Добавил:
Upload Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:
аспир хрест 2.docx
Скачиваний:
4
Добавлен:
01.07.2025
Размер:
404 Кб
Скачать
☆

Порядок дискурса

(Инаугурационная лекция в Коллеж де Франс, прочитанная 2 декабря 1970 г.)*

В речь, которую я должен произнести сегодня, равно как и в те, что мне, возможно, придется произносить здесь в течение многих лет, мне хотелось бы проскользнуть тайком. Вместо того чтобы брать слово, я хотел бы, чтобы оно само окутало меня и унесло как можно дальше, за любое возможное начало. Я пред­почел бы обнаружить, что в тот момент, когда мне нужно начи­нать говорить, мне давно уже предшествует некий голос без имени, что мне достаточно было бы лишь связать, продолжить фразу, поселиться, не спугнув никого, в ее промежутках, как если бы она сделала мне знак, задержавшись на мгновение в нерешительности. Вот тогда и не было бы начала; вместо того чтобы быть тем, из кого речь проистекает, я был бы тогда, по прихоти ее развертывания, скорее незначительным пробелом, точкой ее возможного исчезновения. <...>

У многих, я думаю, есть сходное желание — избежать необхо­димости начинать, желание обнаружить себя сразу по другую сторону дискурса — так, чтобы не пришлось извне рассматри­вать то, что он мог бы иметь необычного, опасного, возможно — пагубного. Принятое в обществе установление отвечает на это, такое распространенное желание в ироничном духе: оно делает всякие начала торжественными, окружает их вниманием и мол­чанием и предписывает им ритуализованные формы — словно для того, чтобы оповестить о них как можно раньше.

Желание говорит: «Мне не хотелось бы самому входить в этот рискованный порядок дискурса; мне не хотелось бы иметь дела с тем, что есть в нем окончательного и резкого; мне хоте-

* Печатается по изд.: Фуко М. Воля к истине: по ту сторону знания, власти и сексуальности / Пер. С. В. Табачниковой. М., 1996. С. 48—95.

лось бы, чтобы он простирался вокруг меня, как спокойная, глубокая и бесконечно открытая прозрачность, где другие отве­чали бы на мое ожидание и откуда одна за другой появлялись бы истины; мне же оставалось бы при этом только позволить этому порядку нести себя — подобно некоему счастливому об­ломку, позволить нести себя в нем и им». Установление же отвечает: «Тебе нечего бояться начинать; мы все здесь для того и находимся, чтобы показать тебе, что дискурс размещен в по­рядке законов; что за его появлением давно уже следят; что ему было отведено такое место, которое оказывает ему честь, но вместе с тем его и обезоруживает; и что если ему и случается иметь какую-то власть, то получает он ее именно от нас и толь­ко от нас».

Но, может быть, это установление и это желание — только два противоположных ответа на одно и то же беспокойство: беспокойство по поводу того, чем является дискурс в своей ма­териальной реальности произнесенной или написанной вещи; беспокойство по поводу этого преходящего существования, су­ществования, которое, конечно же, обречено быть стертым с лица земли, но за столь длительное время, что оно уже нам не подвластно; беспокойство из-за того, что за этой деятельностью, впрочем вполне обыденной и серой, чувствуются такие полно­мочия и опасности, которые мы плохо себе представляем; беспо­койство из-за того, что за всеми этими словами, столь многочис­ленными и употреблявшимися столь долго, что суровость их уже не слышна, — за этими словами угадываются битвы, побе­ды, раны, господство и рабство. <... >

Вот гипотеза, которую я хотел бы предложить сегодня, чтобы очертить то место — или, быть может, весьма и весьма временную сцену той работы, которую я делаю. Я полагаю, что в любом обществе производство дискурса одновременно контролируется, подвергается селекции, организуется и перераспределяется с по­мощью некоторого числа процедур, функция которых — нейтра­лизовать его властные полномочия и связанные с ним опасности, обуздать непредсказуемость его события, избежать его такой пол­новесной, такой угрожающей материальности.

В обществе, подобном нашему, конечно же, известны процеду­ры исключения. Самая очевидная и самая привычная из них — это запрет. Нам хорошо известно, что говорить можно не все, говорить можно не обо всем и не при любых обстоятельствах, и, наконец, что не всякому можно говорить о чем угодно. Табу на объект, ритуал обстоятельств, привилегированное или исклю­чительное право говорящего субъекта — здесь мы имеем дело с действием трех типов запретов, которые пересекаются, усилива­ют друг друга или компенсируют, образуя сложную решетку, которая непрерывно изменяется. Отмечу лишь, что в наши дни областями, где решетка эта наиболее уплотнена, где растет чис­ло черных клеточек, являются области сексуальности и поли­тики. Как если бы дискурс, вместо того чтобы быть тем про­зрачным или нейтральным элементом, в котором сексуальность обезоруживается, а политика умиротворяется, являлся как раз одним из мест, где осуществляются, причем привилегирован­ным образом, некоторые из наиболее опасных проявлений их силы. И напрасно дискурс предстает с виду чем-то малозначи­тельным — запреты, которые на него накладываются, очень рано и очень быстро раскрывают его связь с желанием и властью. Да и что же в этом удивительного? Дискурс ведь — что и показал нам психоанализ — это не просто то, что проявляет (или пря­чет) желание, но также и то, что является объектом желания; и точно так же дискурс — а этому не перестает учить нас история — это не просто то, через что являют себя миру битвы и системы подчинения, но и то, ради чего сражаются, то, чем сражаются, власть, которой стремятся завладеть.

