их в явлениях [Кант И. Критика чистого разума. -Мн.: Литература, 1998. –960 с., с. 162, 657, 860]. Гегель указывал на систематизирующую, упорядочивающую функцию рассудка, который характеризуется определенностью, четкостью, последовательностью рассуждения [Гегель Г.В.Ф. Энциклопедия философских наук. М.: Мысль, 1974. Т.1.-452 с., с. 132]. Разум, по Канту, в отличие от рассудка, создает принципы и объединяет многообразное в объекте посредством идей [Кант И. Критика чистого разума. – Мн.: Литература, 1998. –960 с., с. 909, 657-658]. Гегель понимал разум как способность выходить за рамки наличных «определений мысли», перестраивать саму систему исходных установок познавательного отношения к миру, развивать и совершенствовать их систему, тогда как рассудок – это мышление, действующее всегда в заданной системе исходных координат. Разум, по Гегелю, – это высшая форма рациональности, связанная с возможностью постоянного творческого пересмотра исходных установок. Принципиально важным является здесь указание на возможность творческого развития исходных установок. Существенно, что деятельность разума осуществляется в неразрывной связи с работой нравственного и эстетического сознания также являющимися носителями творчества. Подчеркивая творческую функцию разума, классики не делали этого относительно рассудка, но в то же время не отрицали его творческой природы, просто рамки этого творчества были четко ограничены.

В большом спектре современных значений понятия рациональности можно обнаружить инвариант, включающий: правила осмысления объектов, принципы их объяснения, истолкования, систематизации, способы доказуемости, выводимости, организации знания, принципы и нормы построения теорий и т.п. Сложились даже, хотя это и звучит парадоксально, типичные образцы научного творчества, например, способы построения теорий, хотя результат творчества должен быть уникальным. А попытки построить теорию творчества, в частности, теорию решения изобретательских задач, в основе которой лежит алгоритм решения таких задач [Альтшуллер Г.С. Творчество как точная наука: Теория решения изобретательских задач. -М.: Советское радио, 1979. –184 с.], казалось бы не только лишают творчество ореола непостижимой для разума таинственности, но и превращают его в рассудочно-рациональную деятельность. То же самое можно услышать и о процедуре современного технического творчества в силу его большой технологичности.

Нетрудно увидеть здесь близость с кантовско-гегелевским пониманием рассудочной формы мышления. В сознании ряда исследователей это породило представление об ограниченности творческих потенций или даже их отсутствии в рациональном способе отношения к миру, что в свою очередь дало повод противопоставлять рационализм и творчество. Например, Н. Бердяев увидел в кантовской рациональности серьезный симптом болезни творчества, ее трагедию [Бердяев Н. А. Философия свободы. Смысл творчества. – М.: Правда, 1989, 608с., с. 341-342]. Отвлекаясь от понимания творчества Бердяевым, отметим, что если рациональность и имеет тенденцию к ограничению творчества и «догматизации», то лишь в эпоху «нормальной» науки, выражаясь терминами Т.Куна, когда сложившиеся идеалы и нормы науки не подвергаются сомнениям и критике со стороны научного сообщества, и авторитет корифеев может мешать свободе научного поиска. Однако, преувеличивать потери такого ограничения творчества не следует. Любая организация науки, научного и вообще профессионального мышления, которую, кстати, можно и нужно совершенствовать, будет иметь издержки, но это лучше, чем хаос. Только усвоение техники профессионального мышления способно создать базу для подлинного творчества.

В истории философской мысли кроме гносеологического исследования разума существовало и социально-практическое направление, рассматривавшее роль разума в человеческой истории. В этом плане под рациональностью можно понимать также и принципы разумной человеческой деятельности, понимания мира, отношения к природе, обществу и самому человеку.

Уже раннебуржуазные философы наряду с исследованием гносеологических аспектов разума анализировали его социально-практические функции. Это было своеобразным способом критики феодальных порядков и оправданием новых общественных отношений. Поэтому разум был представлен как активная творческая сила, не только освобождающая человечество от заблуждений, но и способствующая переустройству действительности. Разуму приписывалась роль верховного критика всего существующего, который обладает абсолютным критерием для оценки прошлого, настоящего и будущего. Так, из идей разума исходили просветители, объявившие феодальный строй и его духовные ценности неразумными, как, впрочем, и всю предшествующую историю. Источник неразумности просветители видели в неразумной социальной среде, прежде всего деспотической власти и церкви. Отсюда следовал вывод: для реализации разумности необходимы социальные изменения, которые должен осуществлять носитель разума – правитель, издающий мудрые законы [Гельвеций К. О человеке // Соч. в 2-х т. Т.2. М.: Мысль, 1974.– 687с., с.550]. В концепции разумного эгоизма Н. Чернышевского функции разума состоят в осознании и принятии определенного идеала народного счастья и его осуществлении через активное участие в борьбе за изменение общественного строя [Чернышевский Н.Г. Что делать? // Собр.соч в 5-ти т. Т.1.– М.: Правда, 1974. – 464 с.].

