7. Проблема «эмпирического базиса»

Для того чтобы фальсифицируемость в принципе могла быть применена в качестве критерия демаркации, необходимо иметь в нашем распоряжении сингулярные высказывания, которые мог­ли бы служить посылками в фальсифицирующих выводах. Сле­довательно, на первый взгляд наш критерий, по-видимому, только перемещает проблему и ведет нас назад — от вопроса об эмпи­рическом характере теорий к вопросу об эмпирическом харак­тере сингулярных высказываний.

Однако даже если это и так, мы все же продвигаемся вперед. В практике научного исследования демаркация приобретает пер­востепенное значение именно по отношению к теоретическим системам, в то время как сомнения относительно эмпирического характера сингулярных высказываний возникают редко. Мы, конечно, не отрицаем того, что в ходе наблюдения часто совер­шаются ошибки, порождающие ложные сингулярные высказы­вания. Однако вряд ли найдется такой ученый, которому при­ходилось когда-либо квалифицировать сингулярное высказыва­ние как неэмпирическое и метафизическое.

Роль, которую проблемы, связанные с эмпирическим бази­сом, то есть проблемы относительно эмпирического характе­ра сингулярных высказываний и способов их проверки, игра­ют в логике науки, несколько отличается от той роли, кото­рую играет большинство других волнующих нас проблем. Последние находятся в тесной связи с практикой исследова­ния, тогда как проблемы эмпирического базиса почти исклю­чительно принадлежат к сфере теории познания. Мне при­дется заняться рассмотрением этих проблем, поскольку они породили много неясностей. Это в особенности касается отно­шения между чувственным опытом и базисными высказыва­ниями. (Утверждения, называемые мной «базисными выска­зываниями», или «базисными суждениями», представляют собой высказывания, которые могут служить посылками эм­пирической фальсификации; короче говоря, это высказыва­ния о единичных фактах.)

Часто считают, что чувственный опыт так или иначе оправ­дывает базисные высказывания. Утверждается, что такие выс­казывания «основываются» на этом опыте, что истинность их становится «явной» в процессе этого опыта, что опыт делает их истинность «очевидной» и т. п. Все утверждения такого рода четко выражают тенденцию подчеркивания тесной связи между базисными высказываниями и нашим чувственным опытом. Од­нако вместе с тем справедливо считается, что высказывания могут быть логически оправданы только при помощи выска­зываний. Поэтому связь между восприятиями и высказывания­ми остается весьма туманной, она описывается при помощи не­ясных выражений, которые ничего не проясняют, а только мас­кируют трудности или в лучшем случае описывают их в общих чертах при помощи метафор.

Я считаю, что решение этой проблемы можно легко найти, если, как и ранее, отделить психологический аспект этой про­блемы от ее логических и методологических аспектов. Следует четко разделить, с одной стороны, наш субъективный опыт или наше чувство уверенности, которые никогда не могут оп­равдать никакое высказывание (хотя, конечно, они могут слу­жить предметом психологического исследования), и, с другой стороны, объективные логические отношения, имеющие место между различными системами научных высказываний и внутри каждой из них.

Теперь же целесообразно обратиться к рассмотрению пробле­мы научной объективности, поскольку использованные мною термины «объективный» и «субъективный» требуют некоторого прояснения.

8. Научная объективность и субъективная уверенность

Слова «объективный» и «субъективный» являются философ­скими терминами, обремененными тяжелым наследием противо­речивых способов использования, нескончаемых и безрезультат­ных дискуссий.

Мой способ использования терминов «объективный» и «субъек­тивный» весьма напоминает кантовский. Кант использует слово «объективный» для того, чтобы указать, что научное знание должно допускать оправдание, независимое от чьей-либо прихо­ти. Оправдание, по Канту, «объективно», если оно в принципе может быть проверено и понято любым человеком. Кант пишет: «Если суждение значимо для каждого, кто только обладает ра­зумом, то оно имеет объективно достаточное основание».

