От советского информбюро россия пока не может принять своих солдат

Вчера коллегия Министерства обороны России заявила о приостановке вывода из стран Балтии «соединений и частей Северо‑Западной группы войск и Балтийского флота, для которых не созданы соответствующие условия обустройства на местах вывода».

В распространенном во вторник заявлении коллегии, обсудившей накануне вопросы вывода из стран Балтии российских войск, указывается, что из региона предстоит вывести 40 тысяч военнослужащих, имеющих семьи. Только в 1992 году регион должны покинуть 24347 человек, из них 10382 – офицеры и прапорщики. В военных округах России, на территорию которых прибывают войска, число бесквартирных военных колеблется от 2,2 до 18,2 тысячи человек. Согласно заявлению коллегии, позиция Министерства обороны России состоит в том, чтобы «вывод войск из стран Прибалтики осуществлять только на подготовленные фонды и, в первую очередь, при наличии жилья и социальной инфраструктуры».

«Вывод войск, для которых не созданы соответствующие условия, временно приостанавливается до решения всех вопросов, связанных с их обустройством на новых местах дислокации», – говорится в заявлении.

Как уже сообщалось, 9 октября координационный совет офицерских собраний Прибалтийского региона принял решение обратиться в Конституционный суд России с требованием проверить конституционность решения Министерства обороны об ускорении вывода войск из государств Балтии. Несколько дней спустя министр обороны России Павел Грачев издал распоряжение о переносе вывода из Латвии 15‑й воздушной армии с декабря 1992 на май 1993 года.

«Коммерсант», № 14 от 21.10.1992 г.

6. Краснодар

В Краснодар я ехал с тяжелым сердцем. Как там меня встретят, где придется размещать семью, как будет с полетами – на эти вопросы у меня не было точного ответа.

Но в целом все оказалось не так мрачно, как могло быть. Предварительно меня поселили в местной гостинице – старое трехэтажное желтое здание, оно и поныне там стоит, и там живут военные. В этой гостинице мне дали комнату с расчетом на всю семью, но поставили в очередь на квартиру. Так жило большинство офицеров, и никто особо не роптал, все верили, что есть перспектива впереди, что все устроится.

Сразу семью я на новое место не повез, оставил у родителей в Ейске – это 250 километров от Краснодара. Надо было сначала осмотреться, принять дела, разгрузить контейнер с вещами, все подготовить в бытовом плане. Все‑таки ребенку еще только пять лет, а бывают такие проблемы бытовые, что лучше в тесноте с родителями, чем с такими проблемами.

Первое впечатление от командования было неоднозначным. Прибыл в штаб, захожу, представляюсь командиру полка. Барков его фамилия, хороший командир.

– Товарищ полковник, разрешите представиться – майор Кошкин, назначен на должность командира эскадрильи.

Он улыбается, руку пожимает:

– Здравствуй, майор Кошкин!

И тут дверь кабинета распахивается, заходит какой‑то полковник. Инспектор из штаба армии, из Ростова.

Я ему говорю вежливо:

– Здравия желаю, товарищ полковник.

Барков тоже говорит:

– Вот, знакомься, майор Кошкин, прибыл к нам на должность комэска.

А тот так злобно морду кривит на меня и отвечает:

– А‑а, так это ты Кошкин. Ну‑ну. Вообще‑то, можешь сразу уходить отсюда.

Интересное кино, думаю. А он продолжает:

– Ты пришел на чужое место. Чего ты здесь делаешь вообще? Уходи сам, мы тебя все равно спишем. Не получится у тебя в Краснодаре служить.

Командир полка руками разводит, говорит:

– Все нормально, майор, иди пока, тебе еще начальнику училища, генералу Журавлеву, надо представиться.

Я развернулся, иду к себе в кабинет, который мне показали. Ошарашен от такого приема, конечно. Ничего себе, думаю, представился.

Я понимал, конечно, что, раз кто‑то блатной хотел на это место, встреча может быть неоднозначной. Но чтоб так, с ходу, незнакомому человеку сказать, что его будут прессовать за сам факт прибытия на службу, – это, конечно, хамство.

