1.4. Текстуальные и нетекстальные объекты.

Особенности изучения текстуальных и нетекстальных объектов. Если гуманитарное познание и его результат – гуманитарное знание имеют дело с продуктами человеческого духа, то данное предметное основание можно разделить на две группы: текстуальные и нетекстуальные объекты.

Еще Дильтей обратил внимание на некоторые особенности гуманитарного познания, дающие основания для различения текстуальных и нетекстуальных объектов гуманитарного знания. Он отмечает, что гуманитарные науки изучают, с одной стороны, исторические тексты, а с другой – живое предание. Материалом наук о духе является «исторически-социальная действительность, насколько она сохранилась в сознании человечества в виде исторических сведений и стала доступной для науки в форме общественных знаний, выходящих за пределы сиюминутной ситуации. Кроме того, сегодняшнее общество живет, так сказать, на наслоениях и обломках прошлого; отложениях прошлой работы культуры в языке и в народных предрассудках, а также в материальных изменениях, не поддающихся письменному учету, - все это составляет живое предание, которое неоценимым образом подкрепляет собой письменную традицию» [Дильтей В. Введение в науки о духе. // Зарубежная эстетика и теория литературы Х1Х-ХХ в.в. – М.: Изд. МГУ, 1987. – С. 127].

К нетекстуальным объектам могут быть отнесены не только материальные, вещественные, продукты культуры, но и многообразные культурные отношения и нормы, например, традиции – от бытовых до научных, или нравственные требования– от древнего табу до категорического императива и пр.

В ходе изучения объектов гуманитарного знания, особенно нетекстуальных, часто срабатывает своеобразный объективизм, когда знание считается вторичным относительно объекта, как в онтологическом, так и в гносеологическом смысле. Например, сначала якобы возникают нравственные нормы, а затем их обобщение и изучение в этике Обычные представления здравого смысла на сей счет четко зафиксировал известный лингвист Х. И. Ульдалль: «В нашей повседневной жизни мы привыкли рассматривать все явления с трех самостоятельных и разных точек зрения: "вещь" существует, у нее есть определенные качества, и она совершает определенные действия... Если бы стул не существовал, у него не могло бы быть качества прочности, а не будь у него этого качества, он не мог бы совершить действие, которое заключается в поддерживании сидящего на нем человека» [Ульдалль Х. И. Основы глоссематики // Новое в лингвистике. Вып. 1. – М.: ИЛ, 1960. – с. 400]. Такому мировосприятию можно приписать роль общего методологического принципа, особенно когда его явно или неявно применяют не только в повседневной жизни, но и в науке. Он позволяет рассматривать каждый предмет, каждую вещь или явление как нечто самостоятельное и самодостаточное, как нечто существующее само по себе в силу своей собственной внутренней природы. В таком случае мир распадается на множество вещей, каждая вещь предполагает множество элементов, каждый из таких элементов рассматривается также как вещь. Подобный подход в методологической литературе именуется элементаризмом или редукционизмом, когда знание целого сводится к знанию его частей. Он иногда именуется предметоцентризмом [Розов М.А. О соотношении естественнонаучного и гуманитарного познания (проблема методологического изоморфизма) // Науковедение. – 2000. – №4. – С. 141-166.– с. 145]. Этот подход действует не только в обыденном сознании, но и в ряде научных дисциплин, однако, в рамках гуманитарных наук он как методологический принцип далеко не всегда пригоден. О его применимости можно говорить лишь относительно небольшой группы объектов гуманитарного знания, ставшими объектами внешнего человеческого опыта, т.е., объектов, сопоставимых с объектами других наук. Относительно же многих нетекстуальных, а тем более текстуальных объектов можно согласиться с утверждениями о его неадекватности. Действительно, объекты изучения гуманитарных наук во многих случаях не предзаданы, а являются продуктами человеческого духа, к тому же нередко порождены соответствующими текстами, контекстами, интерпретациями и т.п.

