§ 2. Изменения в словарном составе

РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ XVIII —

НАЧАЛА XIX в.

I. Основу словарного состава русского литературного языка

второй половины XVIII в., как и современного русского языка,

составляет нейтральная русская лексика, которая в

течение этого периода пополняется новыми словами, поскольку

словарный состав является наиболее проницаемой и наиболее подвижной

сферой языка.

Большинство новых слов образуется по моделям, издавна

существующим в русском языке, от русских, общеславянских,

церковнославянских и заимствованных слов. Имена существительные,

например, образуются от глаголов, прилагательных, других

существительных с помощью суффиксов -ние, -ость, -ств, -тельств1:

вычисление, донесение, исключение, обогащение, обвинение, огорчение,

повторение, предвкушение, прочтение, расставание, упущение;

авторство, банкротство, барство, доказательство, кураторство,

масонство, поручительство, разбирательство, якобинство; возмужалость,

загрубелость, затхлость, нравственность, ответственность,

приверженность и др.

Один из самых многочисленных классов новообразований

XVIII в.— имена существительные с суффиксами -ость:

влюбленность, законность, меткость, неизбежность, ненасытность,

общественность, промышленность, торжественность, удаленность и др.;

-тельность: выразительность, мечтательность, общительность,

старательность и др. Обратимся к текстам XVIII в.: А для того, что

тебе откровенность так угодна, я не обинуясь тебе говорю,

что твои слабости составят комедию (Мольер. «Мизантроп»,

перевод 1788 г.); Никогда не читывал я романов с такою

мечтательности ю..., как милой, единственной сей сочинительницы

(«Иппокрена», 1799). Ср. у Н. М. Карамзина:

Влюбленность — извините, новое слово; оно выражает вещь —

влюбленность, говорю, есть самое благодетельное изобретение для света.

В первой редакции «Писем русского путешественника»,

рассказывая русским читателям об особенностях Франкфурта, Н. М.

Карамзин пишет: На всякой улице множество лавок, наполненных

товарами. Везде знаки трудолюбия, промышленности, изобилия. К сло-

ву промышленность в этом тексте дано примечание: «Не может ли сие

слово означать латинское industria или французское industrie?» Во

второй редакции «Писем русского путешественника» 1797 г.

примечаний к этой фразе нет, в третьей редакции 1803 г. дано новое

примечание: «Это слово сделалось ныне обыкновенным: автор употребил

его первый».

И. М. Мальцева, А. И. Молотков и 3. М. Петрова приводят

интересный материал: в некоторых текстах к русским

новообразованиям даны иноязычные аналоги, свидетельствующие о том, что

русское слово — неологизм. «Основательность (Soliditas) есть

искусство уметь так связывать свои умствования, чтоб из одного

предложения выходило другое» (Я. П. Козельский. Философические

предложения); «Великий успех сей пиесы надобно приписать

интересным подробностям (details)» («Московский журнал», 1791)'.

В XVIII в. появилось много неологизмов в составе имен

прилагательных: неприятельский, министерский, обывательский,

пассажирский, предательский, университетский; балетный,

журнальный, кукурузный, магазинный, нервный, секретный, условный;

креповый, лаковый, опаловый, портовый, фруктовый; дивизионный,

контрреволюционный, пенсионный, революционный, станционный;

восхитительный, обольстительный, ослепительный, очаровательный,

привлекательный, трогательный; неизгладимый, непоправимый,

неотвратимый, непримиримый, несокрушаемый и др.

Ср. в текстах XVIII в.: Надежда! Где ты? Увы! Исчезли

восхитительные мечты твои! (Н. Эмин); Песнь ваша стройна и

разумна; — Ах! Как пленительна она! (С. Бобров); Любовь в

бедности есть сугубое мучение для чувствительных

сердец («Пустомеля», 1770).

Среди глаголов появились новые слова: балагурить, горланить,

дурачить, кокетничать, лакировать, маневрировать, нянчить,

оккупировать, проказничать, развратничать, рыбачить, садовничать,

тиранить, хозяйничать, штукатурить и др. Например: У старика,

который слесарничает, был серебряник боровский, 90 лет, помнит

деда моего ... (А. Н. Радищев); Граф Воронцов злодействует везде ...

