Просто работа
Кандагар, начало 1986 года. «Афганцы» знают, что, несмотря на вечно солнечное небо Афганистана, в эту пору там может быть даже плохая погода (можно поймать минимум погоды).
Севернее от Кандагара рота ДШБ попадает в засаду, фактически в окружение. Погода как раз плохая, облачность 6–8 баллов с нижним краем 400–500 метров, цепляет горы. Десантура вызвала авиацию, первыми пошли «вертушки» Ми‑24. Только влезли они в ущелье, тут же одну «вертушку» сбили, вызвали «Грачей».
Полетел я с Комаровым, пришли в район, земля между облаками мелькает, в этих условиях нужно ещё и цель найти, авианаводчик начал давать координаты, но просит работать осторожнее, рядом наши бойцы.
В то же время и медлить нельзя, наводчик говорит, что обстановка никудышная – много убитых и раненых, просит помочь, чем можем.
Начали работать, вроде дело пошло, в один из заходов наводит на цель, только снова предупреждает, что совсем рядом наши. Я на свой страх и риск выполнил очередь из пушки по заданным координатам, точно попал, авианаводчик кричит, что «точно в копеечку».
К вечеру мы выполнили по четыре боевых вылета, и войска вышли из окружения. Через несколько дней комбат из ДШБ познакомился с нами, и мы с ним поехали в госпиталь. Комбат подвел меня к раненому бойцу, который нас благодарил за спасение. Вот как он описывал сложившуюся ситуацию: его ранило, и он не мог двигаться. Видел, как 3 «духа» ползут к нему, и были они на расстоянии метров 20–30 от него. В этот момент сверху прошла очередь из снарядов по месту, где были «духи». Бойца, правда, тоже контузило, но «духи» погибли на месте, а его подобрали свои.
Мне также много довелось летать ночью на свободную охоту. Нам давали район, ограниченный координатами, который полностью контролировался «духами», и там можно было уничтожать все движущиеся автомобили, а так как действовал комендантский час, то после 10 часов вечера передвигались только «духи».
В начале 1986 года «духи» в открытую через границу из Пакистана ездили туда‑сюда, оружие и живую силу возили свободно, пока я не начал их ночью расстреливать. Потом ещё другие летчики подключились, и так мы за месяц отучили «духов» внаглую кататься. Осторожнее стали, даже ночные посты выставляли, которые по звуку самолета зажигали костры. Причём интересный огонь: какой‑то почти малиновый свет, ближе подлетаешь, он гаснет, и гаснут фары у машин.
Работали мы в основном только ракетами и из пушки, немного приходилось рисковать – в горах пикировать ночью, довольно низко снижаешься, а внизу не видно ни зги.
Чужой опыт
Примером для штурмовиков может быть немецкий летчик Рудель – конечно, он фашист, но учиться нужно и у врагов. Как он смог выполнить более 2000 боевых вылетов и остаться живым? Причем его сбивали более 30 раз, но он остался живой, а ущерб нанес такой, что некоторый полк не сделал за всю войну.
Я внимательно читал книгу о нем и выяснил, что к каждому вылету он подходил тщательно, изучая все мельчайшие детали. Один вылет чего стоит, когда он потопил казалось бы непотопляемый флагман Балтийского флота. Долгое время немцы не могли нанести ему ущерб, потому что на кораблях охранения, да и на самом флагмане стояла достаточно сильная система ПВО. Рудель рассчитал, как нужно подойти к кораблю, чтобы не быть сбитым зенитными орудиями. Он подлетел на большой высоте, затем перевёл самолет в пикирование под углом 90 градусов, прицелившись в центр корабля, и сбросил две бомбы, которые попали в центр корабля. После этого сдетонировали собственные боеприпасы, корабль разломился и затонул.
Рудель всегда прилетал оттуда, откуда его не ждали, он много летал на свободную охоту, что давало неплохие результаты.