Кант увидел социально-практическую функцию разума в формулировке общезначимого нравственного идеала и постановке конечных ориентирующих целей, тем самым неявно отдав преимущество социально-творческой функции разума перед гносеологической: в приоритете практического разума над теоретическим выражена определяющая роль человеческого творчества по созданию нравственных ценностей. Гегель явно, осознанно ставит человеческое творчество выше природного, отмечая, что изобретенное человеком орудие как продукт духа «должно быть поставлено выше, чем предмет природы» [Гегель Г.В.Ф. Философия истории. // Соч. в 14-ти т. Т.VIII.- М.; Л.: Соцэгиз, 1935. – 436с., с.226-227].

Марксизм объявил носителем разума пролетариат [Маркс К. К критике гегелевской философии права. Введение. // Маркс К., Энгельс Ф. Соч.Т.1, – 414-429 с., с.425], который воплощает социальный разум путем революционного творчества.

Таким образом, в социально-практических функциях разума рациональность и творчество связаны воедино. Более того, марксистский подход получил практическое воплощение в социалистических революциях и коммунистическом строительстве, что на практике оказалось сопряженным с огромными жертвами, насилием, тоталитаризмом, нарушением прав человека и прочими проявлениями антигуманности. Осознание опасности беспредельного социального творчества ставит вопрос и о пределах социально-практических функций разума.

Между тем, развитие философских исследований разума, выявило не только различные аспекты соотношения творчества и рациональности, но и различную роль творчества в разных типах рациональности, например, в философской и научной.

Вплоть до Нового времени занятия наукой не отличались от философских поисков, которые, в свою очередь, считались разновидностью искусства, поэтому характер творчества в этих сферах мало чем разнился. Но различение действующих и целевых причин в Новое время четко разделило философию и науку. Хотя действующие и целевые причины были знакомы еще Аристотелю и другим античным и средневековым авторам, им не придавалось такого мировоззренческого значения. Однако в Новое время именно это разделило рациональность на два типа: научную, занятую поисками действующих причин, и философскую, метафизическую, занявшуюся целевыми. Сузив понимание рациональности, наука стремилась расширить сферу его применения, распространив научный подход не только на природу, но и на общество, культуру, человека, требуя преобразовать и соответствующие системы знания, и способы творческого поиска. Хотя философская рациональность успешно конкурировала с научной и по мнению классиков, в частности, Гегеля и Шеллинга, характером своего творчества приближалась к образцу, т.е. к искусству, это продолжалось лишь до XIX века. Позитивизм и неопозитивизм, как, впрочем, и явные успехи самой науки, явили миру «безгрешный» и самодостаточный образа науки и обусловили тождество науки и рациональности. Но развитие альтернативных философских концепций, а затем и становление исторических моделей науки в рамках так называемого постпозитивизма привели к конечном счете к проблеме иных типов рациональности и их соотношения с творчеством.

Граница научной рациональности в одних случаях определялась способностью субъекта применять некоторые всеобщие идеалы и принципы разума, в частности, находить причины, законы и т.п., а в других – объектом, детерминирующим соответствующие методы исследования. Тем самым на творчество накладывались «рациональные оковы», но его значение повышалось с ростом авторитета науки. В то же время акцент на различение методов исследования стимулировал противопоставление гуманитарных и естественных наук, якобы изучавших принципиально различные объекты противоположными методами: объяснением и пониманием, что оправдывало поиск новых типов рациональности с характерными особенностями творчества.

К концу XX века видов рациональности оказалось выделено значительно больше, например, за счет обнаружения ее в обыденном сознании или мифе. В донаучном освоении мира скрещивались инстинктивное, подсознательное, эмоциональное, рациональное. Частично это обнаруживалось в языке, схемы, смыслы и образы которого обеспечивали описание, объяснение, предсказание, которые потом стали едва ли не абсолютной прерогативой науки. Современные исследования процедур и функций науки, например объяснения, редко заглядывают в предысторию, поэтому возникает впечатление, будто процедура объяснения возникла вместе с наукой.