горланил в Совете (М. Гарновский, 1790); Они портняжат,

сапожничают, кожевни чают и валяют войлоки (И.

Лепехин). Однако многие из глаголов могли существовать в живой

народной речи и раньше, а во второй половине XVIII в. проникнуть

в литературный язык.

II. Во второй половине XVIII в., и особенно в его конце,

по-прежнему остро стоит вопрос о славянизмах, так как последователи

Ломоносова в своей литературной практике не только употребляли

общеславянскую лексику и славянизмы, «вразумительные

грамотным людям», но и «весьма обветшалые». Пересмотр книжной

лексики и отбор славянизмов, способных выполнять определенные

стилистические функции в текстах художественной литературы и публи-

цистики, сокращение числа славянизмов в текстах сочинений

различных жанров,— вот те вопросы, которые волновали писателей,

журналистов, филологов в конце века.

Высокий стиль перестает быть ведущим стилем русской

литературы, но риторические (патетические, торжественные, высокие)

тексты существуют в произведениях писателей различных

направлений от Карамзина и Радищева, поэтов-декабристов и Пушкина

до наших дней. Так же как на заре развития русской литературы,

славянизмы выполняют в этих текстах свою основную

стилистическую функцию — служат для создания высокого стиля; для

обозначения высоких понятий; развития «высокой темы».

В стихотворении К. Н. Батюшкова «Переход через Рейн»:

Все крики бранные умолкли, и в рядах

Благоговение внезапу воцарилось,

Оружье долу преклонилось,

И в о ж д ь и ратники чело склонили в прах:

Поют владыке вышней силы,

Тебе, подателю побед,

Тебе, незаходимый свет!

Как уже отмечалось, в произведениях, созданных по законам

среднего стиля («слезные комедии», лирика, интимные диалоги

комедий и трагедий), славянизмы начинают выполнять новую

функцию — создание поэтического образа, обозначение прекрасного,

создание поэтического слога,— и эта функция становится основной

в текстах XIX—XX вв., на что обращали внимание многие филологи

(В. В. Виноградов, Г. А. Гукрвский, Г. О. Винокур, В. Д. Левин,

Е. Г. Ковалевская, В. В. Замкова).

Так, в статье Г. О. Винокура «Наследство XVIII в. в стихотворном

языке Пушкина» читаем: «Старым словам, обладавшим в прошлом

разного рода «высокой» экспрессией — то эмоциональной

«громкости» и «пышности», то рассудочной отвлеченности, то

гражданственности,— теперь... была сообщена экспрессия «сладостности»,

нежности, пластичности и музыкальности»1.

Примерами поэтизмов, т. е. славянизмов, употребляемых

поэтами и писателями конца XVIII — начала XIX в. для создания

поэтического образа, могут служить слова агнец, вежды, зрак, зреть,

зеницы, жена, муж, перси, твердь, чертог, юдоль; алкать, лобзать,

отверзать, перешедшие в фонд поэтической речи XIX—-XX вв. Ср.,

например, употребление славянизма десница.

У А. А. Дельвига:

Когда, последуя холодному Борею,

Опустошаешь ты зеленые луга,

Ложася на весь мир, десницею твоею

Повсюду сеятся пушистые снега.

У Н. М. Языкова:

Потупя очи, к небесам

Мою десницу поднимаю;

Стою, как вкопанный,— и вам

Благоговейно присягаю.

У А. А. Блока:

Фиолетовый запад гнетет,

Как пожатье десницы свинцовой.

Для создания поэтического слога поэты конца XVIII — начала

XIX в. широко используют неполногласные формы слов наряду с

русскими полногласными формами: благо, вран, град, древо, класы,

мраз, власы, врата, глава, глас, златой, младой, хладный и ворон,

город, колос, голос и т. п.

Так, в повести «Сиерра-Морена» Карамзин употребляет слово

волосы: Луч утреннего солнца позлащал белую урну и возвышал

трогательные прелести нежной Эльвиры; ее русые волосы, рассы-

пясь по плечам, падали на черный мрамор.