Вот некоторые приемы ведения боя, выполняемые Руделем и нашими летчиками‑штурмовиками, которые и я брал на вооружение. Пикирование на цель с большими углами атаки начал применять в конце 1986 года, что позволяло подойти к цели на большой высоте и исключить поражение зенитными орудиями и ПЗРК малой дальности. Но выполнять полет на большой высоте к цели противника, у которого имеются РЛС обнаружения и ракеты класса «земля – воздух» со средней и большой дальностью поражения, без активного применения всех имеющихся активных и пассивных средств подавления средств ПВО, я думаю, чревато большими потерями, что и произошло в 2008 году в Южной Осетии. Там, по рассказам лётчиков, наше авиационное командование не смогло задействовать все силы и средства, которые могли бы подавить РЛС ПВО Грузии, и лётчики штурмовой авиации летали на удары, подвергаясь воздействию всех видов оружия ПВО, отсюда и большие потери за такой короткий период.
Учеба
С 1989 года по 1992 год я учился в Военно‑воздушной академии им. Ю. А. Гагарина, где готовили управлять войсками.
Осенью 1992 года успел подготовить 10 экипажей штурмовиков для ведения боевых действий на Северном Кавказе. В конце октября 1992 года работали с аэродрома Моздок в интересах МВД. В основном летали на ведение воздушной разведки и передачи необходимой информации для командования, а также часто ночью подсвечивали (сбрасывали светящиеся авиабомбы) над районом конфликта.
С начала 1993 года со своей эскадрильей мы пересели на аэродром Гудаута в Республике Абхазия, чтобы оказать помощь братскому народу от посягательств грузин, которыми руководил Шеварднадзе. Один раз, кстати, Шеварднадзе собирался посетить войска, но очень жаль, что не приехал в Очамчира хитрый лис, как чувствовал, мы его уже ждали, чтобы наказать.
Я лично в 1993 году выполнил около 50–60 боевых вылетов на уничтожение различных целей. Кроме того, что любой ценой нужно выполнить приказ, всегда считал и буду считать, что противнику нужно наносить максимальный ущерб, а сам должен всеми возможными способами исключить потери своего личного состава. Перед каждым вылетом обдумывать, просчитывать каждую секунду полета, как прилететь к цели с той стороны, где враг тебя не ждет. И сейчас я горжусь тем, что хоть чему‑то научил своих подчиненных, не потерял ни одного летчика. Все мои ученики мягко сели на аэродром, а уж сколько они выполнили боевых вылетов, один Бог знает. Наверно, немало, если я сам выполнил 820 из тех, что официально записаны в моей летной книжке.
Нужно всегда учитывать, что у противника есть глаза и уши, которыми он видит и слышит, поэтому его нужно как‑то отвлечь, если нет возможности ослепить и оглушить. Вот один из многих эпизодов, боевой вылет, который нам принес хороший результат. Разведка донесла, что движется колонна военной техники в районе Поти. Чтобы долететь незамеченными и застать врасплох противника, я придумал такую хитрость, может, не слишком этичную, зато достиг цели.
Смысл заключался в следующем: мы взлетели звеном, правым разворотом с небольшим набором уходим якобы на Адлер, не долетая Адлера, близко встав друг к другу, набираем высоту почти в створе полосы аэропорта Адлер, набрали 8500 метров и полетели в международной воздушной трассе на турецкий Трабзон. Пока все гражданские диспетчеры разбирались, откуда взялся в воздушной трассе неизвестный борт, мы уже прилетели на траверз Поти. Так же в плотном боевом порядке начали резкое снижение на предельно малую высоту с разворотом на восток к цели, заняли высоту метров 150–200. Через 4–5 минут я увидел колонну техники. Правда, танков там не оказалось, но два БТР, 7–9 автомобилей сопровождения были уничтожены, а ПВО Грузии нас проспали. Мы тем же путём, через море, только теперь на предельно малой высоте, вернулись в Гудауту.
Ещё один вылет, о котором раньше нельзя было рассказывать: командование поставило задачу нанести удар по расположению штаба корпуса в районе н. п. Келасури. По данным разведки, там было большое скопление живой силы, техники, ГСМ. На этом направлении у грузин была достаточно сильная ПВО, начиная от «Шилок» ЗСУ‑23‑4 и кончая ЗРК средней дальности, и, честно говоря, был большой риск быть сбитым.