Между тем, объяснение как процедура мышления существует и существовала за рамками науки как в современную эпоху, например, повседневное, бытовое объяснение, так и в донаучный период. Разные типы культур, задавая через системы ценностей соответствующие образцы рациональности, обеспечивали удовлетворительные объяснения. Мифологическое творчество, которое соединило эмоциональное и рациональное, естественное и сверхъестественное, субъективное и объективное, дала и первый образец рациональности, хотя и не сознавала этого. Мифологических богов как величественный результат человеческого творчества можно рассматривать и как первую попытку рационализации сил, переживаний, состояний человека: страха – Фобос, ума – Афина, воинственности – Арес, неотвратимости – Фемида, Эринии. Сами мифы можно рассматривать не только как результат литературного творчества, но и как рационализацию средств передачи профессиональных привычек, и вообще социально значимых действий. Хотя логика мифа не выполняет закона противоречия, игнорирует идею причинности и т.п., тем не менее, эффект объясненности и понимания достигается путем пересказа мифа или указанием на соответствующие символы. Наступление тьмы, например, объясняется ссылкой на Гелиоса, который пошел спать, или на Зевса, который прикрыл плащом Землю. В формальном смысле или в смысле адекватности соответствующим культурным формам, прежде всего ценностным установкам, эти объяснения не хуже, чем современная ссылка на обращение Земли вокруг Солнца.

Кроме того, была осознанна историчность самой рациональности, в том числе научной. Только в новоевропейской науке различают классическую, неклассическую, постнеклассическую рациональность [Степин В.С. Научное познание и ценности техногенной цивилизации // Вопросы философии, 1989, № 10, с. 3-18., с.18], а если науку выводят из культурно-цивилизационного контекста, то и больше. Методологические исследования научно-теоретического мышления позволяют, например, различать рациональность способов описания и рациональность теоретической системы в ситуации выбора теории. Причем во втором случае для оправдания теории используется понятие ценности не обязательно в гносеологическом смысле, а сам выбор между конкурирующими научными теориями порой является внерациональным [Ратников В.С. Физико-теоретическое моделирование: основания, развитие, рациональность. К.: Наукова думка, 1995. – 292с., с. 243-244]. Серьезной проблемой оказывается методологическое описание субъективности и, в частности, творческого «всплеска» ученого-теоретика. Дробление рациональности на множество типов, видов и трактовок, с одной стороны, дает возможность прояснить ряд проблем, с другой – грозит обернуться абсолютным субъективизмом и релятивизмом. Современная герменевтика, обосновывающая свой тип рациональности, много сделала для выявления ограниченности рациональности научной, а ее проникновение в методологию науки и обострило проблему рациональности, и в то же время дало надежду на ее решение. Концептуальный аппарат герменевтики позволяет выйти в широкий культурный и психологический контекст научного познания, пролить дополнительный свет на научное творчество, надеяться на установление диалоговых отношений не только между культурами, но и с природой, что дает основание многим авторам почти короновать герменевтику как современную царицу наук.

Между тем, XX век – век научно-технического и технологического прогресса – превознес научное и научно-техническое творчество, придав ему статус мировоззренческой ценности. Оно начало свое безграничное воплощение, распространяясь на все сферы деятельности, во многом предопределив сам характер человеческой цивилизации.

Творчество как ценностная установка предполагало овладение объектом творчества как минимум в трех аспектах.

Во-первых, творчество означало овладение природными предметами и процессами, а в идеале – вообще всей природой с целью ее приспособления к развивающимся потребностям человека. Природа в этом плане рассматривается как неорганизованная, расточительная, стихийная, требующая улучшения, исправления, рационализации. Начиная с XVII века, быстрое развитие техники и ее воздействие на природу закладывало в тело культуры механицизм и технократизм как мировоззрение и деятельность.

Впрочем, идея господства над природой коренилась еще в системе ценностей христианства, но ее преобразователем и даже насильником человек становится с XVIII века, когда утверждается мысль, что предназначение человека есть творчество, его задача - изменить, преобразовать мир.

Во-вторых, творчество предполагало овладение общественным организмом с целью его переустройства ради справедливости, счастья, развития человека. Общество рассматривалось как стихийно развивающееся, порождающее зло, антагонизмы, отчуждение и т.п. Поэтому оно, как и природа, требовали рационального осмысления и преобразования эволюционным или революционным путем на рациональных основаниях. Эти рациональные основания широко представлены в различных социально-политических доктринах, например, утопических, просветительских, анархистских, марксистских, неомарксистских и других. Контроль над общественным организмом ради творческого и рационального его переустройства имел в качестве одного из закономерных, хотя и неожиданных следствий тоталитаризм. Тоталитаризм во всех его разновидностях принес неисчислимые беды народам, однако, вряд ли его следует считать случайным или иррациональным отклонением от магистрального исторического пути.

В третьих, творчество предполагало овладение самим человеком, прежде всего его мышлением, чтобы сделать его правильным, организованным. Так в новое время утверждается рационализм как философское и культурное течение, в русле которого развивается идея метода. Подчинение мышления правильному методу не противоречило идее творчества и рассматривалось как первоочередная задача. В результате оказалось, в частности, что технократизм и тоталитаризм дополнились «единственно правильным» методом познания и преобразования мира. С его позиций другие методы отвергались и преследовались как ложные или вредные, в результате чего и творчество, и рационализм были загнаны в столь узкие рамки, что превратились в свою противоположность. Хотя последнее следствие реализовалось не повсеместно, говорить о его случайном характере неправомерно.