Пушкин в трагедии «Каменный гость» в сходном тексте

употребляет неполногласную форму слова: [Дон Г у а н:] Я только издали

с благоговеньем смотрю на Вас, когда, склонившись тихо, Вы

черные власы на мрамор бледный Рассыплете.

Функцию поэтизмов в литературе этого времени выполняют лек-

сико-морфологические славянизмы: слова с префиксами воз-, со-,

имеющие параллельные русские формы: воздыхать, воспылать,

восчувствовать, воссиять, сокрыть, соделать, сопутник и др.

Хрудно согласиться с исследователями текстов XVIII в.,

считающими, что поэтическая лексика не была, как высокая лексика,

прикреплена к каким-либо определенным темам или текстам. Здесь

иные темы, иные тексты для реализации нового коннотативного

значения слов (эстетического, поэтического), но они есть, и их

легко выявить. Именно в произведениях сентиментальных поэтов

и прозаиков установились поэтические темы: любовь, свидание,

разлука, дружба, единение с природой, поэзия, творчество и т. п.

а) Основная текстовая функция поэтизмов в лирике XVIII—

XIX в.— создание живописных портретов возлюбленной,

возлюбленного, друга, напрминающих портреты Рокотова, Левицкого,

Боровиковского, Кипренского, Брюллова.

Я помню голос милых слов,

Я помню очи голубые,

Я помню локоны златые

Небрежно вьющихся власов.

(К. Н. Батюшков. Мой гений)

б) Другая текстовая функция поэтизмов — создание

романтических пейзажей.

Луны ущербный лик встает из-за холмов...

О тихое небес задумчивых светило,

Как зыблется твой блеск на сумраке лесов,

Как бледно брег ты озлатило!

(В. А. Жуковский. Вечер)

Следует отметить также обусловленность употребления

славянизмов версификационными целями в поэтических

произведениях, что отмечено еще В. К. Тредиаковским в трактате 1735 г.

«Новый и краткий способ к сложению российских стихов» и

характерно для произведений классицизма. Например, в драме Г. Р.

Державина «Евпраксия»: [Федор:] От слабости своей, какой нам

ждать отрады. Пусть домы мы спасли, пускай спасем мы грады;

у П. А. Вяземского: Как лучшая весна, как лучшей жизни

младость, Ты улыбаешься утешенной земле. О пламенный восторг!

В душе блеснула радость.

Славянизмы, как и русская архаическая лексика, в

произведениях писателей конца XVIII — начала XIX в. выполняют еще одну

функцию, которая сохранилась за ними в исторических сочинениях

и художественной литературе до наших дней: они использовались

как средство стилизации для воссоздания языка прошедших эпох,

библейского стиля, восточного и т. д.

Подобное словоупотребление находим в исторических

произведениях Н. М. Карамзина, А. С. Пушкина, в стилизованных

романах М. Н. Загоскина, И. И. Лажечникова, А. К. Толстого.

В литератур^второй половины XVIII в. славянизмы служат

для создания пародий на кого- или что-либо. Например, в журнале

Н. И. Новикова «Утренний свет» в 1777 г. в шутливом рассказе о

собрании издателей: Проговорив сие, садится он паки с

важностью и потирает зардевшее чело свое; Пылающее его желание

приобщить что-либо к пользе и благосостоянию своих

сограждан развезло его человекоподобием тронутое сердце, и начал он

в е щ а т и тако... У В. Л. Пушкина: Не ставлю я нигде ни семо,

ни овамо. Свободно я могу и мыслить и дышать. И даже а б и е

и а щ е не писать.

Следовательно, в конце XVIII — начале XIX в. славянизмы

становятся приметой языка художественной литературы, выполняя

те функции, которые закреплены за ними до сих пор.

Однако в художественной литературе, публицистике и научных

сочинениях конца XVIII — начала XIX в. по традиции используются

без особых стилистических функций многие «обветшалые славяниз-

1 мы», архаические слова, на которых лежит печать схоластической

учености и приказного слога, что особенно характерно для

переводов.