Я попросил своего штурмана посчитать вероятность попадания бомб, и в какой точке необходимо начинать маневр, если будем бросать их с кабрирования с углом 45 градусов, при перегрузке 5 единиц на 3 секунде. После его доклада так и решил осуществить бомбометание таким способом, так как цели нам дали очень разбросанные по площадям. Вероятность прорыва ПВО достаточно высокая, так как до линии фронта лететь от нашего маяка всего 3–4 минуты, они нас засекут, но с какой‑то задержкой по времени, которая нам даст возможность близко подлететь, а потом, когда начнем выполнять маневр, у ЗСУ‑23‑4 вероятность поражения становится призрачно маленькой.
Взлетели в утренних сумерках, звеном, встали в плотный боевой порядок, всем приказал стоять очень близко, не далее 15 метров друг от друга, с превышением 2–3 метра, правым разворотом с набором стали уходить на север на Россию. Не долетая Адлера, мы снизились на предельно малую высоту и развернулись на свой аэродром, но уже над сушей. Потом пролетели свой маяк на высоте 25–30 метров и снизились над водой метров до 15.
По свидетельству одного из моих ведомых, мы шли так низко, что у меня сзади над водой поднимался небольшой бурун. Так мы полетели на маяк Сухуми (он хорошо подавал сигналы). Как только прицельная марка легла на маяк, я начал выполнять маневр на кабрирование, и по моей команде все 4 самолета сбросили по шесть 500‑кг бомб. Маневр закончили полупетлей и снижением на малую высоту.
Уже в перископ я увидел, что «Шилки» начали стрелять (от них летит веер трассирующих снарядов по кругу) нам вдогонку, но это все было как мертвому припарка. Мы все прилетели на родной аэродром, а результаты вылета нам доложили на следующий день. Всего около 200 единиц живой силы, сам штаб корпуса и склад ГСМ были уничтожены.
С июня по октябрь 1994 года я выполнил около 40 боевых вылетов на территории Таджикистана. Для меня это была знакомая местность, как в Афганистане. Цели находили быстро и с ходу, этому я учил и своих летчиков. Говорил им: «Постарайся найти цель с ходу и нанести удар с первого захода, тогда противник не успеет убежать».
Объяснение простое: между первым и вторым заходом проходит примерно одна минута, но куда и на какое расстояние в экстремальной ситуации убежит человек за одну минуту?
И ещё один очень важный момент, характерный для небольших групп бандформирований, – при внезапном нанесении удара велика вероятность, что, если в группе были зенитные средства поражения, они тоже будут уничтожены с первого захода, так как обычно следуют в общей колонне.
Я горжусь тем, что за то время, пока командовал своими подразделениями, в группах, которые водил к цели, я не потерял ни одного лётчика, даже ни один не получил боевого повреждения, кроме меня самого, был такой случай один раз за все мои 820 боевых вылетов, в Чечне. Слава богу, все они живы и здоровы, еще даже кто‑то летает.
Чечня
С декабря 1994 года по апрель 1996 года участвовал в боевых действиях в Чеченской Республике, выполнил более 200 боевых вылетов. В конце февраля 1995 года меня подняли на уничтожение расчета гаубиц Д‑30, 15 км восточнее Грозного, за речкой недалеко от Аргуна.
Прилетели в район цели минут через 20, ничего не видно, хотя открытая местность, минут 5 покружились, хотел уже доложить на КП, что цель не обнаружена, а в этот день с утра выпал снег, и я вдруг на снегу увидел черный след от техники, который вёл и заканчивался на заброшенной ферме (Т‑образная). Я посчитал, что за полчаса машины по распутице далеко не могли уехать, а это место как раз около 3–5 км от нашей цели, да и других следов нет. Принял решение нанести удар по ферме. Ведомому приказал нанести удар по зданию с севера на юг, а сам нанес удар с запада на восток. После первого попадания пошел черный дым – так горит солярка или масло.
Принял решение нанести еще удар, сбросив 250‑кг бомбы, как говорится «чуть‑чуть разровнять цель», доложил на КП об окончании работы и слышу в эфире голос командующего армией. Он мне приказал слетать в район Гудермеса, оттуда только что обстреляли подразделения волгоградского корпуса из «Града». Велел найти и уничтожить эту установку.
Прилетели в район, указанный командующим, оказалось в районе железнодорожного вокзала, там все разбито, в общем, унылая картина, и в этом хаосе нужно найти машину. Принял решение, что нечего вдвоем на предельно малой высоте носиться. Приказал ведомому занять высоту 4500 метров, а сам на высоте от 25 до 50 метров начал рыскать над указанным районом.
