Часть I. Разум и практика

1. Вновь против методологического принуждения

Книга «Против методологического принуждения» сложилась из лекций, прочитанных мною в Лондонской школе экономики и Университетском колледже Лондона. Имре Лакатос прослу­шал большую их часть. Окно его служебной комнаты в Лондон­ской школе экономики было расположено как раз напротив окна лекционного зала. Он слышал то, что я говорил, и нередко врывался в аудиторию с возражениями. В своих лекциях я ста­вил целью показать, что некоторые весьма простые и внушаю­щие доверие правила и стандарты, которые философами и уче­ными рассматриваются как существенные элементы рациональ­ности, нарушались в ситуациях (коперниканская революция, триумф кинетической теории, возникновение квантовой теории и т. п.), считающихся столь же важными. Более конкретно, я пытался показать, что а) правила (стандарты) действительно нарушались и наиболее чуткие ученые это осознавали; б) они должны были нарушаться. Строгое соблюдение правил не улуч­шило бы дела, а задержало прогресс науки.

Рассуждение такого рода опирается на различные предполо­жения, отдельные из которых довольно сложны. Например, я считал, что мои читатели одинаково понимают прогресс и под­линную науку, и это понимание не зависит от тех правил и стан­дартов, которые они принимают. Я предполагал, что они одобри­тельно относятся к постепенному признанию идеи движения Зем­ли или атомистического строения материи в конце XIX — начале XX столетия, независимо от того, каким именно правилам и стан­дартам они следуют. Данное рассуждение было адресовано тем людям, которые придерживались указанных убеждений, и долж­но было показать, что нельзя одновременно признавать ценность упомянутых результатов и придерживаться тех правил и стан­дартов, которые они защищают.

Вторая часть (б) моего рассуждения опирается на далеко иду­щие предположения, касающиеся не только того, что было, но и того, что могло, а чего не могло быть при данных материаль­ных, интеллектуальных, научных условиях того или иного кон­кретного периода. Например, описывая, каким образом Гали­лей разделил теорию и опыт, я указал («Против методологичес­кого принуждения», в дальнейшем — ПМ, с. 293), что новые правила соответствия не только не были введены, но и не могли быть введены, поскольку для разработки инструментов и спосо­бов проверки, не опирающихся на повседневный опыт, требуется определенное время. Сегодня Аристотель, завтра Гельмгольц — такое не только неправдоподобно, но попросту невозможно. Со­ображения подобного рода следует учитывать при рассмотрении каждого конкретного случая.

В ПМ я рассмотрел два случая, создающие трудности для ньютонианского индуктивизма, фальсификационизма и теории научно-исследовательских программ. Я пытался также показать, что теории не всегда можно сравнивать по содержанию или по степени правдоподобия, даже если они относятся к одной и той же области. Я высказал предположение о том, что аналогичные трудности должны возникать в связи с любым правилом и лю­бым стандартом, если они обладают хотя бы малейшим содер­жанием. А поскольку обычно считается, что правила и стандар­ты образуют «рациональность», постольку я сделал вывод о том, что известные эпизоды истории науки, равно восхищаю­щие ученых, философов и простых людей, не были «рациональ­ными», осуществлялись не «рациональным» образом, «разум» не был их движущей силой, а их оценки — «рациональными».

Основное возражение против этого рассуждения заключается в указании на скудность его базиса: один или два примера — и рациональность считается опрокинутой. Кроме того, как мне дали понять некоторые критики, тот факт, что какое-то прави­ло было нарушено в одном случае, еще не свидетельствует о том, что оно было бесполезным в других случаях или в процессе длительного развития. Например, теория, противоречащая фак­там или являющаяся теорией ad hoc, может быть сохранена, однако в конечном счете противоречие должно быть разреше­но, а ухищрения ad hoc должны быть устранены.

Ответ на последнее замечание очевиден: если запрещение мо­дификаций ad hoc и фальсификацию с помощью фактов превра­тить в запрещение модификаций ad hoc и фальсификацию в про­цессе длительного развития, то тем самым один стандарт заме­нится другим, и, таким образом, следует признать, что перво­начальный стандарт не был адекватным. На первое же возраже­ние можно ответить так. Верно, конечно, что два случая еще не устраняют всех правил, но, насколько я могу судить, они устра­няют базисные правила, образующие существенную часть кате­хизиса рационалистов. В связи с конкретным исследованием были рассмотрены лишь некоторые из этих базисных правил, однако читатель легко может применить подобный анализ к процеду­рам Байеса, конвенционализму (Пуанкаре или Динглера) и «ус­ловному рационализму», утверждающему, что правила и стан­дарты справедливы только при точно сформулированных усло­виях. Он может даже отбросить требование, гласящее, что на­учное исследование должно сообразоваться с законами логики. Даже если оставить в стороне эти естественные следствия, то уже можно видеть, что теперь задачу должны решать рациона­листы, ибо именно они считают, что великая наука соответству­ет великим стандартам. Какие же великие и не пустые стандар­ты должны занять место тех стандартов, которые проанализи­рованы?