Многие исследователи усматривают основную особенность гуманитарных дисциплин в их работе с текстом, который надо читать и понимать, иными словами, входить внутрь текста. По поводу данного своеобразия гуманитарного знания М.М. Бахтин писал: «Гуманитарные науки - науки о человеке в его специфике, а не о безгласной вещи и естественном явлении. Человек в его человеческой специфике всегда выражает себя (говорит), то есть создает текст (хотя бы и потенциальный). Там, где человек изучается вне текста и независимо от него, это уже не гуманитарные науки (анатомия и физиология человека и др.)» [Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества. М.: Искусство, 1979. – 482с. – С. 285]. Между прочим, именно данное обстоятельство позволяет относить гуманитарные науки к особой группе наук понимающих, противопоставляя их наукам объясняющим, к числу которых относятся все разделы естествознания.

С возникновением «наук о духе» именно текст как главная сфера воплощения человеческого духа стал основным объектом социокультурной реальности, который подлежал изучению. Поэтому гуманитарные науки можно назвать текстуальными. Хотя И.Гердер, которому обычно отдают первенство в выделении гуманитарных наук, акцентировал внимание на истории народов и культур как сфере воплощения человеческого духа, уже Шлейермахер, Дильтей и их последователи рассматривал текст как воплощение человеческого творческого духа. Поэтому центральной задачей герменевтики Шлейермахера стала идентификация исследователя текста с уникальным духом, запечатленным в тексте, и с историческим контекстом. Дильтей больше внимания уделял специфике метода наук о духе, но основополагающее значение текста им явно подразумевалось.

Текстом может быть названа «любая знаковая система, которая способна быть (или в действительности есть) носителем смысловой информации и имеет языковую природу. С этой точки зрения любой объект, являющийся творением человеческого духа и имеющий знаковую природу, может быть возможным или является действительным текстом» [Кузнецов В.Г. Герменевтика и гуманитарное познание. – М.: Изд-во Моск. ун-та, 1991. — 192 с. – Гл.3. Методологические проблемы гуманитарных наук. – с.127].

Проникнуть в мыслительный процесс иначе как через соответствующий текст невозможно. Правда, человеческие идеи, цели, замыслы воплощены не только в письменных источниках, т.е. текстах в буквальном смысле слова. Они существуют и в различных вещественных и невещественных формах, образующих материальную и нематериальную культуру и социо-культурные идеалы и нормы. Для описания, объяснения, понимания подобных нетекстуальных объектов созданы разнообразные способы и средства гуманитарных научных дисциплин: исторические, психологические, культурологические, социологические и т.д., не всегда предполагающие их обязательное текстуальное прочтение. В то же время понять такие объекты нередко можно также и «читая» их как тексты. Это касается и поведения человека. В этом плане тексты не без оснований считают универсальным результатом различных видов мыслительной и практической деятельности человека. Поэтому гуманитарное знание, особенно научное, относительно указанных текстов воплощается в образных и теоретических представлениях, которыми являются, например, специфические идеальные объекты, онтологические схемы, понятия. Они описывают, объясняют, осмысляют, интерпретируют подобные тексты. В свою очередь, важным условием этого является адекватное (порой и неадекватное) понимание таких текстов. Однако от исследователей порой ускользают два обстоятельства: 1) текст, имея собственную труктуру, правила и законы организации и вообще «собственную жизнь» может радикально изменить представленный в нем объект, так что изучается порой собственно текст, а не объект, следовательно, текстуальное прочтение не всегда эффективно; 2) гуманитарные объекты, особенно нетекстуальные, несут на себе отпечаток не только рациональной, осознанной, отрефлексированной деятельности, но и внерационального содержания «духа», рационализация которых представляет немалые трудности.

Особенности гуманитарного знания как знания о текстах. Вычленение текста как объекта гуманитарного знания предполагает ряд особенностей данного вида знания, отмечаемые рядом исследователей [http://www.philosophy.ru/iphras/library/filtech.html].

