От советского информбюро истребительная авиация балтфлота покидает аэродромы

Наш собеседник – гвардии полковник Шекуров, командир прославленного 689‑го гвардейского ордена Александра Невского истребительного авиационного полка имени А. И. Покрышкина, сильно рискует: военная тайна – понятие весьма растяжимое. И при желании ее разглашением российский генералитет может объявить даже простое упоминание на страницах газеты того, что такой полк существует. Но у Шекурова нет другого выхода. Полк, которым он командовал, фактически уничтожен. И не каким‑то внешним врагом, и не в результате стихийного бедствия или техногенной катастрофы. Полк уничтожило руководство – от командующего Балтийским флотом, в чьем ведении находилась данная воинская часть, до начальника Генерального штаба и министра обороны.

– Что произошло?

– Генерал армии Квашнин подписал, а главнокомандующий ВМФ России адмирал Куроедов и командующий Балтийским флотом адмирал Валуев приказали исполнить директиву, по которой наш гвардейский истребительный полк подлежал сокращению и превращению в 143‑ю истребительную авиационную эскадрилью без исторических наименований и имени Покрышкина. По этой же директиве нам приказали перебазироваться из Нивенского на аэродром в Чкаловске. Аэродром в Нивенском был отличный, современный, I‑го класса. Взлетно‑посадочная полоса – трехслойный бетон, специальные аэродромные плиты, цена каждой – более $300, а их там тысячи и тысячи. При немцах там был аэродром люфтваффе. Аэродром в Чкаловске просто опасен – там запрещено взлетать. Полоса неухоженная, требует капитального ремонта. Восстановить чрезвычайно трудно – на мой взгляд, дешевле построить новый. После этих событий 19 летчиков 1‑го класса приняли решение прекратить свою летную деятельность, они уволились.

– Во сколько обходится для бюджета подготовка одного летчика 1‑го класса?

– Более 30 миллионов долларов. И это еще по советским расценкам. По западным – намного дороже. Судите сами: когда я поступал в Армавирское летное училище, из 2500 человек, прошедших медицинскую комиссию и получивших направление на вступительные экзамены, было зачислено около 350. То есть один из семи уже отобранных. А выпустилось – около 200.

Реально же – один из ста юношей призывного возраста. И то еще неизвестно, какой из него летчик получится. Это ведь даже не штучная, а ювелирная работа. И когда двум десяткам опытных летчиков показали на дверь – считайте, что потери составили более полумиллиарда долларов только в денежном выражении. А потери с точки зрения обороноспособности вообще оценить невозможно!

– То есть можно сказать, что директива Генштаба – это удар в спину?

– Когда председатель совета ветеранов 9‑й истребительной дивизии полковник Маслов, фронтовик, узнал об этой директиве, о том, сколько летчиков мы потеряли, он сказал: «Такие потери у нас были только в сорок третьем, в небе над Кубанью, когда мы ломали хребет фрицу. Это – настоящее вредительство…»

Газета «Новые колеса», № 212

5. Профессионал ищет работу

В академии мне никто помочь не мог, там люди решали свои вопросы. Вообще, атмосфера в мае 1992 года в академии была мрачная, депрессия у каждого второго выпускника – тяжело это, вдруг узнать, что дело, которому ты отдал полжизни, никому не нужно.

Стране нужны были торговцы, менеджеры, охранники, юристы – а боевые летчики оказались лишними. Многим прямо говорили – штатных мест нет, распределять вас некуда, увольняйтесь сами или распределим в такую дыру, что летать все равно не будете.

Пришлось мне обращаться на самый верх, куда я мог дотянуться, – к вице‑президенту страны. Александр Васильевич Руцкой сразу взял трубку и ситуацию понял верно. Спросил, куда я хочу. А я последнюю практику после академии проходил в Краснодаре и там познакомился с одним комэска по фамилии Стрижак. Хороший мужик, опытный пилот, но у него проблемы с сердцем были. И он мне сказал, что дотянет до весны, а потом будет уходить.

Я позже звонил туда и узнал, что место действительно освободилось. Но в академии штабисты планировали туда своего блатного протащить, так что мне там ничего не светило, я и не пытался. Краснодарский полк всегда был блатным, боевых офицеров там почти не было.

Однако в ситуации, когда у меня вообще не оставалось перспектив продолжить службу летчиком, выбора уже не было – пришлось идти на конфликт со штабом академии.

Объяснил все это Александру Владимировичу, он меня поддержал:

– Все, – говорит, – правильно ты сделал. Армии нужны профессионалы. Пойдешь комэска в Краснодар.

Спустя месяц в академии второй этап распределения проходит, меня вызвали в штаб академии. Прихожу, а там сидят шишки из Главного управления кадров (ГУК) Минобороны.

Один из полковников недовольно на меня долго щурится, потом гневно спрашивает:

– Майор Кошкин, почему отказываетесь ехать в Кобрино? Это же такое место хорошее, под Брестом, не глухомань какая‑нибудь. Служи да радуйся!

