2.2.Репрезентативная функция нарратива.

Одна из главных проблем, возникающих при исследовании нарратива, это соотношение самого повествования с тем, о чем повествуется. Содержание повествования, разворачивающееся в нарративе, не существует как таковое, само по себе, а оказывается связанным различными способами со структурой, формой и целями его письменной или устной презентации [Брокмейер Й., Харре Р. Нарратив: проблемы и обещания одной альтернативной парадигмы. // Вопросы философии. - 2000, №3. – с.33]. Иными словами, само описание может быть нарративным, но нарратив не является простым описанием наличествующих вещей и происходящих событий. Истории рассказываются с определенных позиций, в определенном контексте, из-за чего представляется далеко не вся реальность, да и то по-разному. В то же время описание событий не являются исключительным изобретением рассказчиков, поскольку говорит о реальных вещах и событиях. Примером могут служить тексты в учебниках по истории, когда исторические события, действительно имевшие место, выстраиваются в контекстах развития, прогресса или наоборот - упадка, не говоря уже об идеологических интерпретациях. Достаточно указать на событие Бородинского сражения войны 1812 года. В российской исторической литературе оно описывается как победа Кутузова, во французской – как победа Наполеона.

В таких ситуациях часто возникает проблема репрезентации, в рамках которой решается ряд вопросов: о чем именно говорит нарратив, как он говорит, кому и с какой целью? Уже этим проблема репрезентации в нарративе отличается от репрезентации в теориях, законах, понятиях и других средствах представления знания, особенно в естественных науках. Научное описание обычно, особенно вначале, не задается вышеприведенными вопросами, поскольку нормы и стиль описания, а зачастую и концептуальный аппарат, уже заданы соответствующей дисциплиной, особенно в рамках «нормальной» науки. Лишь позднее, в ходе трансляции научного описания может возникнуть необходимость дополнительного разъяснения или увязки нового описания с имеющимися. Понимают ли данное описание члены научного сообщества – вопрос важный, но не первостепенный. Максвелл, Эйнштейн, Бор адресуя свои тексты научному сообществу, ориентировались в первую очередь не на идеал понятности, а на идеал научности, объективности и др., не думая о тех, кому описание предназначалось, несмотря на то, что в личных встречах, дискуссиях, переписке и т.п. форма представления знания порой оттачивалась. В частности, из-за этого их теории определенное время не воспринимались современниками. Нарративное описание, напротив, в первую очередь ориентируется на адресата. К нему обращены цель повествования, подбор фактов, средства и язык описания, форма нарратива и сам сюжет. В этом смысле научное описание может быть ненарративным. Кроме того, научное описание «подгоняет» факты не под цель повествования или под «понятность», а под исходные теоретические принципы. В таком случае «осюжечивание» не обязательно, следовательно, подбор фактов или событий будет другим.

Нарративное описание, ведя повествование к концу сюжета как к цели, явно или неявно предполагает наличие такой цели в действительности. В онтологических доктринах прошлого цели предполагались не только там, где действуют люди, в обществе, в истории, но и в природе. Подобный взгляд навязывался как обыденным опытом, так и влиятельным телеологическим учением Аристотеля. Падение подброшенного камня на Землю, например, объяснялось наличием цели у каждого предмета, в том числе у камня, стремившегося занять привилегированное положение в центре космоса, каковым и была Земля

Наука и философия, особенно в период становления науки Нового времени, много сил и времени потратили на то, чтобы исключить из научных описаний цель. Бэкон, Декарт, Спиноза, Ньютон, различая физику и метафизику, исключали конечную причину и цель из природы и соответственно из физики. «Весь род тех причин, которые обыкновенно устанавливают через указание цели, неприменим к физическим и естественным вещам» [Декарт Р. Избр. произв. М.: Госполитиздат,1957. - Т.1. - С. 522]. Устранение принципа целесообразности из естествознания Нового времени превратило природу в незавершенный ряд, не имеющий конца и смысла, в значительной степени, хотя и не полностью, элиминировав тем самым подобные нарратив из естественнонаучных описаний.