А назавтра идти мне к Журавлеву. Тоже, наверное, встретит неласково. Иду и думаю о том, за какой срок меня тут сожрут – за полгода или за полмесяца? И что делать?

Вошел в свой кабинет, сел за стол. Перебираю на столе брошюры, смотрю:

«Методическое руководство по первоначальному обучению курсантов на самолетах Л‑39».

Экая смешная штука, думаю. Помнится, у нас на полк было три тоненьких инструкции и как‑то хватало, в общем.

Полистал книжку – та же инструкция, только еще воды на сто страниц налито. Пригляделся – на обложке надпись: «Данное методическое пособие разработано под руководством кандидата педагогических наук генерал‑майора Журавлева».

Ого, думаю, это же начальник училища.

Как же с ним начать разговор правильно? Я догадывался, как он меня встретит, – пришел боевой летчик, «афганец», с орденами. Типа, крутой – значит, будут пытаться унижать всячески. Они‑то все тут шпаки, войны и близко не нюхали, занимались в основном карьерными дрязгами, а не боевой подготовкой.

Кстати, такое заметно даже по внешнему виду личного состава. К примеру, в строевой части никому в голову не придет на летный комбинезон погоны нашивать. Ни к чему это просто. Летчики строевой части основное время проводят в комбинезонах, и, разумеется, никто не мучает пилотов строевой подготовкой. Разве что перед проверкой командир может сказать – давайте, мужики, переоденьтесь, покажем проверяющим, что у нас все тип‑топ. А на следующий день все снова ходят в комбинезонах, и, кто это перед тобой, капитан или лейтенант, понятно только по знакомой физиономии. Так и генерал может пройти мимо тебя в комбинезоне, ты и не поймешь, что генерал, – погон ведь нет.

А потом, в 90‑е годы, пошла мода на генеральские погоны на пятнистой униформе. Мода эта пришла из пехоты, и ее подхватили некоторые авиационные начальники. Но строевые летчики так и не начали носить погоны на комбинезонах – это делали только генералы и штабные полковники. Летающий полковник на комбинезон погоны нашивать не будет.

Вот как увидишь: на летном поле идет гражданин в чистом летном комбинезоне с полковничьими погонами, сразу понимаешь – идет шпак. Ему погоны нужны, чтоб его на хер ненароком не послали нечаянно.

Я, как увидел, что в этом полку летчики с погонами на комбинезонах ходят, сразу понял, куда попал.

Но делать нечего, хожу по кабинету с этой брошюрой под мышкой, размышляю. И придумал – зайду к начальнику училища представляться с этой его книжкой в руках. Ну не с летной же книжкой к нему приходить – он меня по ней и будет возить, типа, ты тут будешь нам показывать, что умеешь делать.

Прихожу к начальнику училища на следующий день. А там, в приемной, адъютант – целый прапорщик. С вышитыми золотом звездами на погонах. Не по уставу, конечно, но ему как бы можно – адъютант самого генерала. Смотреть противно, но я и не такое видел.

– Здравствуйте, – говорю, – майор Кошкин. Мне надо представиться генералу Журавлеву.

Он даже не встал, хотя прапорщик. Так лениво бросил со своего места:

– Сейчас доложу.

Сам сидит, я стою. Не предложил ни сесть, ни кофе. Хотя по уставу он должен был встать, представиться, и все такое. Впрочем, это не мой подчиненный, тут все претензии к генералу – он распустил или даже поощряет это блядство.

Ладно, думаю, подожду. Проходит минут пятнадцать.

Потом говорю ему вежливо:

– Может, доложите уже генералу? Время назначено.

– Сейчас.

Заходит к генералу, потом выходит, ничего не говорит, садится к себе на место. Проходит минут пять.

– Заходите.

Это он так передо мной выкобенивался, типа, на место ставил. Показать хотел, какой он крутой. Мол, я адъютант у генерала, а ты комэска сраный.