Я ему прямо отвечаю:

– Товарищ полковник, располагаю информацией, что 26‑я воздушная армия расформировывается. Куда вы меня посылаете?

– Много ты знаешь, майор. Куда тебя родина пошлет, туда и поедешь.

– Это, товарищ полковник, смотря на какую родину ехать. Белоруссия вроде как другая страна, я ей на верность не присягал.

– Майор, ты что так много на себя берешь? Ты думаешь, если Руцкой за тебя хлопотал, тебе это поможет?

У меня были свои источники, я знал, что Руцкой не этим полковникам звонил, а начальнику Генерального штаба Колесникову. Но конкретный вопрос все равно решали эти мелкие сошки – лично начальник Генштаба не будет заниматься такой ерундой, как распределение майора ВВС.

Я так понял ситуацию, что эти полковники не знали, что мы с Александром Владимировичем вместе в Афганистане воевали, что я его воспитанник, думали, случайный знакомый, один раз дозвонился до Руцкого, больше не получится.

Слово за слово пошло, я им начал резче отвечать, потом прямо сказал:

– Я не поеду в Кобрино.

– Тогда поедешь на Дальний Восток.

– И на Дальний Восток не поеду. У меня есть право выбора. Я поеду в Краснодар – там есть место комэски. И его не могут занять, пока не распределят слушателей академии.

– Да видели мы твоего Руцкого на…

– Товарищ полковник, вы за свои слова‑то отвечаете? Разбрасываетесь сильно.

– Не твое дело, майор. Посмотрим, куда ты поедешь.

Я вышел из штаба в глубоком изумлении и в тот же вечер поехал в Москву.

Руцкого не было на месте. Я очень долго ждал в приемной. Уехал. Утром до него дозвонился.

– Александр Владимирович, вас на хер послали, – говорю.

– Шо?!

– Два полковника вас на хер послали. Говорят, что не будут выполнять ваши распоряжения и что вертели вас на этом самом.

Он орет от возмущения, даже не разобрать, что именно. Потом услышал:

– Как у них фамилии?!

– Один полковник такой‑то, а второго не помню.

– Ладно!

А я пошел на финальные занятия в академию, хотя особого смысла в этих занятиях уже не видел. Была у меня уверенность, что после такого скандала придется увольняться, потому что ссора с кадровиками ГУКа – это для военной карьеры любого офицера верная гибель.

Целый день ходил как зомби, на обед не пошел, лег спать, чтобы хоть так унять тяжелые мысли. И вдруг слышу шум в коридоре общежития, вроде как ломятся ко мне в комнату. Смотрю на часы – 23.00. Открываю – там начальник курса Козенко стоит, весь такой растрепанный, дышит тяжело, как после марш‑броска с полной выкладкой.

Даже не говорит, а стонет:

– Кошкин, ты что сделал такое? Из Генерального штаба звонили, там такой крик стоит, тебя срочно в ГУК вызывают! Начальник академии сказал, утром на его «Волге» ехать.

– Да ладно, я на электричке доеду нормально.

– Нет‑нет, ты что, только на «Волге». Пропуск тебе там заказали, ждут.

Он еще вопросы начал задавать, но я ему ничего рассказывать не стал, и Козенко ушел недовольный.

А я лег спать и до утра проспал как младенец, спокойно. А утром действительно подъехала «Волга» начальника академии, и я поехал в Москву.

Приехали, в бюро пропусков сунул удостоверение:

– Майор Кошкин прибыл.

– Да‑да, вас ждут, генерал такой‑то.

Поднялся в приемную, там адъютант докладывает:

– Товарищ генерал, майор Кошкин прибыл.

Генерал ручкается со мной как давний приятель, усаживает в кресло и начинает старые вопросы задавать:

– Чего ты не хочешь в Кобрино ехать?

– 26‑й воздушной армии там не будет, и вы это знаете.

– Откуда ты это знаешь?

– Вы знаете, и я знаю, а откуда – неважно.

Генерал начал вдруг про себя рассказывать, оказалось, что он тоже был в Афганистане, командиром полка.

– А ты что, майор, так близко Руцкого знаешь, что он за тебя дважды впрягался?

– Близко не близко, но два года в Афгане вместе прослужили в одном полку.

– А с чего ты взял, что в Краснодаре место есть?

– Комэска Стрижак ушел, я знаю.

– Все ты знаешь. Слушай, а ты можешь позвонить Руцкому, что ты неправильно сказал, а то он велел уволить этих двух полковников. А то у них квартиры в Москве служебные, семьи, все такое. Они только сюда приехали, один из Сибири, другой с Дальнего Востока. Пожалей мужиков.

– Так ведь они на хер Руцкого посылали, а не я.

– Нет, подожди, не кипятись. Ты позвони ему, скажи, что преувеличил немного.

– Товарищ генерал, вы можете сейчас позвонить министру обороны?

– Нет, конечно.

– А майор Кошкин может сейчас позвонить вице‑президенту страны?

