4. Предрассудки, разум и традиция. Бэкон, просветители и романтики

Гадамер анализирует предрассудки как идеи, вплетенные в куль­турную традицию, догадки, предположения. Он очищает их от негативного элемента. То, что сегодня мы обоснованно называем «суждением» (от слова «суд» — судебное заключение), завтра может оказаться предрассудком, и наоборот, сегодняшние «предосудитель­ные» мысли и поступки завтра могут оказаться вполне обоснован­ными здравыми суждениями. Предрассудки индивида, пишет Гада­мер, сотканы из исторической реальности, в которой он живет в большей мере, чем из индивидуальных элементов.

Бэкон говорил об «идолах», стреножащих разум человеческий, сбивающих его с пути истинного. Он разработал методику самоочи­щения ума, наведения ментального порядка и дисциплины (в латин­ском смысле этого слова). Действенность бэконовского анализа Гадамер признает, но мотивы этого признания противоположны тем, что имел в виду сам Бэкон.

По Бэкону, однажды обнаружив «идола», необходимо беспощад­но изгнать его из нашего разума. Гадамер вносит поправку принци­пиального свойства. Убедившись в наличии «идолов», мы должны встать на путь последовательной и тщательной их ревизии и, если

Гадамер: предрассудки, разум и традиция 427

еобходимо, отказа от некоторых предрассудков. Чрезвычайно не­обходимое условие — замена отживших истин другими, лучшими на сегодняшний день.

Негативный акцент у понятия «предрассудок» появился в эпоху Просвещения. Просветители отличали идолов преклонения перед авторитетом от предрассудков, связанных с поспешностью. В том, что власть авторитета — источник предрассудков, не сомневался и Кант. Это следует из его призыва: «Имей мужество пользоваться собственным разумом». Вместе с тем, идея преодоления всех идолов как панацея от всех бед сама есть не что иное, как предрассудок. Именно от возможности подняться над предрассудком и зависит перспектива осознания незавершенности не только человеческого бытия, но и нашего знания истории. Просветительство узаконило контрпозицию авторитета и индивидуального разума.

Разумеется, когда вместо нашего собственного суждения появля­ется авторитет, он становится источником предрассудков в прямом смысле слова. Но ведь никто не может исключить, что авторитет в ряде случаев — надежный источник истины. Этого не желали видеть просветители, что спровоцировало нигилизм в отношении к автори­тету как источнику познаний.

Зато у романтиков мы находим защиту авторитета традиции. Все, что освящено историей, авторитетно, ибо стало всеобщим. Наша историческая ограниченность в том и состоит, что мы не в состоянии рационально переварить свое прошлое, традиции, неявно влияющие на наши действия и наше сегодняшнее поведение. Романтизм трак­тует влияние традиции в противовес свободе разума, видя в автори­тете некую данность, подобную природной. И в революционных попытках отрицать традицию, как и в желании сохранить ее, она кажется противоположной свободному самоопределению. Ведь ее ценность не нуждается ни в какой рациональной мотивации, тради­ция самоудостоверяет себя целиком и беспроблемно.

Таким образом, Гадамер считает значимыми возражения роман­тиков против просветителей в защиту прав традиции, силу же рациональной традиции он разворачивает против романтизма. Между традицией и разумом Гадамер не видит абсолютного кон-'Фаста. Реставрация традиций или создание все новых, начиненных яреврассудками, — это романтическая (хотя в основе просветитель­ная) вера в корни, пред силой которых разум должен хранить ^юлчание. На самом же деле традиция есть не что иное, как момент ^боды и самой истории. Самая прочная из традиций не исчезает, ^и see же она нуждается в постоянной культивации и адаптации.

Традиция — это существенным образом сохранение, но такое "хранение, которое находится внутри каждого исторического из-

^ения. Сохранение, прежде всего — разумный акт, хотя и не

436 Герменевтика

все свободное время он отдает занятиям философией, читает Карла Ясперса и переводит «Идеи чистой феноменологии и феноменоло­гической философии» Эдмунда Гуссерля. Вернувшись из тюрьмы Рикёр преподает философию в протестантском колледже и сотруд.! ничает в журнале «Esprit». В 1952 г. он заменил Жана Ипполита на кафедре истории философии в университете Страсбурга. С 1956 г. он — профессор Сорбонны, откуда, впрочем, из-за возникших разногласий перебрался деканом на новый факультет в Нантер. В настоящее время Рикёр является почетным профессором религи­озной школы Чикагского университета. В 1968 г. Католический университет (Nimega) чествовал заслуги Рикёра, о которых теолог-доминиканец Э. Шиллебекс сказал: «Будучи философом во всей полноте ответственной мысли, Рикёр не оставляет за скобками экзистенциал своей веры, ибо для него верить — значит толковать. Но чтобы интерпретировать, следует понимать послание».

«Когда я возвращаюсь на полвека назад, — пишет Рикёр в автобиографии, — с благодарностью вспоминаю тех, кто помог мне устоять в моей вере: с одной стороны, это Габриэль Марсель и Эммануэль Мунье, с другой — Эдмунд Гуссерль». Экзистенциализм, персонализм и феноменология стали для Рикёра интеллектуальным фундаментом, начальная полярность этих составляющих — источ­ником динамизма, импульсом поисков своего пути.

Вот далеко не полный перечень сочинений Рикёра: «Карл Ясперс и философия существования» (1947), «.Габриэль Марсель и Карл Ясперс. Философия таинства и философия парадокса» (1948), «История и истина» (1955), «Философия воли», первая часть («Le volontaire et I'invohntaire», 1950) и вторая часть которой («Finitude et culpabilite», 1960) появились в двух томах: «Человек погрешимый» и «Символика зла. Об интерпретации. Очерки о Фрейде» (1965); «Конфликт интер­претаций» (1969), «Живая метафора» (1975), «От текста к действию. Очерки по герменевтике» (1986), «Я — сам как другой» (1990), «Книга для чтения: 1. О политике» (1991), «Книга для чтения: 2. Страна философов» (1992).