Ладно, думаю, главное – спокойствие. Захожу в кабинет. Сидит генерал, в очках – у него дальнозоркость. У летчиков это обычное дело с возрастом – далеко видим, а читать – очки нужны.

Сидит, смотрит бумаги или делает вид, что смотрит на бумаги.

– Разрешите войти?

Головы не поднял, буркнул что‑то.

Я представился, кто такой:

– Майор Кошкин прибыл по случаю назначения на должность командира эскадрильи в 802‑й учебный авиационный полк Краснодарского летного училища.

Стою минут пять, он там листает что‑то. Потом поднял голову:

– Садись. Ну, что мне расскажешь?

– Товарищ генерал. Большая честь мне попасть в это училище. С большим трудом удалось к вам попасть. Я и не мечтал никогда. Знаю, какие здесь кадры готовятся отменные. Я даже думаю, что по сравнению с вашими асами я очень слаб пока, но я нагоню. Куда нам, летчикам со строевой части, до летчиков‑инструкторов Краснодарского училища.

Генерал на меня зенки выпучил, а я продолжаю уверенно:

– Вот вчера зашел к себе в кабинет, смотрю, на столе лежит эта книга. Полистал и понял, какое это замечательное руководство, – его бы надо срочно выдать летчикам строевых частей. Тогда все войны будут выиграны, без сомнения.

Смотрю, генерал так приободрился, смотрит уже ласково, даже очки снял, чтоб меня лучше видеть.

Я продолжаю нести свою пургу:

– Представляете, начал читать – не могу оторваться. Такая полезная книга!

Понимаю, что делаю, но деваться мне некуда уже было – один на один я там был со всей этой сранью штабной. Пришлось вот так прогнуться, да. Сейчас вспоминаю, скулы сводит от отвращения, но что делать‑то было?

Продолжаю свои речи:

– В этом руководстве учтены все ошибки за предыдущие годы, много нового материала. Представляю, сколько тут вложено вашего труда – и летного, и научного.

Потом я иссяк – словарный запас закончился. А генерал, смотрю, подобрел, начал даже оправдываться:

– Ты извини, майор, у меня Су‑25 на консервации стоят. Последние слушатели были из КНДР, они уже закончили учебу. На Су‑24 (бомбардировщики) пойдешь?

– Пойду.

– Только там надо будет чуть подождать: Яцук, комэска, уходит.

Что интересно, та должность, за которую столько нервов было истреплено, прошла мимо – не будут же они ради одного выпускника академии снимать с консервации Су‑25. Руководство училища приняло решение переучивать личный состав на Л‑39, но пока летчики были отправлены в коллективный отпуск.

Мне, конечно, очень не хотелось возвращаться в кабину учебного самолета Л‑39, и генерал тоже это понимал:

– Тебе, такому опытному летчику, на Л‑39 летать будет странно. Давай так сделаем: ты несколько месяцев с ними полетаешь и пойдешь на бомбардировщики Су‑24, – предлагает он.

Я кое‑что вспомнил, озвучиваю генералу свой вариант:

– Разрешите предложить, товарищ генерал? Тут Попов, приморско‑ахтарский полк (960‑й штурмовой авиаполк, входящий в состав 1‑й гвардейской смешанной авиадивизии 4‑й армии ВВС и ПВО), у них полоса на ремонте, они летали в Краснодаре. Можно я у него начну летать, у него ведь Су‑25. К этому полку меня можно приписать?

– Гм. Ну давай, конечно, – позвонил куда‑то, тут же решил вопрос. Потом позвонил в полк: – К тебе завтра придет майор Кошкин, он у нас комэска. Оформляй его так, чтоб он у тебя пока начал летать на Л‑39.

На этом мое представление начальству закончилось, и я ушел. Перед полетами надо было проделать формальности – летчикам положено делать два прыжка с парашютом в год, а я в академии не прыгал. Поэтому меня с вертолета бросили два раза, потом я сдал наземную часть и через два дня начал летать. Правда, поначалу тоже без недоразумений не обошлось.