Трудности решения этой задачи чрезвычайно ясно обнару­живаются на примере теории исследовательских программ. Ла-катос осознал и согласился с тем, что существующие стандарты рациональности, включая стандарты логики, являются чрез­мерно узкими и при излишне строгом применении помешали бы развитию науки. Поэтому он разрешил ученому нарушать их (он согласился, что наука не является «рациональной» в смыс­ле этих стандартов). Вместе с тем он требовал, чтобы иссле­довательские программы в течение длительного развития об­наруживали определенные свойства — «были прогрессирующи­ми. В гл. 16 ПМ (и в статье «О критике научного разума») я утверждал, что такое требование нисколько не ограничивает научной практики, так как ему соответствует любое развитие. Поэтому данное требование (стандарт), хотя и рационально, но бессодержательно. В теории Лакатоса рационализм и требова­ния разума превращаются в пустые слова.

Следует отметить, что я не только критиковал стандарты, правила, процедуры, но вместе с тем пытался доказать, какие процедуры помогают ученым в их реальной работе. Я показал, например, почему для Эйнштейна при истолковании броуновс­кого движения было разумно воспользоваться неподтвержден­ной и prima facie (на первый взгляд) опровергнутой теорией, содержащей внутренние противоречия. И я объяснил, почему и каким образом использование такого сомнительного инструмен­та, как телескоп, работа которого теоретически была неясна и который порождал множество нереальных феноменов, все-таки могло способствовать прогрессу науки. В обоих случаях мой аргумент был космологическим: при данных свойствах мира и наших инструментов (включая теоретические, такие, как стан­дарты) одни процедуры должны быть безуспешными, а другие иметь шансы на успех, т. е. вести к открытию элементов такого мира. Например, я указал на то, что флуктуации, ограничива­ющие справедливость второго закона термодинамики в его стро­гой форме, не могут быть обнаружены прямым путем, потому что они встречаются во всех наших измерительных инструмен­тах. Таким образом я не считал превосходство науки очевид­ным (хотя часто принимал его для целей аргументации) и пы­тался показать, в чем оно состоит и как сильно оно отлича­ется от наивных стандартов превосходства, защищаемых ра­ционалистами.

Так я прихожу к проблеме, которая в явном виде не обсуж­дается в ПМ, хотя и лежит в основе всех аргументов этой кни­ги, — к проблеме отношения между разумом и практикой. В ПМ я пытался показать, что разум, по крайней мере в той его фор­ме, которая защищается логиками, философами науки и неко­торыми учеными, не годится для науки и не может содейство­вать ее развитию. Это хороший аргумент против тех, кто восхи­щается наукой и вместе с тем рабски подчиняется разуму. Те­перь они поставлены перед выбором. Они могут сохранить при­верженность науке; они могут сохранить верность разуму; но нельзя сохранить и то и другое.

Однако наука не священна. Одного того, что она существует, вызывает восхищение, приносит результаты, ещё недостаточно для обоснования ее превосходства. Современная наука выросла из глобального отрицания того, что было прежде; и сам рацио­нализм, т. е. мысль о том, что существуют некоторые общие правила и стандарты, которым подчиняется наша деятельность, включая познавательную, вырос из глобальной критики здраво­го смысла (пример: Ксенофан против Гомера). Должны ли мы воздерживаться от таких действий, которые положили начало науке и рационализму? Должны ли нас удовлетворять их ре­зультаты? Должны ли мы считать, что все происшедшее после Ньютона (или после фон Неймана) было безупречно? Или мож­но допустить, что современная наука страдает глубокими дефек­тами и нуждается в глобальном изменении? Как нам следует действовать, признав это? Как устанавливать дефекты и осуще­ствлять изменения? Не нуждаемся ли мы для подготовки тех изменений, которые хотим осуществить, в некотором критерии, который не зависит от науки и вступает с ней в противоречие? И не преградит ли нам путь к обнаружению такого критерия отрицание правил и стандартов, вступающих в конфликт с нау­кой? В то же время разве не показало изучение конкретных эпизодов истории науки, что тупоумное применение «рациональ­ных» процедур приводит не к лучшей науке или лучшему миру, а вообще ничего не дает? И как оценивать сами результаты? Ясно, что простого пути, который позволил бы с помощью пра­вил руководить практикой или критиковать стандарты рацио­нальности, опираясь на практику, нет.