В общем плане творчество и рационализм оказались неотделимы от идеи деятельности, прогресса, фундаментального значения техники, приоритета науки. Деятельность, активность порой оборачивались насилием, но отвергала пассивность и созерцательность, которые приобретали негативную ценностную окраску. Культ историзма, развития, прогресса, иногда прогресса любой ценой, отвергал завершенность, стабильность. Идея фундаментального значения техники и вообще производства по отношению к сфере духа породила феномен бездуховности. Приоритет науки и научной рациональности отвергает иные формы осмысления мира как недостаточные или неверные. Следует оговориться, что вряд ли в этом виновата сама наука и ее рациональность, скорее – образ научной рациональности, неадекватный ее подлинной сути, воздвигнутый в ранг мировоззренческой ценности. Поэтому многие авторы подчеркивают значение гуманных исходных ценностей как преграду абсолютизации рационализма [Рациональность как предмет философского исследования. – М.: Наука, 1995. –225с., с.13-14] и предотвращения «ценностно опасной новизны» творчества, чреватой катастрофами [Коваленко В.А. Организация творческого мышления // Вопросы философии, 2002, №8, с. 78-87., с. 86].

Таким образом, идеи творчества и рационализма выявляют не только положительную, но и отрицательную ценностную окраску. Неправомерно списывать насилие, бездуховность, тоталитаризм, технократизм только на особые случайные обстоятельства, социально-политические условия, некомпетентность и другие проявления «неразумности». Они имеют более глубокую основу, а главное – в современных условиях требуют нового осмысления. Кроме того, если творчество как сочетание рациональных и нерациональных компонентов присутствует в рациональной деятельности, то сколько же неявного иррационализма содержится в рациональности?

Выводы.

Классическая научная рациональность включает жесткие требования к мышлению, научной деятельности и представлению их результатов. Они сформировались как реакция на успехи естественных наук. Применение их в гуманитаристике порой дает хорошие результаты, которые осмысливаются в духе единой научной рациональности и отсутствия особой гуманитарной рациональности. Однако, результаты, полученные без соблюдения жестких требований классической рациональности, осмысливаются как свидетельство особых стандартов рациональности гуманитарных наук.

В свете двойственности и взаимодолнительности теорий, парадигм, картин мира в гуманитарных науках требуются представления о различных моделях, в том числе нежесткой «гибкой» рациональности, которые связываются с учетом социокультурного и индивидуального контекстов научного исследования и его целей, состава научного сообщества и его конвенций и ценностей, выбора пути исследования и оценки результатов, что приобретает как рациональную, так и внерациональную форму.

В соответствии с двойственностью гуманитарных наук, необходимо различать объектную и субъектную рациональность. Объектная рациональность – своеобразная установка сознания на устранение влияния субъекта, на представление рассматриваемого объекта таким, каким он есть «на самом деле», она подразумевает жесткие критерии классической науки. В объектной рациональности практически не выявляется специфика гуманитарного знания, отчего уместны тезисы о единой рациональности и единых критериях научности, которым подчиняется гуманитарное знание.

Субъектная рациональность – установка сознания на включение субъекта в рассматриваемое явление, она подразумевает нежесткие критерии науки и превалирует в художественном, религиозном, моральном и других подобных отношениях к миру. Констатация феноменов субъектной рациональности служит поводом для отрицания единой рациональности, для противопоставления гуманитарной сферы духа естественнонаучной, для поиска особых, специфических методов и средств гуманитаристики. Субъектная рациональность предполагает фиксацию нетипичного, учет личностного и субъективного, ценностные представления, индивидуальные мнения и впечатления, социально-политическую, нравственно-эстетическую заинтересованность субъекта.

Понятия объектной и субъектной рациональности позволяет расширить сферу рациональных оснований гуманитарного знания, соотнести специфику гуманитарного познания с субъектной рациональностью, обнаружить способность гуманитаристики создавать, с одной стороны, строго научное знание по типу естественнонаучного на основе объектной рациональности, с другой – менее строгое знание на основе субъектной рациональности.

Рассмотрение многообразных проявлений рациональности в контексте творчества позволяет зафиксировать их противоречивое единство, особенно в современной цивилизации, где активно-преобразовательное, творческое отношение человека к миру, основывается на научной рациональности. Однако творчество и рациональность выявляют не только положительную, но и отрицательную ценностную окраску. Неправомерно списывать насилие, бездуховность, тоталитаризм, технократизм только на особые случайные обстоятельства, социально-политические условия, некомпетентность и другие проявления «неразумности». Они имеют более глубокую основу, в том числе и рациональную, а главное – в современных условиях требуют нового осмысления.