Одного меня не отпустили в воздух – и это правильно, мало ли кто прибыл казенную технику ломать. Со мной для контроля в учебный самолет сел заместитель командира полка.

Смотрю на план полета, что мне в штабе нарисовали, – а там сплошные «круги». «Круг» – это простейший элемент пилотажа, полет по кругу взлет‑посадка. Такие планы курсантам начальных курсов рисуют. И вот я, опытный пилот, с изумлением читаю свои планы: там мне предлагается в первый день три «круга» сделать, на второй день тоже три «круга» нарезали, потом зону мне рисуют, а потом самостоятельно, но тоже по кругу.

В строевой части «кругов» вообще не рисуют никому – это просто нонсенс. Простой пилотаж могут написать, а если на полигоне – то с пикированием, бомбометанием или ракетными пусками, и туда, прицепом, могут еще «круг» добавить. Но чтоб просто одни «круги» наматывать – такое только «шкрабы» могут придумать.

С заместителем командира полка взлетели на Л‑39, сделали круг, посадил я самолет. Замкомполка спрашивает:

– Слушай, Кошкин, а чего тебе одних «кругов» нарисовали? Ты же все умеешь.

– А я откуда знаю, кто из вас и зачем мне «круги» рисовал?

Сделал еще «круг», посадил самолет, и он, чертыхаясь, ушел в штаб. Там командиру доложил, что херней занимаемся.

Вернулся, говорит, извини, Кошкин, ошибочка вышла. Можешь сразу лететь в зону, самостоятельно там все, что тебе надо, отрабатывать.

Отлетал я там так ровно месяц, с июля 1992‑го по август. Тут приморско‑ахтарский полк улетает к себе, в Приморско‑Ахтарск. Мне удалось в училище договориться, чтобы разрешили с ними поработать, уже на Су‑25. Командование дало добро, и я улетел в расположение 960‑го штурмового авиаполка.

Начал там сложные элементы отрабатывать, на полигоне много работал – для штурмовика это очень важно – не терять навыков поражения цели. Но эта моя настойчивость многих в полке удивляла. К примеру, решил я ночью поработать на полигоне, вспомнить свой афганский боевой опыт, когда по ночам горные перевалы минировали.

Пришел к командиру полка, докладываю, а у него глаза на лоб лезут. Он на меня кричать принялся:

– Ты что, больной, Кошкин?! Какой тебе ночью полигон?! Да я сам не чаще раза в год там летаю, и то если кого надо на квалификацию свозить. А тебе‑то это зачем? Как я буду это планировать – мне тогда нужен ночной руководитель полетов, а где я его возьму?

В общем, я догадывался, какой будет реакция, – в этом полку и днем‑то на полигон почти не летали, а ночью, наверное, вообще никогда.

Продолжаю уговаривать комполка:

– Да есть у тебя человек, я же знаю. Я сам его уговорю, будет руководить полетами на полигоне, ну пусть не в самую ночь. Сделаем так: прихватим час сумерек (считается за ночь) и час еще – с нуля часов. Много времени не займет, а я фотобомбометание сделаю. Мне важно этот элемент отработать и навыки свои не потерять.

Поломался еще командир, но потом все‑таки разрешил мне ночные полеты. Помню, провожали меня в первый ночной вылет на полигон, как героя: типа, куда же он, ночью, на полигон, там же темно.

А мне это просто смешно слышать было – у меня ночных вылетов полно было боевых, я в горах под Кандагаром ночью ущелья минировал, а тут вылет на какой‑то сраный полигон, где нет ни гор, ни ПВО, да еще погода «звенит». Но не объяснить все это было – они слишком мало летали и не только потому, что с топливом или ресурсом двигателей проблемы были. Просто не ставилась им такая задача – наращивать свою летную квалификацию. Поэтому и на меня смотрели как на идиота – дескать, что он тут летает, тренируется, как умалишенный, к войне с Америкой, что ли, готовится.

А тут как раз и война началась – правда, не с Америкой.