Я считаю, что научные теории никогда не могут быть полно­стью оправданы и верифицированы, но тем не менее они прове­ряемы. Следовательно, я буду полагать, что объективность на­учных высказываний основана на возможности их интерсубъек­тивной проверки.

Слово «субъективный» применяется Кантом к нашему чув­ству субъективной уверенности, которая может изменяться по степени. Исследование происхождения этого чувства представ­ляет собой дело психологии. Уверенность, к примеру, может возникать «согласно законам ассоциации». Объективные осно­вания также могут служить « субъективными причинами суж­дения», поскольку мы можем раздумывать об этих основаниях и в конце концов убедиться в их неоспоримости.

Кант, пожалуй, был первым мыслителем, осознавшим, что объективность научных высказываний тесно связана с построе­нием теорий, то есть с использованием гипотез и универсальных высказываний. Только тогда, когда некоторые события повто­ряются в соответствии с некоторыми правилами и регулярнос-тями (как в случае воспроизводимых экспериментов), наши на­блюдения в принципе могут быть проверены каждым челове­ком. Даже наши собственные наблюдения мы не принимаем все­рьез и не приписываем им статус научных наблюдений до тех пор, пока не повторим и тем самым не проверим их. Только в результате подобных повторений мы можем убедить себя в том, что имеем дело не с простым «совпадением», а с событиями, которые вследствие их регулярности и воспроизводимости явля­ются в принципе интерсубъективно проверяемыми.

Каждый физик-экспериментатор знает те поразительные и необъяснимые мнимые «эффекты», которые могут даже в тече­ние некоторого времени воспроизводиться в его лаборатории, но которые затем исчезают бесследно. Конечно, ни один физик в таком случае не скажет, что он совершил научное открытие (хотя он и может попытаться так перестроить свой экспери­мент, чтобы сделать этот результат воспроизводимым). В дей­ствительности имеющий научную значимость физический эф­фект следует определить как такой, который может быть нео­днократно воспроизведен любым человеком, выполняющим со­ответствующий эксперимент предписанным образом. Ни один серьезный физик не предложил бы для публикации в качестве научного открытия сообщение о любом таком «оккультном эф­фекте» (как я предлагаю называть явления такого рода), для воспроизведения которого он не мог бы дать никаких инструк­ций. Такого рода «открытие» было бы немедленно отвергнуто как химерическое просто потому, что попытки проверить его привели бы к отрицательным результатам. (Отсюда следует, что любые споры по вопросу о том, действительно ли встреча­ются события, которые в принципе неповторимы и уникальны, не могут быть разрешены наукой, — это споры в области мета­физики.)

Теперь мы можем вернуться к выдвинутому в предыдущем разделе положению о том, что субъективный опыт или чув­ство уверенности ни в коем случае не могут оправдать науч­ного высказывания и в рамках науки не способны играть ни­какой роли, за исключением разве что роли объекта эмпири­ческого (психологического) исследования. Чувство увереннос­ти, сколь бы интенсивным оно ни было, никогда не сможет оправдать некоторое высказывание. Действительно, я могу быть настолько сильно уверенным в истинности некоторого высказывания, убежден в очевидности моих восприятий, по­корен силой моего опыта, что каждое сомнение по этому пово­ду покажется мне абсурдным. Но является ли это хотя бы малейшим основанием для принятия моего высказывания в качестве научного? Можно ли оправдать какое-либо высказы­вание тем, что К.Р.П. бесповоротно уверен в его истинности? Единственным ответом на это является «нет», и любой дру­гой ответ был бы несовместим с идеей научной объективнос­ти. Таким образом, то, что я испытываю чувство увереннос­ти, которое является для меня твердо установленным фак­том, не может быть охвачено сферой объективной науки, кро­ме как в форме психологической гипотезы, которая, конеч­но, требует интерсубъективной проверки. Из предположения о том, что у меня действительно наблюдается такое чувство уверенности, психолог может вывести с помощью психологи­ческой и других теорий определенные предсказания относи­тельно моего поведения, и эти последние могут быть подтвер­ждены или опровергнуты последующими экспериментальны­ми проверками. Однако с эпистемологической точки зрения совершенно неважно, было ли мое чувство уверенности силь­ным или слабым, основывалось ли оно на сильном или даже непреодолимом впечатлении бесспорной достоверности (или «самоочевидности») или только на сомнительной догадке. Ни один из этих факторов не имеет отношения к вопросу о воз­можных способах оправдания научных высказываний.