Во-первых, это такие области употребления знаний, которые позволяют понять иную культуру или другого человека, личность художника, ученого, политика и т.д., объяснить определенный культурный или духовный феномен, внести новый смысл в ту или иную область деятельности. Во всех этих и сходных с ними случаях гуманитарное знание ориентируется на соответствующие тексты и на особые порождающие данные тексты виды деятельности, которые называют гуманитарными: литературную критику, художественное творчество, образование, самообразование и т.д.

Во-вторых, это характеристика гуманитарных наук как рефлексивных, дающих знания о самих знаниях, воплощенных в текстах: мысли о мыслях, тексты о текстах, в то время как знания естественных наук рассматриваются как объективные, фиксирующие вечные законы природы. К этому важно добавить следующее. В естественных науках ученые довольно часто также занимаются рефлексивной деятельностью по поводу научного знания. Но, строго говоря, это несколько иная сфера деятельности, а именно – методологическая. Она, хотя часто и вплетается в ткань конкретной научной деятельности, в принципе относится к сфере философии и методологии науки, т.е. к гуманитарным дисциплинам. Следовательно, ученый-естественник в этом плане нередко вступает на путь гуманитарной работы. Такая деятельность породила немало философских и методологических текстов, написанных не только профессиональными философами, но и выдающимися учеными-негуманитариями: А. Эйнштейном, Н. Бором, Г. Гейзенбергом и др.

В-третьих, это отличение гуманитарных от негуманитарных видов знания, например, естественнонаучных, технических, которые направлены не на текст, а непосредственно на соответствующие объекты: природные, технические и т.д.

В-четвертых, это фиксация опосредующей роли текста, которая чаще всего имеет определяющее значение для понимания того, что находится за текстом.

В то же время, изучение гуманитарных объектов как текстов поставило ряд вопросов, среди котрых и такой: существуют ли иные каналы передачи смыслов, действующие помимо текстов или наряду с ними? Он может трансформироваться в вопрос о способах представления существования в культуре гуманитарных объектов и трансляции их смыслов.

Способы представления бытия объектов гуманитарного знания.

А) «волна», «куматоид», «социальная эстафета» как трансляторы образцов деятельности. Нетектстуальные объекты функционируют в обычном «физическом» мире, в котором физически присутствует человек, и существуют объекты естественных и технических наук. Опыт, в том числе знания (эксплицированные и личностные) относительно этих объектов транслируется как осознанно, так и не вполне осознанно, в частности, по образцам деятельности. Последнее описывается в литературе с помощью понятий «волны подражания», «куматоид», «социальная эстафета». «Социальный куматоид - это некоторая «программа», в рамках которой люди осуществляют свое поведение. Простейший и базовый способ существования таких «программ» - это социальная эстафета, т.е. воспроизведение тех или иных форм поведения по непосредственным «живым» образцам, воспроизведение их путем подражания. Ребенок, например, осваивая язык, не пользуется при этом ни словарями, ни грамматиками, как это может делать взрослый человек, но опирается исключительно на образцы конкретной речевой деятельности, которые ему постоянно демонстрируют все, кто его окружает» [Розов М.А. О соотношении естественнонаучного и гуманитарного познания // Науковедение. – 2000. - №4. – С. 141-166.– С.156]. «Письменный или устный текст, с помощью которого мы можем зафиксировать эту программу, сам в свою очередь предполагает наличие эстафет речевой деятельности» [там же, с.156].