Большое количество архаической лексики, в том числе и

славянизмов, находим в речах профессоров Московского университета

конца XVIII в., часто целиком выдержанных в рамках высокого слога.

Например, в речи Н. И. Страхова «О влиянии наук в общее и

каждого человека благоденствие» 1788 г.: С каким же чувствием радости,

усердия и благодарности ко Всевышнему долженствуют все сыны

отечества' торжествовать благословенный день восшествия на Все-

российский престол Всеавгустейшия нашея Монархини! Ибо к о-

л и к и х благ источником для России учинилось сие важное и

во веки незабвенное происшествие! Коль великая и неизреченныя

милости всещедрая десница Творца излияла на нас,

оправдав царствовати над нами Великую Екатерину.

Большое количество «обветшалых славянизмов» было включено

в «Словарь Академии Российской», который с большим правом, чем

Словарь 1847 г., может быть назван словарем церковнославянского

и русского языка, так как составителей интересовало не только

живое употребление слова, но наличие или отсутствие его в текстах

церковной литературы, что обусловило пометы «церковное» или

«славянское» для значительной части лексики, включенной в

словарь.

В составлении «Словаря Академии Российской» участвовали

церковники (из 38 составителей, отмеченных в предисловии ко II тому

словаря, 10 принадлежали к духовному сословию: протоиерей Иоанн

Красовский, иерей Иоанн Сидоровский, митрополит Новгородский

и Санкт-Петербургский и др.).

В предисловии к I тому высказаны основные положения учения

о сущности славенороссийского языка, разделяемого большинством

составителей словаря: «Российская Академия... главнейшим себе

поставила долгом сочинение словаря или изъяснение слов, речений,

речей и разного образца вещаний, в языке славенороссийском

употребительных... Славенороссийский язык большей частью состоит из

славенского, или, яснее сказать, основу свою на нем имеет; хотя

впрочем великое множество содержит слов собственно русских, по

свойству коих некоторые из славенского языка почерпнутые иное

окончание, иное образование, а другие и новый смысл получили».

Источниками для словаря послужили все известные церковные

книги, летописи, древние и новые законодательства,

художественная литература первой половины XVIII в.1. Все это повлекло за

собой включение в словарь большого количества слов, давно ушедших

из живого употребления или всегда бытовавших в узкой церковной

сфере. В состав словника вЬшли такие слова, как абие ('тотчас,

скоро'), аки ('будто'), амо/амо же ('куда'), аще ('если'), егда

('когда'), еже ('чтобы'), занеже, понеже ('так что') и др.; балий

('лицедей, актер'), багряница, вервь, вертеп ('пещера'), весь

('село'), выя, говядо, голка ('шум'), гробля ('ров'), дщерь, корзно

('верхняя одежда'), котора ('ссора, распря') и т. п.

Из двух параллельных форм — полногласной и

неполногласной — составители предпочитали вторую: блато, брада, власа, врата,

глас, древо, крава (с указанием: «просто: корова»).

Прогрессивным было стремление писателей конца XVIII —

начала XIX в. к установлению единой общелитературной нормы,

к ограничению употребления устарелых слов, славянизмов, не моти-

1 В иллюстративной части словаря также сказалось пристрастие составителей к

книжным элементам лексики, так как в основном демонстрировалось употребление слов

«в высоком и красном слоге».

вированных стилистически; к отбору жизнеспособных лексических

единиц книжного языка.

III. Существенная проблема развития словарного состава

русского литературного языка второй половины XVIII — начала XIX в.—

освоение заимствованных слов, поскольку весь XVIII в.—

эпоха непрекращающихся и интенсивных языковых контактов.

«Различия между отдельными временными этапами в пределах

века связаны с изменением внешней культурно-исторической

обстановки (смены ведущих языковых влияний на русский язык)»1.

Многие уже ассимилированные заимствования относятся к

Петровской эпохе, в том числе и заимствования из французского

языка, но о тесной культурно-экономической связи России и Франции

можно говорить лишь в 40—80-е гг.