С конца XX века цели субъекта, ранее исключенные из науки, возвращаются в нее, что фиксируется понятием постнеклассической науки и рациональности как смысла и целесообразности. «Постнеклассическая рациональность учитывает соотнесенность знаний об объекте не только со средствами, но и с ценностно-целевыми структурами деятельности» [Степин В.С. Научное познание и ценности технотронной цивилизации // Вопросы философии, 1989.- № 10 – С. 3-18., с. 18]. Более того, «только в том случае, если мы вернем рациональности ее изначальное значение, если поймем ее как разум, как смысл, мы сможем положить в основу как наук о природе, так и наук о культуре единое начало, единый принцип целесообразности, преодолев, наконец, их застарелый дуализм» [Гайденко П. П. Проблема рациональности на исходе XX века // Вопросы философии, 1991. - №6. – С. 3-14., с. 14]. Все это потребует нарративных разборок и в естествознании.

Однако в исторических описаниях нарративная структура сохранялась всегда. По-видимому, отсюда она неустранима, за исключением исторических хроник. Но к последним историческая наука не может быть сведена. Следовательно, напрашивается вывод о принципиальной нарративности описаний в исторических науках, а возможно и во всех гуманитарных науках.

Анализ репрезентативной функции нарратива связан, прежде всего, с определением реальности. Можно было бы сказать, что под реальностью, которую исследует, например, историк, понимаются происшедшие в прошлом события. Но исследователь выделяет именно данные события, исходя из своего исследовательского интереса. Причем эти события даны ему некоторым историческим документом, написанным некоторым автором. Даже если автор никак не истолковал записанные события, он все равно их почему-то выделил, оставив тем самым свое присутствие, свой голос в документе.

По мнению известного специалиста-нарратолога Х.Уайта, истории производятся из различных свидетельств, фактов, хроник посредством операции, которую он называет «осюжечиванием». Иными словами, фактам, которые «в своем необработанном виде вообще не имеют смысла», придается определенная форма. Уайт обращается к работе Леви-Стросса, который утверждает, что согласованность любых якобы данных рядов исторических фактов есть согласованность повествования, но эта согласованность достигается только подгонкой «фактов» к потребностям формы повествования. В этом смысле «история никогда не освободится от природы мифа».[White H. Historical Text as Literari Artifact.// The Writting of History. Literary Form and Historical Understanding. Ed. By R. H. Canary and H. Kozicki. The University of Wisconsin Press, 1978. – P. 43].

Таким образом, реальность никак не дается нам «сама по себе», она говорит множеством голосов, которые эту реальность интерпретируют и даже могут изменять до неузнаваемости. В частности, в одном контексте данное событие может быть отмечено как существенное, а в другом быть опущено как несущественное. Тем не менее, очевидно, что реальность в исторических документах представлена. Но о ее репрезентации можно говорить лишь в определенном смысле, в рамках выделенного исследователем голоса, когда выявлены намерения, цели и вообще контекст исследуемой эпохи. Тем самым вопрос о «подлинной» реальности снимается. Можно говорить о множестве реальностей, одна из которых предпочтительнее других по некоторым основаниям. Ей и приписывается статус объективности. Иными словами, мы как бы сами создаем реальность в виде определенных историй, выстраивая ее по правилам нарратива. Реальностью становится сам рассказ. В этом смысле он не имеет референта вне себя, он самореферентен. Указание на некоторое реальное событие, которое действительно имело место, есть лишь наша материалистическая или наивно реалистическая интуиция. Но для описания, объяснения, понимания события она ничего не дает, поскольку одно событие или их ряд бессмысленны вне связи, вне целостности, вне цели повествования, выделенные из бесконечного нагромождения явлений, их связей и отношений, причем выделенных неизвестно на каком основании. Все это дает право утверждать, что события или историческая реальность «в себе» – это всего лишь только «простая» последовательность без начала, середины и конца, которую, впрочем, еще никому не удавалось репрезентировать в чистом виде вследствие бесконечности вмещающихся в нее событий.

В этом смысле репрезентативная функция нарративных описаний отличается от ненарративных, например от физических. Физические теории, помимо свой логической или математической структуры, имеют еще и физическое значение, то есть, относятся к реальным объектам. В экспериментальной физике понятия описывают чувственно воспринимаемые вещи, иными словами, имеют непосредственную референцию и репрезентацию. Но и в теоретической физике при опосредованной референции, когда понятия описывают различные идеализации, в конечном счете, репрезентируется вещь. Является ли такая репрезентация рецидивом механистической картины мира и требует улучшения в смысле нарратизации физической реальности или она отражает особые ненарративные структуры реальности – это особый вопрос.