Где‑то на третьем вираже мне показалось, что в укрытии арочного типа мелькнул нос машины. Я выполнил ещё один вираж и вышел на это укрытие таким образом, чтобы машину видно было со стороны фонаря. Смотрю, точно морда машины торчит, только подумал начать выполнить маневр для атаки, у меня ещё пушка с полным боекомплектом оставалась, как почувствовал удар в самолет. Сразу загорелись лампы «падение давление масла левого двигателя», «сбрось обороты левого двигателя» и лампа «пожар».
Я быстро отключил левый двигатель, включил две системы пожаротушения, а сам думаю, как бы успеть долететь за Терек, если не погаснет пожар, то хоть в степи прыгнуть, а не на позиции боевиков. Да еще как на зло скорость была небольшая, всего‑то 500 км/ч, что не позволило набрать большой высоты. Смотрю лампа «пожар» погасла, стало спокойнее на душе, думаю, лишь бы теперь ещё чем‑нибудь не попали. Иду на небольшой высоте метров 400 и скорость 450 км/ч, очень удобно стрелять снизу, но потом успокаиваюсь, прохожу Терек, отклоняюсь на север.
Доложил точные координаты «Града» на КП, сам попросил дать возможность мне сесть на вынужденную посадку на запасной аэродром, мне разрешили.
Попросил ведомого подойти ко мне поближе, посмотреть, что у меня там с самолетом творится. Он подошел близко к самолету и сказал, что белый шлейф тянется за мной. Ладно, говорю, летим на этой высоте на запасной, слава богу уже на своей территории.
По прилете на аэродром выяснилось, что попал снаряд от КПВТ калибра 14,5 мм, сердечник разорвал трубки подачи масла, и оно попало на горячее сопло. Все загорелось, конечно, но я вовремя, видимо, залил пеной и огонь потушил, а за мной был, видимо, шлейф вытекающего масла.
Тут к самолету подъехал замкомандующего и сразу спрашивает меня, на какой высоте летал. Я ответил, что на высоте 500 метров, на что он мне заявил, что я нарушил указание летать на высоте не ниже 1500 метров, да и то в нижней точке пикирования.
Я вступил с ним в полемику, доказывая, что каким это образом можно с высоты 2000–2500 метров увидеть и, самое главное, определить марку автомобиля, тем более что он стоял в укрытии. В общем, договорились с ним до ругани, я ему сказал, берите ЗШ, летайте сами и ищите машины на высоте выше 2500 метров. Он мне в ответ сказал, что выгонит меня на хрен из армии.
На том и расстались – он на КП, я в курилку. Часа через два прибежал посыльный и попросил меня подъехать на объединенный КП – генералы вызывают. Я доложил о прибытии, на КП куча генералов, не счесть, наш замкомандующего огласил мне, что в результате нанесенного мной БШУ в старом коровнике уничтожены два орудия Д‑30 с боевыми расчетами. А еще по моей наводке парой Су‑24 уничтожен последний «Град» БМ‑24 (у них было всего два «Града» с начала конфликта) в районе вокзала Гудермеса.
И в конце добавил, что за проявленные мужество и героизм меня наказывать не будет, а ведомого представляет к государственной награде (чуть позднее он получил орден Мужества). Ну и на том слава богу, но с тех пор отношения с нашим генералом были испорчены в пух и прах. А самолет мой к утру отремонтировали, и я на нем пошел воевать дальше.
Вообще, на войну частенько прикатывали московские гости, чтобы правильно поставить нам задачу, рассказать, как нужно воевать. Особенно они любили летчиков поучить, показать, как выполняется полет, какой рукой РУС держать, куда смотреть и что говорить.
Иногда летчики довольно близко работали от своих войск, и однажды кто‑то с земли на нас пожаловался. Приехала очередная комиссия и давай учить нас – как нужно связываться с пехотой, как цель искать и как маневр строить. Короче, пока боеприпас сбросишь, враг уедет в соседнее государство, а у тебя топливо закончится.
Я проверяющему говорю: а зачем лететь туда, если так долго строить маневры, враги и сами убегут, предварительно потренировавшись на нас переносными ракетами или постреляв из зенитных пулеметов.