В этот период большинство читающей публики владело

иностранными языками, придворные офицеры, служащие государственного

аппарата, журналисты, писатели говорили по-французски,

законодательницей мод стала Франция, преобладают переводы с

французского языка (в 90-е гг. их 55%, то есть больше половины всех

переводов2). Все сказанное обусловило вхождение в русский язык

французских слов.

Во второй половине XVIII в. словарный состав русского языка

пополнился следующими галлицизмами: авансцена, альбом,

ансамбль, афиша, баллада, баллон, биллиард, бинокль, бланк,

брошюра, букет, вальс, демагог, деталь, дирижер, дублер, жилет, идеал,

интерес, кокетка, контраст, костюм, ликер, материализм,

материалист, паркет, партнер, пейзаж, персонаж, суфлер, сюжет, тост,

тротуар, туалет, факт, флакон, шаль, эгоист, эстетика, этюд.

Продолжались заимствования и из других языков — немецкого:

абонировать, анализ, анализировать, бинт, клавиатура,

комбинация, официант и др., итальянского: адажио, аккомпанемент, анданте,

аккорд, браво, мандолина и др., латинского: аберрация, антагонист,

декламация, декламировать и др.

Большинство слов иноязычного происхождения было

адаптировано русским языком, поскольку в основном заимствовалась

лексика литературы и искусства, научная терминология, слова,

называющие новые предметы дворянского быта.

Однако в придворных кругах екатерининского времени

начинается чрезмерное увлечение всем французским: модами, манерами,

вкусами, что вошло в историю под названием «галломания».

Именно в этот период в русский язык было введено «множество слов

французских, не по нужде, а по буйственному пристрастию ко всему,

что называется французским», по словам историка Болтина3.

В это же время русская интеллигенция выступает в печати с

призывом ценить отечественную культуру, беречь чистоту русского

языка. М. В. Ломоносов, В. К. Тредиаковский, А. П. Сумароков,

Н. И. Новиков, И. А. Крылов и Н. М. Карамзин, каждый по-своему,

со своих позиций, принимали участие в борьбе с галломанией. Так,

М. В. Ломоносов предостерегал от чрезмерного употребления

иноязычных слов. Он писал: «Старательным и осторожным

употреблением сродного нам коренного славенского слова купно с российским

отвратятся дикие и странные слова нелепости, входящие к нам из

чужих языков»1.

А. П. Сумароков активно боролся за чистоту русского языка

против засорения его иноязычными словами, что нашло отражение

в ряде его теоретических статей и литературной практике.

«Восприятие чужих слов без надобности есть не обогащение, но порча

языка»,— писал он в статье «О истреблении чужих слов из русского

языка».

В 1774 г. Н. И. Новиков издает еженедельное сочинение

«Кошелек», направленное против тех соотечественников автора, которые

«обольщены будучи некоторыми снаружи блестящими дарованиями

иноземцев, не только что чужие земли предпочитают своему

отечеству, но еще, ко стыду целой России, и гнушаются своими

соотечественниками и думают, что россиянин должен заимствовать у

иностранных все, даже и до характера»2.

В одной из статей он пишет: «Я недавно был в дружеской

беседе, где, весьма весело препровождая время в разговорах и

рассуждениях, случилось одному из приятелей моих вымолвить без всякия

нужды французское слово в российском разговоре. Сие подало

нам причину к рассуждению о сем злоупотреблении, вкравшемся в

нас к порче российского наречия. Мы находили, что российский язык

никогда не дойдет до совершенства своего, если в письменах не

прекратится употребление иностранных слов; но потом встретилось

новое препятствие: оное состояло в том, что если в письменах и

начнут с крайнею только осторожностью употреблять иностранные

речения, а будут отыскивать коренные слова российские и

сочинять вновь у нас не имевшихся, по примеру немцев, то и тогда сие

утвердиться не может, если не будет такая же строгость наблюдаема

и в обыкновенном российском разговоре»3.

В «Письмах русского путешественника» Н. М. Карамзина читаем:

«В нашем так называемом обществе без французского языка будешь

глух и нем. Не стыдно ли? Как не иметь народного самолюбия?

Зачем быть попугаями и обезьянами вместе? Наш язык и для

разговоров, право, не хуже других».