По мнению еще одного известного философа и теоретика литературы Поля Рикера нарратив взамен описания мира, предоставляет лишь пере-описание его. Нарратив, говорит он, имеет сходство с метафорой, которая есть способность «видимого как...» и тем самым открывает нам область «как если бы...». Функцию нарратива в темпоральном отношении, Рикер называет также как и Уайт «осюжечиванием». Сюжет является посредником между событиями и рассказываемой историей, объединяя хронологическое с не-хронологическим, трансформируя события в историю, «схватывая их вместе в акте рефлексии и направляя к заключению или цели» [Riceur P. Hermeneutics and Human Science.- Cambridge university press, 1995. – 314 р., p. 286].

Еще более категоричны Й. Брокмейер и Р. Харре: «Мы будем называть допущение о существовании некоей единственной, лежащей в основании нарратива истинной человеческой реальности, которая якобы и должна быть представлена в нарративном описании ошибкой репрезентации» [Брокмейер Й., Харре Р. Нарратив: проблемы и обещания одной альтернативной парадигмы. // Вопросы философии. - 2000, №3. – С.29-42., с.36]. Эта точка зрения, по-видимому, основана на признании радикального различия между материальным миром и социальной действительностью и возможностями их репрезентации. «Материальный мир является действительно сложным и многоаспектным, но каждая версия схватывает какой–либо из аспектов одного-единственного физического универсума» [Брокмейер Й., Харре Р. Нарратив: проблемы и обещания одной альтернативной парадигмы. // Вопросы философии. - 2000, №3. – С.29-42., с.35]. Вопреки мнению авторов эти же слова вполне можно отнести к социальному миру или миру культуры, с той лишь разницей, что социальные явления быстропреходящи, но события человеческой жизни действительно состоялись, они имели место, так же как и физические явления. Нарратив схватывает и сами события, и их взаимосвязь как это делает и описание физического мира. Другое дело, что нарративное описание одновременно с репрезентацией конструирует социально-культурный мир, задавая определенные смыслы, выстраивая определенную логику, домысливая многие связи, усматривая смыслы, которых там не было. Но аналогично поступает и естественнонаучная теория, одновременно отражая некоторые аспекты реальности, но и увязывая их в особое смысловое поле, задаваемое, например, языком данной теории. «С репрезентацией связано концептуальное представление некоторой реальности» [Ратников В.С. Физико-теоретическое моделирование: основания, развитие, рациональность. – К.: Наукова думка, 1995. – 290 с., с.16]. Не случайно и ученые и методологи науки, анализируя современные тенденции науки, отмечают, что «современная наука в целом становится все более нарративной» [Пригожин И. Философия нестабильности. // Вопросы философии. – 1991. №6. – С.46-57., с. 51.]. Даже естественнонаучные теории, такие как механика Ньютона или общая и специальная теории относительности, будучи продуктами научного дискурса, не являются зеркальными репрезентациями субстантивной рациональности Вселенной, а нарративами, творческим вымыслом теоретиков [Лук’янець В.С. Постмодерністське мислення і раціональність // Постмодерн: переоцінка цінностей. Збірник наукових праць. – Вінниця: УНІВЕРСУМ-Вінниця, 2001. – 314 с., с. 24.].

