2.6. Божественная трансцендснция и душа как сверхчувственное существо

Телезио, как мы уже отметили, в объяснении природной реаль­ности использует натуралистическую редукцию, но он далек от того, чтобы придавать этой редукции метафизический статус. Неоспоримо, что Бог, как создатель, возвышается над природой, но необходимость обращения к нему в физическом исследовании Телезио отрицает.

В этой связи интересно заметить, что Телезио осуждает Аристо­теля за то, что он слишком метафизичен, но в физике выдвигает

16 Итальянское Возрождение

прямо противоположное возражение. Понятие Бога, сведенное Аристотелем к функции вечного двигателя, совершенно неудовле­творительно. Телезио прямо пишет, что Аристотель "вызывает не только критику, но и отвращение". Движение неба могло быть вызвано самой его природой. Бог здесь не при чем. Во всяком случае, куда лучше представлять Бога не проявляющим такой активности. Неприемлемо, что Аристотель отказывает Богу в доверии по отно­шению к людям. Таким образом, Бог Телезио — библейский Бог, создатель и правитель мира. От его творческой активности зависит и эта "природа", устроенная так, как мы видели, и высшее предна­значение людей в сравнении со всеми другими существами.

От Бога исходит "данный свыше ум", разумная бессмертная душа. Душа едина с телом, и особенно с природным "духом", будучи его формой.

Духом человек познает и страстно желает того, что способствует его природному сохранению; "данным свыше умом" он познает и стремится к божественному, не природному, а вечному спасению. Следовательно, в человеке два стремления и два интеллекта. Поэто­му он в состоянии понимать не только ощутимое добро, но и вечное, и хотеть его (благодаря свободному выбору), не поддаваться силам материального мира, но хранить дух в чистоте, стремясь к сходству с Создателем. Этот "ум" — Mens superaddita (добавочный ум) — имеет отношение к религиозной активности человека и выделяется специфичностью в мировом устройстве.

Интерпретаторы часто усматривали в учении Телезио отступле­ния и уступки (по-видимому, сделанные ради согласия с оппонента­ми — pro bono pacis) и, во всяком случае, тезисы, противоречащие его "натурализму". На самом деле все не так. Его оригинальность заключается именно в попытке четко разделить сферы исследования. Можно провести аналогию с Галилеем, обозначившим грань между наукой и религией: обязанность первой — показать, как устроено небо (по своим особым законам), а второй — как попасть на небо (веруя и действуя в соответствии с верой).

3. Джордано бруно: религия как метафизика бесконечного и "героический энтузиазм"

3.1. Жизнь и творчество

Джордано Бруно родился в Ноле в 1548 г. При крещении ему дали имя Филиппе; имя Джордано он получил в монастыре Сан Доме-нико в Неаполе совсем молодым, а с 1572 г. стал священником.

Джордано Бруно 17

Еще в годы студенчества проявился его характер мятежника, и в 1567 г. против него был начат процесс, который остался незавер­шенным.

В 1576 г. было возбуждено новое дело, не столько по подозрению в ереси, сколько из-за убийства одного из собратьев-монахов, кото­рый донес на него. На самом деле подозрение было необоснован­ным. Но ситуация усложнилась настолько, что Бруно вынужден был бежать в Рим, невзирая на монашеский сан, потом на Север (Генуя, Ноли, Савона, Турин, Венеция), а затем в Швейцарию, в Женеву, где он сблизился с кальвинистскими кругами. Но вскоре у него возникли разногласия и с теологами-кальвинистами.

С 1579 г. Бруно жил во Франции. Первые два года он провел в Тулузе, а в 1581 г. перебрался в Париж, где ему удалось привлечь к себе внимание Генриха III, у которого он получил защиту и поддержку.

В 1583 г. в свите французского посла он отправился в Англию, где жил в основном в Лондоне. Некоторое время он провел также в Оксфорде, однако поссорился там с преподавателями университета, которых считал "педантами". Недавно обнаруженные документы свидетельствуют, что оксфордские ученые обвинили его в плагиате, использовании в своих лекциях идей, заимствованных у Фичино (магико-герметическую доктрину).

В 1585 г. он возвратился в Париж, но вскоре почувствовал, что не может больше пользоваться защитой короля, и после одной бурной стычки с последователями Аристотеля вынужден был бежать.

На этот раз он избрал лютеранскую Германию. В 1586 г. Бруно обосновался в Виттенберге, где публично восхвалял лютеранство. Но и здесь не задержался надолго. В 1588 г. он попытался добиться расположения императора Рудольфа II Габсбурга, но безуспешно. Через несколько месяцев вновь вернулся в Германию, где в 1589 г. в Гельмштадте вступил в лютеранскую общину, откуда через год был изгнан.

В 1590 г. философ перебрался во Франкфурт, где опубликовал свою трилогию — три большие поэмы на латинском языке. Во Франкфурте он через книгопродавцев получил приглашение от знаменитого венецианца Джованни Мочениго, желавшего изучить мнемотехнику, в которой Бруно знал толк. Он неосторожно принял приглашение и вернулся в Италию в 1591 г. В том же году Мочениго донес на Бруно в Священную канцелярию.