Он обиделся на меня, сказал, что из‑за таких, как я, и гибнут неоправданно войска и что мы совсем не бережем технику. А тот факт, что от нас внизу пехота ждет поддержки, а не книжных маневров, его не интересовал.
До момента увольнения из армии у меня было много вылетов, но я так и не понял, почему мы в Чечне не использовали боеприпасы с самонаведением из РБК. Они дают большую вероятность поражения цели при минимальных затратах сил и средств, а также минимальную вероятность поражения средствами ПВО.
Дважды я все‑таки настоял на их применении, мне давали их применять по колоннам автомобилей. Результат, я считаю, великолепный, притом что оба вылета я делал ночью, только в разные дни.
В первый раз разведка дала район движения колонн по дороге из Шатоя в сторону Грозного. Я прилетел и с большой высоты прицелился в голову колонны, сбросил две РБК, сразу полыхнуло семь машин. Остальные не загорелись, но были повреждены, цель достигнута.
По разговорам летчиков, моих воспитанников, больше ракеты с самонаведением никогда не давали. Это очень странно. Но еще более странно, что их не использовали и позже, например, в ходе пятидневной войны в Грузии.
Какой был бы прекрасный результат в Южной Осетии, если бы такими боеприпасами отработали по колоннам грузинской армии, идущей в Цхинвал, ведь всех бы положили. Еще очень жаль, что таких боеприпасов у нас не было в Афганистане, они появились позже, а большая была бы помощь, особенно ночью.
Был один случай, ныне здравствующий замглавкома ВВС генерал Виктор Бондарев помнит и, думаю, не откажется от этого эпизода. Он тогда висел над районом боевых действий и видел своими глазами, когда я прицеливался точно в ручном режиме.
Ситуация была такая: БТР чеченцев уходил в лесной массив в районе Ведено, до лесного массива ему оставалось метров 300–400. Я попросил авианаводчика разрешить отработать по нему и, когда он дал добро, вдруг вспомнил, что у меня, кроме двух 500‑кг бомб, никакого оружия меньшей мощности нет.
Делать нечего – выполнил классический заход, как на полигоне. Зашёл с высоты 1500–1800 метров над целью с углом пикирования 30 градусов, под углом к направлению движения цели 10 градусов, выполнил сброс сразу двух бомб. Подумал, что если будет большой промах, то второй заход все равно не успею сделать, БТР в лес уйдет. После сброса выполняю боевой разворот, смотрю на БТР и вижу у второй бомбы прямое попадание, а первая чуть с перелетом. От БТР ничего не осталось, а обломки землей засыпало. Генерал мне в эфир, помню, закричал удивленно: «Кошкин, как ты умудрился бомбой в БТР попасть?» Я пошутил, что случайно, но на самом деле я, конечно, целился. У меня ранее такой случай был в Афганистане в 1985 году. Звено вел сам командир полка А. В. Руцкой, а я был ведущий второй пары. Уничтожить нужно было пещеру с «духами», и А. В. Руцкой повесил себе две большие управляемые ракеты, чтобы во вход в пещеру попасть, а у нас было обычное, но тоже тяжелое вооружение.
Прилетели в район Северный Пандшер, начали строить маневр для атаки. Но там была проблема – Руцкой не мог своими ракетами отработать издали, кривое ущелье, цель не видно. Он приказал своему ведомому, чтобы тот отработал по цели, а сам сказал, что ракеты пускать не будет.
Смотрим, ведомый заходит на цель, сразу и не поймешь туда или не туда, пускает две большие неуправляемые ракеты С‑24, и, бляха‑муха, они попадают в «молоко» – от цели километра полтора.
Руцкой ему всеми литературными и нелитературными выражениями высказал все, что про него думал, потом обратился ко мне и приказал обозначить цель.
Я и обозначил, но у меня только 500‑кг бомбы были. Вот я их и загнал точно во вход в пещеру, попутно все завалил там на фиг. Выражений было не меньше в мой адрес – Руцкой крикнул: «Ты бы еще атомную бомбу для обозначения цели сбросил».
Правда, когда прилетели на базу, похвалил и, как положено командиру, похлопал по плечу, а это дорогого стоит. Редкое по удаче попадание тогда получилось – если ракетой не попадают, а бомбой точно накрывают цель.