В конце XVIII — начале XIX в. наблюдается и противоположное

явление: пуризм, нетерпимость по отношению к любым

заимствованиям, и особенно к словам, пришедшим из французского языка.

Причины пуризма различны: в конце XVIII в.— боязнь веяний

Великой французской революции; в первые десятилетия XIX в.—

Ломоносов М. В. Предисловие о пользе книг церковных в российском

языке

понятные патриотические мотивы участников Отечественной войны

1812 г.; у консерваторов — боязнь всего нового: изменений

общественных, культурных, бытовых, изменений в литературном языке

и в языке художественной литературы, что наиболее ярко

выразилось в статьях защитника старого слога А. С. Шишкова.

Вероятно, теми же причинами объясняется пуризм Академии

российской, послушной воле Екатерины II, которая, по свидетельству

М. И. Сухомлинова, требовала, чтоб «в сочиняемом Академиею

словаре» избегали «всевозможным образом слов чужеземных, а

наипаче речений, заменяя оные словами или древними или вновь

составленными»1.

Именно потому на собрании членов Академии российской было

решено: «Сколько возможно избегать иностранных слов и стараться

заменять их или старинными словами, хотя бы они были и

обветшалые, ибо в сем случае частое употребление удобно может паки

приучить к оным, или словами, находящимися в языках, от славен-

ского корня происшедших; или же вновь по свойству славенорос-

сийского языка составленными»2.

В журнале «Северный вестник» опубликовано следующее

сообщение о заседании Академии российской 19 марта 1804 г.: «Его

превосходительство г. президент Академии, стараясь изыскать

средства к обогащению российского слова, составляющего главный

предмет упражнений Академии, предложил на первый случай

следующие в российском языке употребительные иностранные слова:

аудиенция, акция, амфитеатр, антипатия, арест, арестант, арсенал,

артиллерия, аспект, адрес, аманат, амнистия с тем, чтобы гг. члены

приняли на себя труд как сии, так и подобные им слова, каковые в

каждое собрание от него, г-на президента, или от гг. членов

сообщены будут, заменять старинными российскими, или в случае

недостатка оных вновь по правилам языка составленными равносильными

словами, и сообщать только в Академию, дабы она по утверждении

общим согласием могла вносить их в Словарь свой». В следующих

номерах журнала за 1804 и 1805 гг. сообщалось о результатах замен:

антипатия — противустрастие и отвращение, арест — задержание,

амнистия — предание забвению, всепрощение и т. п., только термины

амфитеатр и артиллерия пришлось оставить без перевода, «поелику

равносильных им слов не отыскано».

Интересно сравнить состав словника первого издания Словаря

Академии российской 1789—1794 гг. и второго издания 1806—

1822 гг., особенно его последних томов, вышедших в тот период, когда

наблюдается спад пуристических тенденций. По сравнению с

первым изданием во второе вошли слова: фагот, фаланга, фамилия,

, факт, фасад, фигляр, фланель, флегматик, формат, форпост,

фрак ('кафтан французского покроя'), фрейлина, фронтон, франт,

фурия и др.

Более продуктивным был метод калькирования. Б. В. Унбегаун

в статье «Le caique dans les langues slaves litteraires» приводит

большое количество калек французских слов, которые появились в

русском литературном языке в XVIII в.: влияние (influence), развитие

(developpement), сосредоточить (concentrer), обстоятельство

(cir Constance), утонченный (raffine), трогательный (touchant),

расстояние (distance), развлекать (distraire), предрассудок

(prejugeI.

Некоторые из этих калек встречаются уже в текстах середины

XVIII в. (трогать, влияние), но широкое распространение получают

в конце века. Например, глагол трогать в переносном значении

(французское toucher) отмечен словарями второй половины XVIII в.

(«Российский Целлариус» 1771 г., словарь И. Нордстета 1780 г.,

Словарь Академии российской).

Споры относительно возможности употребления этого слова в

переносном значении шли еще в конце 40-х — начале 50-х гг.