Вышеуказанные понятия являются хорошими метафорами, способными прояснить способ существования многих объектов гуманитарного знания в физическом, культурном и социальном пространстве. Например, под социальной эстафетой понимается передача опыта от человека к человеку, от поколения к поколению путем воспроизведения непосредственных образцов поведения или деятельности, возможно даже минуя процессы осмысления, распредмечивания и пр. В таком случае многие нетекстуальные объекты гуманитарного происхождения можно представить как куматоиды (от лат – волна), когда образцы мышления, поведения и иной деятельности подхватываются новыми поколениями, распространяясь как волны [Розов М.А. Социум как волна (Основы концепции социальных эстафет) // Розов М.А. Феномен социальных эстафет. Сборник статей. Смоленск: Изд-во Смоленского у-та, 2004. С.5-35; Розов М.А. Проблема способа бытия семиотического объекта // Эпистемология и философия науки. Ежеквартальный журнал. 2006, т. VIII №2, с. 54-63]. В частности, образовательные, воспитательные, научные, религиозные традиции распространяются именно таким образом, захватывая все новые поколения, мало изменяя или вовсе не изменяя язык общения, разделяемые идеи, здания, где происходят соответствующие процессы.

Эти же понятия хорошо описывают и способ бытия объектов гуманитарного знания, имеющих как бы двойное измерение. Ведь тексты пребывают в обычном физическом пространстве и времени, но их смыслы, образы, описываемые события и другие конструкты содержания существуют в иных мирах – в мирах соответствующих текстов, причем, независимо от физического материала данных текстов. Относительная независимость духовных и социальных явлений от материала наталкивает на их сопоставление с волной. «Одиночная волна на поверхности водоема захватывает все новые и новые частицы воды, все время обновляясь, но оставаясь той же самой волной. Нечто аналогичное характеризует, например, и МГУ: здесь могут меняться здания, студенты, преподаватели, а университет остается университетом» [Розов М.А. О соотношении естественнонаучного и гуманитарного познания (проблема методологического изоморфизма) // Науковедение. – 2000. – №4. – с. 155]. Относительное безразличие к материалу характеризует и любой знак, например, любое слово языка. «Когда мы слышим на публичной лекции неоднократно повторяемое обращение … «господа!», мы ощущаем, что каждый раз это то же самое выражение. Между тем вариации в произнесении и интонации его в разных оборотах речи представляют весьма существенные различия, столь же существенные, как и те, которые в других случаях служат для различения отдельных слов...» [Соссюр Фердинанд де. Труды по языкознанию. М.: Прогресс, 1977. –699с. – С. 140].

Идея подражания и связанное с этим восприятие социальных явлений как волн восходит к французскому социологу Г. Тарду, который выделял в развитии культуры «изобретения» и «подражания», объясняя при этом изобретения взаимодействием «волн подражания». "В общественном отношении все оказывается изобретениями и подражаниями; подражания - это реки, вытекающие из тех гор, что представляют собой изобретения" [Тард Г. Законы подражания. - СПб.: Изд. Ф. Павленкова, 1892.– IV, 370 с. – С. 3]. Распространение новшеств путем подражания Г.Тард схематично рисует в виде концентрических кругов, расходящихся от центра. Круг подражания имеет тенденцию бесконечно расширяться, пока не наталкивается на встречную волну, исходящую от другого центра. Встречные потоки подражания вступают в единоборство, начинается "логическая дуэль" подражаний, следствием чего могут быть любые конфликты: от теоретического спора до войны [Тард Г. Законы подражания. – СПб.: Изд. Ф. Павленкова, 1892. – IV, 370 с. – С.200-250].

Понятия «куматоид» и «социальная эстафета» хорошо описывают функционирование гуманитарных объектов, в особенности, нетектуальных, а именно: традиций, моральных норм, религиозных образов, философских понятий и других социокультурных феноменов, носителем которых является индивид. Указанные феномены во многом предопределяют саму жизнь индивида и способ трансляции ее образцов. «Любой социальный куматоид - это некоторая «программа», в рамках которой люди осуществляют свое поведение. Простейший и базовый способ существования таких «программ» - это социальная эстафета, т.е. воспроизведение тех или иных форм поведения по непосредственным «живым» образцам, воспроизведение их путем подражания…Такая эстафета – это простейший, элементарный социальный куматоид» [Розов М.А. О соотношении естественнонаучного и гуманитарного познания (проблема методологического изоморфизма) // Науковедение. – 2000. – №4. – С. 141-166.– с. 156].