Репрезентативная функция нарратива как представление реальности, по-видимому, может быть выделена лишь в абстракции или как простая констатация того, что нечто имело место. Но смысл это нечто приобретает только в нарративе. Поэтому описание, содержащееся в нарративе, является одновременно конструированием смыслового поля. Собственно нарратив описывает не столько саму реальность, сколько ее конструкцию. Однако следует подчеркнуть, что это конструирование порождает особые последствия, преобразующие реальный мир не только в «его картине», но и в мире человеческого бытия, чего не делает естественнонаучное описание с миром природы. Естественнонаучная картина мира, в отличие от нарративного описания, не переделывает реальный мир, хотя может этому способствовать через технические и прикладные науки и инженерную практику, но это различные процессы. Нарратив же вписывается в реальную жизнь, являясь ее частью, порождая многие ее аспекты. Поэтому наиболее важной представляется конституирующая, порождающая саму реальность функция нарратива. В этом пункте описательно-конструктивная функция нарратива и принципиально отличается от соответствующей функции теории, особенно естественнонаучной, и сходна с ней. Любая теория также не является зеркальным отражением действительности, а представляет собой некоторую конструкцию для лучшего понимания и объяснения реальности, а нарратив не только модель некоторого события, но его порождающая модель, выдающая себя за реальность и производя вполне реальные последствия этого феномена. В частности, марксистский нарратив, или точнее, метанарратив, социально-исторического процесса не только воспринимался как реальность, но и породил вполне реальную и в известном смысле достаточно жизнеспособную советскую реальность. Многие явления культуры возникают в том числе и благодаря конституирующей функции нарратива. Например, правила игры в футбол могут быть изложены так, как обычно поступает теория с явлениями, в данном случае как описание соответствующих действий футболистов на поле. Это важно, например, для судей, болельщиков и самих футболистов, которые могут, благодаря написанным правилам, отличить правильные действия от неправильных. Но тем самым лишь уточняется смысл игры, который уже известен. К тому же далеко не всякое описание выражает смысл футбола. Поэтому добрый старик Хоттабыч наградил всех игроков на поле мячами, чтобы каждый мог вволю поиграть и не сражался бы за один-единственный мяч.

Но ведь когда-то эти правила создали футбол именно как ту новую реальность с новыми смыслами, которой раньше не было. И всякий раз для обучающихся футболу и обслуживанию игры ее правила выступают нарративом, порождающим целую сферу нового бытия со своими собственными смыслами: саму игру, футболистов, судей, болельщиков, стадионы, футбольную инфраструктуру, огромные денежные потоки отнюдь не «пустых» денег, а с их соответствующей «призязкой» к футболистам, клубам, рекламе и т.д. Элементы этого нарратива в принципе могут выполнять и другие функции, реализуя иные виды бытия: зарабатывание денег футболистами, клубами, спонсорами или отдых болельщиков с соответствующей торговой или релаксационной инфраструктурой и др.

Аналогично обстоит дело с автобиографиями как литературным и научным жанрами. Автобиографии представляют собой нарративы, на первый взгляд описывающие реальные жизненные ситуации. Но, в то же время и в первую очередь, они конструируют саму жизнь, приобретающую тот смысл, который задан данной формой автобиографии, той последовательностью, которую выбрали, и которая соответствующим образом увязала факты. «За кадром» осталось бесконечное число событий и их связей, которые могли быть увязаны другими нарративами, выстроив тем самым иные жизни. Более того, автобиографический нарратив не только конструирует прошедшие события в связное целое, он и во многом предопределяет последующее поведение людей, «продлевая» смыслы, стимулируя усилия на достижение определенных целей, заданных данным нарративом, придавая завершенность жизненным этапам, нацеливая на последующие достижения.

В то же время нарративы не группируют явления произвольно. Порядок повествования в некотором смысле объективен. А именно в том смысле, что не задается только рассказчиком, историком или иным субъектом. Ведь существуют определенные культурные нормы, в которых сформировался субъект и в которых разворачивается реальная жизнь, культурное творчество и сама наррация. Поэтому нарратив может выступать специфической формой связи между личностной реальностью и культурой. Рассказывая истории, мы конструируем себя в данной культуре. «Нарратив – это слово для обозначения специального набора инструкций и норм, предписывающих, что следует и чего не следует делать в жизни, и определяющих, как тот или иной индивидуальный случай может быть интегрирован в некий обобщенный и культурно установленный канон» [Брокмейер Й., Харре Р. Нарратив: проблемы и обещания одной альтернативной парадигмы. // Вопросы философии. - 2000, №3. – с.37].

Нарративные формы могут выступать как модели реальности и применяться для создания определенной ситуации, например, в случае нарративной стабильности. Для сохранения стабильных отношений важно постоянно демонстрировать нерушимость, постоянство, вневременность таких ценностей как взаимная любовь, родительский или сыновий долг, честность и т.п., даже когда в действительности они не вполне соответствуют идеалу. В другом случае важно трактовать происходящие изменения как прогрессивный рост и развитие, а существующие неудобства, лишения и страдания рассматривать как проходящие, временные на пути к счастливому будущему. Здесь реализуется прогрессистский нарратив. Так социальная реальность в соответствующие временные и пространственные отрезки принимает ту нарративную форму, которая оказывается более подходящей для решения определенных задач общественной жизни.