В. В. Виноградов приводит следующие тексты. В 1748 г. Сумароков

в трагедии «Гамлет» впервые использует семантическую кальку:

И на супружню смерть нетронута взирала. Тредиаковский

протестует: «Тронуть сердце вместо привести в жалость за

французское toucher столь странно и смешно, что невозможно словом

изобразить», но Сумароков не согласен с критикой: «Тронуть сердце

вместо привесть в жалость говорит весь свет». Прав оказался

драматург: слово в его переносном значении стало широко

употребительным и в русском языке.

Однако наиболее широко глагол тронуть и его производные

трогательный, трогательно, трогательность представлены в

литературе сентиментализма, на что указывает и текст пародийной

пьесы А. А. Шаховского «Новый Стерн» 1805 г.: [Г р а ф:] Добрая

женщина, ты меня трогаешь, [Крестьянка:] Что ты, барин,

перекрестися, я до тебя и не дотронулась.

Существительное влияние употреблялось в книжных текстах в

значении 'вливание', в середине XVIII в. под воздействием

французского глагола influens (sur) получило значение 'действие,

оказываемое на кого, что-либо'.

Среди калек было много морфологических: расположение

(disposition), сосредоточить (concentrer), впечатление (impression),

подразделение (subdivision) и др., но особенно много во второй

половине XVIII в. появилось семантических калек, что

приводило в негодование защитников старины. Так, А. С. Шишков в

«Рассуждении о старом и новом слоге» упрекал «нынешних

писателей» в том, что они употребляют иноязычные слова, создают

русские, «французские имена, глаголы и целые речи переводят из

слова в слово на русский язык», «самопроизвольно принимают их

в том же смысле из французской литературы в Российскую

словесность».

Отчасти Шишков был прав: многие русские слова под влиянием

семантики французских слов расширили свой смысловой объем и

стали употребляться в переносном значении: тонкий (fin),

утонченный (raffine), живой (vif), упоение (enivrement), плоский (plat),

черта (trait), вкус (gout) и т. п., но начало этого процесса —

середина XVIII в. Ср. употребление слова вкус: Они по очереди перед

собранием прочитывали свои сочинения, и полагалися на в к у с и на

рассуждение хозяйки (М. Д. Чулков); Но чтобы уметь хорошо

сочинять, то потребно учение, острый разум, ... хороший вкус, знание

свойств русского языка (журнал «Пустомеля»), Ломоносов впе-

чатлел россиянам примером своим вкуси разборчивость в

выражении... (А. Н. Радищев) .

В рассматриваемый период состав русского литературного языка

значительно пополнился кальками французских выражений:

принять решение (prendre resolution), взять, брать, принять участие

(prendre part), взять меры (prendre les mesures), от всего сердца (de

tout mon coeur)\ игра не стоит свеч, жечь свечу с двух концов,

сломать лед, быть не в своей тарелке, видеть все в черном свете и т. п.

Под влиянием западноевропейской поэзии значительно

расширился состав генитивных метафор, восходивших в России к

церковному красноречию: светило дня, язык взоров, зеркало души, печать

спокойствия, потребность души, весна жизни, гений покоя и т. п.

Например, у Н. М. Карамзина:

Я жребий свой благословлял, Когда светило дня на небе

Любуясь прелестью награды — угасает,

И тихий свет моей лампады В задумчивости ты взираешь

С звездою утра угасал. на него.

IV. Во второй половине XVIII в. продолжается отбор

просторечной и простонародной лексики для словарного состава

литературного языка. Ср. включение в словник второго издания «Словаря

Академии Российской» A806—1822) слов: загул, закут, заморыш,

Летун, непосед, неслух, писака; дубасить, малевать, остолбенеть,

улизнуть, фискалить и т. п., широкое распространение в

письменных текстах конца века слов авось, быт, взбалмошный, втихомолку,

жадный, жара, затея, крыша, молчком, пустяк, раздолье,

спозаранку, тотчас, чушь и т. п., вошедших в литературный язык как

нейтральные или разговорные единицы. Многие лексемы, частотные для

текстов середины XVIII в., становятся менее употребительными: втю-

рить, гольтепа, сочить, тяпать и др