Несмотря на определенную эффективность вышеприведенных понятий остается открытым вопрос о механизме трансляции, о связи бытия и трансляции соответствующего текста со способом его создания, прочтения и понимания, которые могут не соответствовать общепринятым нормам и традициям, а определяться конкретными локальными особенностями. Иными словами, откуда берутся новые волны, куматоиды и эстафеты? Применительно к тексту: как живет конкретный текст, чем определяется его жизнь?

Представляется, что в целом этот подход неприменим к текстуальным объектам, за исключением неосознанных путей трансляции некоторых норм, например, общих способов организации литературного произведения.

Б) Третий мир К.Поппера, мир объективного содержания мышления. Пожалуй, наиболее известная точка зрения на способ бытия текстовых объектов гуманитарного знания принадлежит К. Попперу. Поппер противопоставляет субъективное и объективное, то есть без познающего субъекта, знание. Знание, с его точки зрения, – это свойство или диспозиция текста, диспозиция, состоящая в том, что текст может быть понят. Знание рассматривается по аналогии с любым физическим свойством предмета. Какое-либо вещество, например, может быть растворимым или нерастворимым в соляной кислоте. Это его потенциальность, его диспозиция существует независимо от того, будет процесс растворения когда-либо реально осуществлен или нет. Объективное знание Поппер относит к особому третьему миру, противопоставляя ему мир физических явлений и мир состояний сознания, мыслительных, ментальных состояний. Третий мир - это «мир объективного содержания мышления, прежде всего содержания научных идей, поэтических мыслей и произведений искусства» [Поппер К. Логика и рост научного знания. – М.: Прогресс, 1983. – 608 с. – С. 440]. Говоря о независимости третьего мира, Поппер идентифицирует его с текстами, с миром книг и библиотек, уничтожив которые, мы уничтожим и цивилизацию. Идея третьего мира К. Поппера сыграла огромную роль в развитии методологических исследований. Но оставались открытыми вопросы о способе бытия смыслов объектов третьего мира, весьма существенно зависящих, например, от контекстов прочтения текстов, о структуре текстов и их влиянии на понимание описанной в них реальности и др.

В) Структурированная система норм. Относительно литературных произведений проблема бытия объектов гуманитарных наук рассматривается в работе Р. Уэллека и О. Уоррена «Теория литературы». Способ бытия, например, поэтического произведения они характеризуют как структурированную совокупность норм. «Поэзия должна быть рассмотрена как совокупность некоторых норм, связанных отношением структуры и лишь частично раскрывающихся в непосредственном опыте ее многочисленных читателей» [Уэллек Р., Уоррен О. Теория литературы. – М.: Прогресс, 1978. – 325с. – С. 164]. И далее: «Художественное произведение предстает как обладающий особой онтологической природой объект познания. Оно не является по своей природе ни чем-то существующим в самой реальной жизни (физическим, наподобие монумента), ни чем-то существующим в душевной жизни (психологическим, наподобие тех реакций, что вызываются светом или болью), ни чем-то существующим идеально (наподобие треугольника). Оно представляет собой систему норм, в которых запечатлены идеальные понятия интерсубъективного характера. Эти понятия, очевидно, существуют в совокупности общественных идей и изменяются вместе с изменениями данной совокупности; они открываются нам только через индивидуальный душевный опыт и опираются на звуковую структуру тех лингвистических единиц, из которых состоит текст произведения» [Уэллек Р., Уоррен О. Теория литературы. – М.: Прогресс, 1978. – 325с. – С. 170].