Здесь не обязательно видеть только козни или злой умысел идеологов, обманывающих народ в угоду узкогрупповым интересам, хотя и такое случается. Гораздо важнее то обстоятельство, что в культуре и языке выработались соответствующие повествовательные формы, в которых можно передать не только ощущения и настроения, но и глубокие и сложные теории. По-видимому, эти нарративные формы сложились как способ переживания и осмысления взлетов и падений индивидуальных и социальных судеб, спрессовавшись в соответствующих языковых формах.

Производство тех или иных концепций тесно связано с определенными нарративными схемами. Действительно, оптимистический нарратив не может соответствовать концепции Шпенглера, а марксистская теория общественно-экономических формаций не укладывается в пессимистический нарратив. Но что определяет временную соотнесенность соответствующих нарративных форм и смыслового содержания тех или иных концепций? Почему в одно и тоже время производятся разные теории в различных нарративных формах или почему люди выбирают пессимистические или оптимистические концепции? Теория нарратива не может дать ответа.

Нарратив как модель некоторого мира может представлять вымышленный мир, но исследователь или просто читатель находясь в этом вымышленном мире, рассуждает и переживает, как в мире реальном. В этом плане нарратив выступает своеобразной формой эксперимента, в котором проверяются введенные воображением свойства вымышленного мира. Кроме того, вымышленные персонажи зачастую продолжают жить в реальном мире как, например, нравственные образы или образцы, по которым выверяется реальное поведение людей. Литературные образы Рахметова, Базарова, Онегина, Печорина и др., были нравственными ориентирами для целых социальных групп и поколений. В этом смысле нарратив является частью человеческой жизни. Поэтому он чрезвычайно подвижен и приобретает формы, соответствующие требованиям культурной ситуации.

Гуманитарные науки благодаря изучению нарративов играют особую роль в познавательной деятельности, в осмыслении человеком собственной природы и мира в целом. Во-первых, нарративы вездесущи, они представлены во всем, что мы говорим, делаем, чувствуем, мыслим. Нарративами пронизаны художественные, религиозные, правовые, научные тексты. Поэтому исследование нарративов призвано внести существенный вклад во все сферы человеческого понимания мира. Во-вторых, нарративы являются частью изменчивой, подвижной человеческой реальности. Нарратив имеет широкие возможности задавать порядок, организацию, согласованность человеческому опыту, а главное изменять их при изменении опыта за счет гибкости и открытости своей структуры. Классические теоретические модели, подобные естественнонаучным, такой гибкостью не обладают. В частности, поэтому не всегда гуманитарные науки должны строиться по образцу естественнонаучных. Более того, гуманитарные науки за счет исследования нарративов могут прояснить многие естественнонаучные и технические тексты, а главное помочь понять основания любой человеческой деятельности, приобретая, таким образом, ту методологическую всеобщность, о которой издавна мечтали методологи. К сожалению, эта всеобщность также весьма относительна, хотя бы потому, что в науке существуют и ненарративные тексты.

Хотя постмодернизм констатирует «смерть субъекта» в плане растворения его в социокультурных структурах, имеются веские основания утверждать, что сами эти структуры порождают его вновь [Агафонова Е. В. Соотношение автора и нарратора в современном философском дискурсе (в контексте смерти субъекта) // http:||www.humanities.edu.ru|db|sect|190]. Одной из таких порождающих структур является нарратив, из которого автор, он же субъект, неустраним. Воссоздание субъекта, в свою очередь, ставит вопрос об объекте, а, следовательно, так или иначе о соотношении самого повествования с тем, о чем повествуется. Субъектно-объектные отношения, в частности, позволяют зафиксировать в гуманитаристике признаки традиционной научности в теориях, парадигмах, картинах мира.

Таким образом, проблема репрезентативной функции нарратива связана с решением вопроса об онтологии той реальности, о которой говорит нарратив, поскольку структура и форма нарратива неявно задают смыслы описываемых событий. Данное описание становится частью реальности, порождая некоторые последствия. Следовательно, можно говорить о конституирующей функции нарратива, которая не просто отвечает за соответствующую репрезентацию, но и конституирует многие аспекты действительности. В гуманитарных концепциях этот феномен особенно заметен в отличие от естественнонаучных теорий, где нарративы не играют определяющей роли.