Эти соображения не решают, конечно, проблемы эмпиричес­кого базиса, но они, по крайней мере, помогают нам увидеть главную трудность в ее трактовке. Требуя от базисных и всех других научных высказываний объективности, мы не считаем, что существуют какие бы то ни было логические средства, по­средством которых мы могли бы свести истинность научных выс­казываний к нашему чувственному опыту. Более того, мы не по­зволяем приписывать какой-либо привилегированный статус выс­казываниям, описывающим чувственный опыт, то есть высказы­ваниям, описывающим наши восприятия (их иногда называют протокольными предложениями). Последние входят в науку только как высказывания психологического характера, а это означает, что они представляют собой гипотезы такого рода, для которых стандарты интерсубъективной проверки (учитывая нынешнее со­стояние психологии), конечно, не очень высоки.

К какому бы ответу об эмпирическом базисе мы в конце концов ни пришли, одно совершенно ясно: если мы будем придерживаться нашего требования объективности научных высказываний, то те высказывания, которые принадлежат к эмпирическому базису науки, также должны быть объектив­ными, то есть должны допускать интерсубъективную провер­ку. При этом интерсубъективная проверяемость всегда озна­чает, что из подлежащих проверке высказываний можно вы­вести другие проверяемые высказывания. Таким образом, если базисные высказывания в свою очередь должны допускать интерсубъективную проверку, то в науке не останется окон­чательно установленных высказываний. В науке не могут существовать высказывания, которые нельзя было бы прове­рить, а следовательно, в ней не может быть и высказываний, которые нельзя было бы опровергнуть, фальсифицировав не­которые из их следствий.

Таким образом, мы приходим к следующей точке зрения. Си­стемы теорий проверяются путем выведения из них высказыва­ний меньшей степени универсальности. Эти высказывания, в свою очередь, поскольку они также должны допускать интер­субъективную проверку, проверяются сходным образом и так далее ad infinitum.

Можно подумать, что такое воззрение приводит к бесконеч­ному регрессу и потому несостоятельно. В разделе 1, критикуя индукцию, я излагал возражение, согласно которому индукция приводит, как представляется, к бесконечному регрессу. Чита­телю может показаться теперь, что то же самое возражение мож­но выдвинуть и против процедуры дедуктивной проверки, кото­рую я отстаиваю. Тем не менее это не так.

Дедуктивный метод проверки не может обосновать или оп­равдать подвергаемые проверке высказывания, да он и не пред­назначен это делать. Поэтому нам не грозит опасность бесконеч­ного регресса. Однако необходимо признать, что ситуация, к которой я привлек ваше внимание — проверяемость ad infinitum и отсутствие окончательно установленных высказываний, кото­рые не нуждались бы в проверке, — действительно создает про­блему. Ясно, что проверки не могут производиться ad infinitum: рано или поздно нам придется остановиться. Не входя сейчас в детальное обсуждение этого вопроса, я отмечу только, что не­возможность бесконечного продолжения проверок вовсе не про­тиворечит моему требованию, согласно которому каждое науч­ное высказывание должно допускать проверку. Дело в том, что я не требую, чтобы каждое научное высказывание было дей­ствительно проверено, прежде чем оно будет принято. Я тре­бую только, чтобы каждое такое высказывание допускало про­верку, или, иначе говоря, я отказываюсь принять точку зре­ния, согласно которой в науке существуют высказывания, кото­рые нам следует покорно принять как истинные только потому, что проверить их представляется невозможным по логическим основаниям.