– Ну ты же как‑то ему звонишь.

– Сейчас не могу. Вечером позвоню, попробую объяснить.

– Договорились. А ты поедешь в Краснодар, вопрос решен.

– Только не за штат, товарищ генерал.

– Гм.

– Товарищ генерал, я знаю, как оформляются эти бумаги. Пожалуйста, при мне подпишите распределение, а я вечером позвоню Руцкому.

Приносят приказ, генерал у меня на глазах вписывает меня в приказ на подпись министру обороны, показывает мне.

Может показаться, что я тогда пережал ситуацию, но на самом деле я этих штабных крыс знаю хорошо – если веришь им на слово, обязательно кинут.

Если бы не Руцкой, со мной поступили бы как со щенком – вышвырнули бы со службы и не поморщились. Никто не смотрит, что ты боевой офицер, больше того, некоторых штабных это обстоятельство еще больше раздражает.

На свою голову, я сдержал обещание, которое дал генералу ГУКа, и позвонил Руцкому.

Александр Владимирович мне говорит – зря ты за них просишь. Они тебе это еще припомнят. Да ладно, говорю, их уже наказали страхом, хватит, наверное.

– Смотри, Саня, будут у тебя потом по кадрам проблемы. В майорах всю жизнь прослужишь. Ну да ладно, раз так просишь, оставлю их служить. Бывай.

Думаю, зря я их пожалел. Они, подлецы, меня потом не жалели – действительно, с тех пор ни званий, ни наград, все из Москвы заворачивалось, а меня изо всех списков всегда в Генштабе вычеркивали.

Позже стало известно, что в Кобрино попал Коля Шулимов, который со мной в Афгане воевал. Его послали вместо меня, когда я уже отбыл в Краснодар, так что предупредить или отговорить Николая я не мог.

Приезжает Коля в Кобрино, а ему говорят – голубчик, какое распределение, какая академия, вы с ума там в своей Москве посходили, что ли? Армия расформировывается, а вас к нам направляют – идиоты там, что ли, у вас сидят?

А ведь Коля не один приехал – семью привез, двое детей, жена, контейнер с вещами. И вот он там мыкался три месяца, пока «вопрос решали» и никак не могли решить. В конце концов пришлось Шулимову ехать на Дальний Восток.

Вообще, кадровики тогда чудили такое, что противно вспоминать.

Как я понимаю, делалось это специально, по приказу министра обороны – для того, чтобы решить проблему лишних офицеров. Решили денег сэкономить, сократить армейские штаты, а просто уволить людей нельзя. Вот их так и мучили, специально, чтоб сами увольнялись. А сам уйдешь – пенсии нет, льгот нет, квартиры нет.

У кого не было блата, не было и распределения. Вот Чекалдин Витя, скромный парень из Самары, вертолетчик, три раза в Афгане воевал, Чернобыль захватил, потом не вылезал из Забайкалья. Мы соседями по комнате в общаге были, дружил я с ним все четыре года, только хорошее про него помню.

И вот Чекалдина, буквально героя войны и труда, кадровики после академии опять распределяют в Забайкалье! А Витя отличник, орденов полная грудь. Он, конечно, расстроился, когда узнал, что его опять на Дальний Восток пихнули. Бросил ходить на занятия, на госэкзамены буквально на минутку зашел, тройку свою получил, а красный диплом обломался, естественно. Документы в Забайкалье отправили, а Витя написал рапорт и уволился. Классный летчик, хрен такого где найдешь, такого десять лет выучивать надо, а потом холить и лелеять, а его штабные крысы просто взяли и выкинули из армии.

Другой наш вертолетчик из академии в результате этих распределений уехал в Израиль. Его на Украину послали, в какую‑то дыру. А он тоже опытный офицер, дважды в Афганистане воевал, Чернобыль тоже прошел, работал в Забайкалье.

Он спрашивает штабных:

– Можно я не поеду на Украину? Ведь там нет никаких перспектив, ведь выводят уже оттуда войска! Дайте мне в России послужить. Я всю жизнь на периферии прослужил, один раз в жизни в центре России по службе поработал, в Монино, в этой вашей сраной академии. И вы опять меня посылаете в какую‑то жопу!

– А не хочешь – как хочешь. Пиши рапорт, увольняйся.

И он пошел в израильское посольство, там с ним долго беседовали и взяли в Израиль – там классные летчики всегда в цене. Причем взяли его в Израиль как летчика, а не как еврея – он на еврея никак не тянул, наш, славянский парень. Правда, год он там механиком вертолета отработал, но потом начал снова летать.

Конечно, такой пилот любой стране нужен – опыт есть, боевой налет есть, инструкторские корочки есть, а всего делов‑то – с нашего «крокодила» на «Чинук» переучиться.

Сколько таких историй слышал, не перечесть, но каждый раз кровь закипает, когда узнаю, как кадровики Министерства обороны расправлялись в начале 90‑х с лучшими пилотами Союза и России. И никто из штабных крыс за это паскудство до сих пор не ответил.