Авторы приведенной цитаты верно фиксируют тот факт, что онтологическая природа художественного текста может быть осознанна через транслируемую в культуре систему норм. По этим нормам текст, собственно, и создается. Они являются рациональными предпосылками творческого процесса, в котором переплетаются рациональное и нерациональное. В частности, через соответствующие лингвистические структуры, понятия и обычные слова в художественный текст попадает много такого, что не осмысленно и не осознается авторами. К тому же и внешне потребность в производстве художественного текста выглядит как плохо рационализуемая сила – вдохновение. Но при всем том в созданном тексте фиксируется осмысленный, осознанный социальный или индивидуальный опыт. Иными словами, создание текста можно рассматривать как рациональный процесс, подчиняющийся вполне определенным нормам, хотя и не до конца познанными. Даже если творец текста игнорирует данные нормы, он творит по другим, как он полагает, более совершенным или адекватным замыслу, но в основном осмысленным, нормам. Выявление рациональных оснований отмеченных норм, как и рационализация внерациональных актов является важнейшей задачей гуманитарных наук.

Г)Дискурс как текст в социокультурной практике. Всякий текст погружен в некоторый социокультурный контекст, который во многом предопределяет так называемую жизнь текста. Среди понятий, позволяющих адекватно представить бытие объекта гуманитарного знания, в частности, раскрыть практику жизни текста, вычленить систему правил и требований, определяющих способ обсуждения некоторой темы, образцы постановки проблем и подхода к ним, оправдания, обоснования, связи с другими темами и пр. особую роль играет понятие «дискурс». Дискурс есть нечто гораздо большее, чем просто текст или речь, или рассуждение. Скорее, это есть текст вместе с той социальной и культурной практикой, к которой он принадлежит и которая во многом определяет жизнь текста.

В этом плане понятие дискурса открывает новые методологические возможности. В отличие от понятия текста оно не замыкает исследование на внутритекстовых структурах, а выводит во внетекстовые связи текста. По сравнению с понятием куматоида и социальной эстафеты понятие дискурса позволяет уйти от абсолютизации «объектного видения» в гуманитаристике. «Объектным видением» можно назвать такую методологическую позицию, согласно которой всякое знание производно от объекта: сначала объект – затем знание о нем. Например, сначала якобы появились моральные нормы, государство, а затем возникло знание о них: философия, этика, политология и т.д. Понятие дискурса позволяет показать, особенно в отношении нетекстуальных объектов, что сами эти объекты могут быть производными от речевых практик, текстов, понятий.

Понятие дискурса является главным понятием социо-гуманитарной концепции М. Фуко. Дискурсом может быть текст или высказывания, но также совокупность текстов и высказываний, функционирующих в одной и той же системе отношений. Например, дискурс клинической медицины – это тексты, высказывания, речи, производимые в некоторой ситуации определенными людьми, наделенными правом продуцировать подобные дискурсы. А рассуждения о лечении болезней, принадлежащие другим людям, например, родственникам, не являются дискурсами клинической медицины. Причем, дискурсы как тексты опредяляются не данным сюжетом или ключевым понятием, а наоборот, конституирование определенного типа дискурса продуцирует соответствующий предмет, сюжет, понятие.

Например, есть текст и его автор, имеющий на него юридические права, поскольку именно он «породил» данный текст. На первый взгляд, это относится к любому тексту. Однако Фуко показывает, что понятие автора непросто, поскольку текст может анализироваться как самостоятельный объект, о чем, в частности, свидетельствует структуралистский подход. Текст, в силу своей собственной структуры, может выражать самого себя, а не чувства, намерения и иные интенции своего автора. Фуко не возражает против структуралистской критики, показывающей, что текст не обязательно рассматривать как выражение мыслей и чувств автора. Но, в то же время, он не склонен считать текст абсолютно независящим от того, кто и с какой целью его создал. А главное, Фуко не рассматривает автора и текст как естественные данности, подлежащие изучению. Он их определяет как функции дискурсов, поэтому и говорит не об авторе, а о «функции автора».