В 1592 г. в Венеции начался процесс над Бруно, который завер­шился его осуждением. В 1593 г. в Риме философ снова предстал перед судом. После безуспешных попыток убедить его отречься от некоторых тезисов Бруно был приговорен к сожжению на костре, что и было исполнено на Кампо деи Фьори (Поле цветов) 17 февраля

Бруно не отрекся от своих философско-религиозных взглядов, и Умер, самой гибелью утверждая их. "Он умер, чтобы жила его

34

Итальянское Возрождение

"Те, кто заявляет, что неизвестно, знают они или нс знают что-либо, неправы, — пишет Кампанелла. — В действительности они с необхо­димостью знают, что они не знают, и хотя это не прирастание знания, поскольку это — отрицание, как темнота не есть видение, но невоз­можность видеть, однако человеческая душа тем и отличается, что она знает, что она не знает, что она воспринимает, что не видит в темноте и не слышит в тишине. Если бы она не воспринимала этого, она бы была камнем, которому все равно, освещен он или нет...". Но особенно следует обратить внимание на следующий отрывок: "Душа познает себя познанием самоприсутствия, а не объективным позна­нием (а именно представлением объекта, который отличается от нее самой) на уровне отражения. Во-первых, безусловно верно, что мы существуем, можем, знаем и хотим, затем, во-вторых, верно, что мы есть что-то, но не все, и что мы можем познать что-то, но не все и не полностью. Когда затем от познания присутствия переходим к деталям, познанию объектов, появляется неуверенность по той причине, что душа отчуждена (мы сейчас увидим, и каком смысле) от познания себя, и объекты не раскрываются полностью и отчет­ливо, но отчасти и неясно. И поистине мы можем, знаем и хотим другое в той мере, в какой мы можем, знаем и хотим самих себя".

Аналогия с Декартом налицо, но общий метафизический план панпсихизма у Кампанеллы иной, чем у Декарта.

Само познание для Кампанеллы не прерогатива человека, связан­ная с его способностью мыслить, оно доступно всему, что наделено жизнью и душой. Действительно все вещи наделены врожденной мудростью, благодаря которой они осознают свое существование и привязаны к собственному бытию ("любят" собственное бытие). Это самопознание есть "sensus sui", самоощущение.

Знание о другом, что отличается от него самого, это "приобре­тенная мудрость", т. е. та, что обретается в контакте с другими вещами. Каждая вещь изменяется другой вещью и каким-либо образом трансформируется, "отчуждается" в другой вещи. Воспри­нимающий чувствует не тепло, но себя самого, измененного теплом, воспринимает не цвет, а, так сказать, окрашенного себя.

"Врожденное" сознание, которое всякое сущее имеет само по себе, затемняется добавочным знанием, так что самосознание (как следствие) становится как бы sensus abditus (скрытым чувством), чувством, скрытым от добавочного знания. В вещах sensus sui остается по преимуществу скрытым; в человеке оно может достичь значительного уровня осознания; в Боге оно раскрывается во всем своем совершенстве.

Нужно также отметить, что Кампанелла помимо души-духа при­знает в человеке бестелесный и божественный разум. Это уже было у Телезио, но Кампанелла приписывает разуму роль совершенно

Томмазо Кампанелла: метафизика 35

иную, следуя учению неоплатоников. Уподобляясь интеллигибель­ному в вещах, разум усваивает способы и формы (вечные идеи), в соответствии с которыми их создал Бог.

В этой доктрине есть одно место, которое благодаря своей ори­гинальности заслуживает особого рассмотрения. Познание — это одновременно утрата и приобретение; приобретение через утрату. Быть — значит знать. Знают то, что есть (и что делается). "Кто есть все, знает все; кто мал, знает малое". Познавая, мы "отчуждаемся" от самих себя; но в этом "отчуждении" мы обретаем отличное от нас: "... поскольку стать многими другими вещами через пассивность опыта означает расширить собственное бытие, т. е. стать из одного многими, знание — божественно даже в пассивности опыта".

А вот один из наиболее важных отрывков: "... все познающие отчуждаются от собственного бытия, как бы впадали в безумие или умирая; мы оказываемся в царстве смерти".

Гарен точен, объясняя доктрину Кампанеллы: "Итак, познать — значит умереть, «ибо каждая смерть — переход в другое, и каждое изменение — смерть чего-то». И поскольку создание объекта — изменение, это также смерть, хотя бы частичная; наше проникнове­ние в объект сопровождается осознанием самих себя ... внутренним чувством, благодаря которому мы не растворяемся в вещи, но остаемся сами собой. Но именно здесь происходит этот поворот от чувства к знанию, над которым бьется Кампанелла. Если в чувстве возникает объект и — страдательно — обозначается новый предел, то это значит: умирая, мы созерцаем Бога, присутствующего во всех вещах, то Бытие, которое все это устанавливает, разрушаем негатив-ность реальности и становимся действительно реальными. И обуче­ние, и познание, являясь изменением в природе познаваемого, — в каком-то смысле есть смерть, и только изменение в Боге есть вечная жизнь, потому что бытие не теряется в бесконечном море бытия, но возвеличивается ".

Этот отрывок (последний из цитируемых Гареном) может быть прокомментирован и прояснен другим отрывком из "Теологии":

"Мы поистине находимся в чужой земле, оторванные от самих себя;

мы страстно стремимся обрести родину, и наше место — рядом с Богом".