Также с удовольствием вспоминаю, что я был инструктором на Су‑25 у всех генералов нашей воздушной армии. Первым из них был генерал Тендитников, прекрасный летчик, только он, помню, был не очень доволен, что я летаю низко. Он сам был из истребителей, а для них, сами понимаете, формулу «высота – скорость – маневр – огонь» никто не отменял. Поэтому он все время просил подняться повыше, «а то ненароком крылом что‑нибудь зацепим».
Второй вылетал на Су‑25 командующий, генерал Михайлов. Он в Чечне несколько раз летал со мной на БШУ (в спарке) и удивлялся большим углам пикирования, в 50–60 градусов. Жаловался, что неприятно: «Слишком быстро вершины гор остаются где‑то наверху, а мы между ними несемся к земле». Потом выпускал на Су‑25 генерала Ефименко (ныне покойный). Он много летал на Су‑17, и я решил ему показать маневренные возможности Су‑25, доказать, что они лучше. Помню, с высоты 1200 метров начал выполнять переворот, но сделал ошибку, скорость не увеличил до 500 км/ч. Перевернул самолет на скорости 400 км/ч, увеличил обороты до максимала и начал увеличивать перегрузку слишком быстро, сразу до пяти единиц. Самолет начал трястись, я уменьшил перегрузку, быстро упала высота. Увеличиваю перегрузку – трясется самолет. Короче, на высоте 200–250 м вывел самолет из пикирования и говорю генералу, что, мол, не очень получилось, сейчас покажу как надо. На что он мне с юмором ответил: «Нет, ну тебя на фиг, Саня, я и так верю тебе, что самолет классный, но давай сегодня не будем повторять».
Я верю, что пройдут смутные времена, армию перестанут унижать и разгонять, верю, что настанет время, когда русские летчики опять будут лучшими в мире. Что наши пилоты не будут стесняться ходить в форме с голубыми погонами, и даже милиция будет их приветствовать при встрече. Что в кожаной летной куртке можно будет с гордостью ходить по любому городу нашей страны, и люди будут знать, что обладатель этой куртки из элитных частей.
Что на вопрос любому лётчику: «А не слабо в воздушный бой с американским или немецким лётчиком из НАТО?» – последует реалистичный и подкрепленный практикой ответ: «Да как два пальца об асфальт». Что будут летчики, как и раньше, элитой в Вооруженных силах страны, и что будет у нас один День авиации, а не, как сейчас, несколько – все уже запутались в этих праздниках, поэтому разброд, шатание и в самой авиации.
Считаю, что, выполняя приказы командования, я принёс какую‑то пользу государству и внес свой вклад в укрепление целостности и обороноспособности нашей великой Родины.
Александр Кошкин, май 2011 года
ФОТОАЛЬБОМ
Перед первым прыжком с парашютом с самолета Ан‑2, город Ейск, Ейское ВВАУЛ. Слева направо однокашники: Митрофанов Андрей (трагически погиб), Осинин Сергей, Кошкин Александр. Сентябрь 1977 года
Рядовой Кошкин Александр в карауле (город Лабинск, инженерный батальон), охраняет склады после отчисления из ЕВВАУЛ за драку. 1978 год
Александр Кошкин – курсант второго курса Борисоглебского высшего военного авиационного ордена Ленина Краснознаменного училища летчиков (ВВАУЛ). Фото 1980 года
Фотокомпозиция. У памятника летчикам‑выпускникам Борисоглебского ВВАУЛ, самолет на постаменте – МиГ‑19, первы курс. 1980 год
Второй курс, Летчик‑инструктор капитан Поплевко Владимир Григорьевич проводит с летчиками наземную подготовку перед полетами. Капитан находится спиной к фотографу, остальные персонажи слева направо: курсанты Дьяков Сергей, Кошкин Александр, Кириленко Владимир. 1981 год
Третья рота второго курса ВВАУЛ. Город Ряжск Рязанской области. Летчики летали на самолетах Л‑39, Александр Кошкин во втором ряду снизу, 3‑й справа, сидит на корточках. 1981 год