Пример дискурса – литературоведческие исследования, которые определяют, что такое автор и какое он имеет значение, в частности, при использовании понятия «труды», когда нужно рубриковать произведения такого-то автора. Иными словами, сложившаяся практика литературоведческих исследований известным образом определяет, что такое автор и какое значения для понимания произведения имеет его личность и биография. То есть, автор есть порождение дискурса не в том плане, что индивид, создавший произведение, зависит от него, а в том отношении, что продуцирует особое понятие автора, заставляющее в некотором особом отношении рассматривать данного индивида. Это и есть производство, порождение гуманитарного объекта дискурсом.

Фуко отмечает, что еще до того, как юридически были узаконены права собственности автора на свое творение, «у текстов, книг, дискурсов устанавливалась принадлежность действительным авторам (отличным от мифических персонажей, отличным от великих фигур – освященных и освящающих) поначалу в той мере, в какой автор мог быть наказан, то есть в той мере, в какой дискурсы эти могли быть преступающими. Дискурс в нашей культуре (и, несомненно, во многих других) поначалу не был продуктом, вещью, имуществом; он был по преимуществу актом – актом, который размещался в биполярном поле священного и профанного, законного и незаконного, благоговейного и богохульного» [Фуко М. Что такое автор? // Воля к истине. - М.: Касталь, 1996. – 448с. – С. 19]. То есть, установление авторства какого-либо высказывания ранее связывалось с нарушением запрета на определенного рода священные каноны, за рамки которого выходили подобного рода высказывания, и неизбежностью наказания. «Исторически, прежде чем стать имуществом, включенным в кругооборот собственности, дискурс был жестом, сопряженным с риском» [Фуко М. Что такое автор? // Воля к истине. – М.: Касталь, 1996. – 448с. – С. 18].

В различных дискурсах авторство приобретает различное значение. Так, обнаружение ранее неизвестного текста Маркса изменит представления о марксизме. Решающее значение здесь имеет то обстоятельство, что текст действительно принадлежит данному автору, поскольку это есть одно из правил тех дискурсов, которые сформировались текстами Маркса и практикой их обсуждения. В них предполагается постоянное возвращение к текстам основоположников, в данном случае – марксизма, и проверка “чистоты” идущей от них традиции. Действительно, практика обсуждения на закате советской эпохи текстов молодого Маркса, в частности «Экономическо-философских рукописей 1844 года», хотя и известных ранее, но вытесненных на переферию зрелыми произведениями типа «Капитала», сформировала представления о «подлинно» гуманном характере марксизма. Для контраста вслед за Фуко можно сослаться на пример дискурса иного типа. Обнаружение нового, ранее неизвестного текста Галилея или Ньютона ничего не изменит в классической механике, несмотря на то, что Галилей и Ньютон являются ее основоположниками. Изменится представление о них, но не о механике. Здесь мы имеем дело с дискурсом, функционирующим по иным правилам, и в нем совсем другое значение имеет понятие автора. Действительно, ссылки Ньютона на Бога при выведении и обосновании законов механики или новые подробности его интереса к алхимии, или данные о родстве понятия всемирного тяготения с магико-оккультными представлениями о тайных силах, которыми якобы наделена природа в целом и отдельные ее элементы [Порус В.Н. Альтернативы научного разума (К анализу романтической и натурфилософской критики классической науки) // Альтернативные миры знания. - СПб, 2000. - С.13 - 62] ничего не меняют в ньютоновской механике.

Иными словами, Фуко показывает несостоятельность склонности здравого смысла считать, что «автор» – простая данность, физический объект, являющийся причиной существования другого физического объекта – текста. Отсюда следует, что гуманитарные науки, такие как литературоведение, история и др. не изучают авторов и тексты как реальные физические объекты, а создают их в данном дискурсе, или создают заново в другом дискурсе, и как созданные изучают. Если бы дискурсы были другими, они продуцировали бы другие объекты. Действительно, казалось бы одни и те же понятия, например, «человек», «живое существо», «знак», функционируют в дискурсах разных эпох, и их объекты оказываются различными для различных дискурсов. Так, понятие «человек», о котором говорит философия и гуманитарное познание XIX–XX веков – это совсем не тот персонаж, к которому относятся характерные для Просвещения рассуждения о человеческой природе. А «жизнь», о которой говорит биология XIX–XX вв. – не тот же объект, что растения и животные, о которых говорит естественная история XVIII в.

Можно согласиться с Фуко, что понятие дискурса позволяет не брать понятия как простые ярлыки для обозначения от века существующих и независимых от их восприятия в культуре данностей, но в ходе «культурологических раскопок», например в рамках «археологии знания» вскрыть их происхождение и законы функционирования [Фуко М. Археология знания.— К.: Ника-Центр, 1996.— 208 с.].

Становится очевидным, что как текстовые, так и нетекстовые объекты гуманитарного знания во многом предопределены социально-культурным контекстом, дискурсом, в котором они живут, а, следовательно, нельзя изучать их только лишь как предметные данности. Скорее наоборот: эту данность они получают в некотором дискурсе.

Таким образом, попытки представить бытие гуманитарных объектов в виде куматоидов, третьего мира, особых норм и дискурсов проясняют ряд особенностей объектов гуманитарного знания. Особенно плодотворно их текстуальное представление, сталкивающееся, однако, с проблемой самостоятельной жизни текста.

Выводы.

1. В истории гуманитарных наук выявляются две тенденции: первая акцентирует внимание на сходстве гуманитарных и естественных наук, использующих те же методы и средства познания и экспликации знания, представляющих общенаучные идеалы; вторая отличает, а то и противопоставляет естественные науки гуманитарным, пользующихся якобы специфическими концептуальными установками и средствами познания и представления знаний. Оба подхода можно рассматривать как взаимодополнительные, что больше соответствует реальному функционированию гуманитарного знания, причем при преобладании первой тенденции, расширяющей общенаучное поле гуманитаристики.

2. Поскольку проведение разграничительных линий между наукой и ненаукой в гуманитаристике требует большей осторожности, чем в естествознании, с учетом, в частности, ценностной специфики многих понятий гуманитарного знания, наиболее предпочтительным подходом к исследованию гуманитаристики представляется тот, при котором обнаруживаются различия не столько между гуманитарными и естественными науками, сколько внутри самих гуманитарных наук.

3. В рамках гуманитаристики имеет смысл различать как минимум три крупные сферы знания: гуманитарные науки, ориентирующиеся на строгие классические общенаучные каноны; гуманитарные науки, придерживающиеся слабых, мягких требований научности и рациональности; огромную область вненаучного гуманитарного знания с разной степенью удаленности от науки ее отдельных составляющих.

4. Объекты гуманитарного знания при очевидной специфике обнаруживаю многие черты, присущие и естественнонаучным объектам: повторяемости наряду с уникальностью, простоты наряду со сложностью, постоянства и стабильности наряду с изменчивостью, пассивности наряду с активностью, монодисциплинарности наряду с междисциплинарностью. Следовательно, к гуманитарному знанию могут быть применимы общенаучные критерии, а гуманитарные науки могут использовать такие же способы и средства познания и представления знания, что и другие науки. Представление гуманитарных объектов как текстов принципиально дела не меняет, хотя и вносит определенную категориальную специфику и требует в ряде случаев смягчения требований классической науки.

5. Попытки представить бытие гуманитарных объектов в виде куматоидов, третьего мира, особых норм и дискурсов проясняют ряд особенностей объектов гуманитарного знания, в частности, позволяет избавиться от наивного объективизма. Особенно плодотворно их текстуальное представление, сталкивающееся, однако, с проблемой самостоятельной жизни текста.