Александр Кошкин, курсант третьего курса. 1982 год
Город Борисоглебск, третий курс, слева направо: Кошкин Александр, Скокшин Александр, Тимонькин Юрий. 1982 год
Кошкин в кабине вертолета Ми‑8 на месте правого пилота. Впрочем, вертолет никуда не летит – летчики просто сидят в кабине. 1983 год
Афганистан, Кандагар. Возле захваченного у душманов оружия на плацу ДШБ (десантно‑штурмовой бригады). Слева направо летчики отдельной штурмовой авиационной эскадрильи: Кошкин Александр, Величко Алексей, Трунов Борис, Баиров Николай (погиб в 1995 году при выполнении боевой задачи, посмертно Герой России). 1986 год
Фотомонтаж в выпускной альбом (город Борисоглебск, слева направо вверху: лейтенанты Кошкин Александр, Бурков Юрий (погиб в Судане в 2010 году на самолете МиГ‑29), Нестеров Сергей, Кириленко Владимир; внизу: Барухин Борис, Богдан Сергей (ныне Герой России, заслуженный летчик‑испытатель России). 1983 год
Су‑25 перед вылетом на удар с подвеской: 4 бомбы калибра 250 кг, 2 блока Б‑8 с неуправляемыми авиационными ракетами (НАР) – С‑8, 2 ракеты класса воздух – воздух Р‑60, 2 подвесных топливных бака (ПТБ) по 800 кг
ВВА, после участия в параде на Красной площади в честь 7‑го Ноября. 1990 год
А. Кошкин перед поступлением в ВВА им. Ю. А. Гагарина, город Арциз, Одесский военный округ. 1989 год
Третий курс Военно‑воздушной академии им. Ю. А. Гагарина (далее ВВА), летчики находятся под бомбардировщиком Ту‑22 рядом с осколочно‑фугасной авиабомбой калибра 9 тонн. Слева направо: Александров Михаил, Кошкин Александр, Ершов Вячеслав, Бондарев Виктор (ныне начальник главного штаба ВВС). 1993 год
ВВА. У самолета МиГ‑27 Кошкин Александр, Бондарев Виктор. 1993 год
ВВА. У самолета МиГ‑21 («голубь мира» – так его называли из‑за слабого вооружения) слева направо: Александров Михаил, Коваленко Владимир, Кошкин Александр, Бондарев Виктор, Клещев Константин. 1993 год
У старого бомбардировщика (может быть «ТБ») третье отделение ВВА. Слева направо в первом ряду: Фадеев Александр, Коваленко Владимир, Ершов Вячеслав, Цатиашвили Олег. Слева направо во втором ряду: Бондарев Виктор, Александров Михаил, Сазонов Сергей, Кошкин Александр, Клещев Константин, Дубенский Владимир, Сулим Игорь. 1993 год
Выпуск из ВВА: командный факультет, третье отделение. Первый ряд слева направо: Александров Михаил, Бондарев Виктор, Фадеев Александр, Кошкин Александр, Цатиашвили Олег (погиб в авиационной катастрофе). Второй ряд слева направо: Коваленко Владимир, Сазонов Сергей, Дубенский Владимир (погиб в авиационной катастрофе), Клещев Константин, Ершов Вячеслав, Сулим Игорь. 1993 год
Северный Кавказ, город Моздок, слева направо: Кошкин Александр, Ивлев Петр, Пожарский Эдуард, следом рядовой водитель. Мы все где‑то за столом едим, может, даже выпиваем. 1995 год
Северный Кавказ. Слева направо летчики: Пожарский Эдуард, Кошкин Александр, Иванов Геннадий. 1995 год
На встрече с ветеранами слева направо: Веревкин Александр (в Афганистане служил в 1979–1981 годах, командир разведвзвода ДШБ), дважды Герой Советского Союза Алексей Леонов, Кошкин Александр. 2004 год
1 ДШК – 12,7‑мм пулемет Дегтярева – Шпагина крупнокалиберный. Активно использовался в Афганистане обеими воюющими сторонами, в том числе как защитный.
2 Шурави – так называли советских специалистов в Афганистане, в том числе солдат и офицеров ограниченного контингента советских войск в ДРА.
3 «Грач» – штурмовик Су‑25 (жарг. ).
4 НАЗ – носимый аварийный запас, включает продовольствие, воду и все необходимое для выживания летчика.
5 Л‑39 («Альбатрос») – двухместный учебно‑тренировочный самолет.
6 УАЦ – учебный авиационный центр.