В нашем обществе существует и другой способ исключения: на этот раз не запрет, а разделение и отбрасывание. Я думаю о противопоставлении разума и безумия. Начиная с глубоко­го средневековья сумасшедший — это тот, чей дискурс не мо­жет циркулировать как дискурс других. Иногда считается, что его слово — недействительно: оно не обладает ни истинно­стью, ни значимостью, не может свидетельствовать в суде, не может заверить какой-либо акт или контракт, не может даже при жертвоприношении во время мессы позволить произойти пресуществлению хлеба в тело; но зато иногда случается, что это слово, в отличие от любого другого, наделяют странными полномочиями: выговаривать скрытую истину, возвещать бу­дущее, видеть, бесхитростно и наивно, то, что вся мудрость других не может воспринять. Любопытно констатировать, что в течение многих столетий в Европе слово сумасшедшего или вовсе не могло быть услышано, или же, если оно и бывало услышано, то не иначе как слово истины. Или — произнесен­ное и сразу же отброшенное — оно падало в небытие, или же в нем выслушивали смысл, — безразлично: бесхитростный или лукавый, — более здравый, чем у людей здравомыслящих. Ис­ключенное или тайно инвестированное разумом — в любом случае оно, строго говоря, не существовало. Безумие сумас­шедшего узнавалось как раз по его словам; слова эти и были местом, где пролегало разделение; но их никогда не собирали и не слушали. До конца XVIII в. ни одному врачу ни разу не пришла в голову мысль узнать, что, как и почему было ска­зано в этом слове сумасшедшего, а однако же именно оно было тем, что позволяло произвести различения. Весь этот необъят­ный дискурс сумасшедшего оборачивался шумом, а слово ему давали только символически — на сцене, где он двигался, бе­зоружный и примиренный, поскольку там он играл роль ис­тины в маске.

Мне скажут, что сегодня всему этому уже пришел или прихо­дит конец; что слово сумасшедшего больше не находится по ту сторону границы; что оно больше уже не считается недействи­тельным; что, напротив, оно завладело нашим вниманием, что мы ищем в нем некий смысл или, быть может, набросок либо руины некоего творения, что мы достигли умения подмечать его, это слово сумасшедшего, в том, что произносим сами, в той едва заметной бреши, через которую то, что мы говорим, от нас ускользает. Но такое внимание к речи сумасшедшего не доказы­вает, что прежнее разделение больше не действует; достаточно подумать обо всей той арматуре знания, с помощью которой мы дешифруем эту речь, обо всей той сети институтов, которая позволяет кому-нибудь — врачу, психоаналитику — слушать эту речь и которая позволяет в то же время пациенту прийти и принести или же, наоборот, отчаянно сдерживать свои жалкие слова, — достаточно подумать обо всем этом, чтобы заподоз­рить, что разделение вовсе не уничтожено, но только действует иначе: по другим направлениям, через новые институты и с совершенно иными последствиями. <... >

Рассматривать оппозицию истинного и ложного как третью систему исключения наряду с теми, о которых я только что говорил, может показаться слишком смелым. Какое может быть разумное основание для сравнения принуждения, характерного для истины, с разделениями, о которых идет речь, — разделени­ями, которые являются поначалу произвольными или, по край­ней мере, организуются вокруг случайных исторических обсто­ятельств; которые не просто подвержены изменениям, но нахо­дятся в постоянном передвижении; которые поддерживаются целой системой институций, их предписывающих и их возоб­новляющих; которые, наконец, осуществляются не без принуж­дения и некоторой, по крайней мере, доли насилия. Конечно, если расположиться на уровне высказывания, внутри какого-либо дискурса, то разделение между истинным и ложным не окажется ни произвольным, ни подверженным изменениям, ни связанным с какими бы то ни было институциями, ни насиль­ственным. Но если принять другую точку отсчета, если поста­вить вопрос о том, какой была и какой она постоянно является, проходя через все наши дискурсы, — эта воля к истине, которая прошла через столько веков нашей истории; если спросить себя: каков, в самой общей форме, тот тип разделения, который уп­равляет нашей волей к знанию, — мы увидим тогда, быть мо­жет, как вырисовывается нечто похожее как раз на систему исключения (систему историческую, подверженную изменениям, институционально принудительную).

Это разделение сложилось, несомненно, исторически. Еще у греческих поэтов VI в. истинным дискурсом — в точном и ценно­стно значимом смысле, — истинным дискурсом, перед которым испытывали почтение и ужас, которому действительно нужно было подчиняться, потому что он властвовал, был дискурс, про­изнесенный, во-первых, в соответствии с надлежащим ритуа­лом; это был дискурс, который вершил правосудие и присуждал каждому его долю; это был дискурс, который, предсказывая будущее, не только возвещал то, что должно произойти, но и способствовал его осуществлению, притягивал и увлекал за со­бой людей и вступал, таким образом, в сговор с судьбой. Но вот век спустя наивысшая правда больше уже не заключалась ни в том, чем был дискурс, ни в том, что он делал, — она заключа­лась теперь в том, что он говорил: пришел день, когда истина переместилась из акта высказывания — ритуализованного, дей­ственного и справедливого — к тому, что собственно высказыва­ется: к его смыслу и форме, его объекту, его отношению к свое­му референту. Между Гесиодом и Платоном установилось опре­деленное разделение, отделяющее истинный дискурс от дискур­са ложного. Разделение — новое, поскольку отныне истинный дискурс не является больше чем-то драгоценным и желаемым и поскольку теперь уже дискурс не связан с отправлением власти. Софист изгнан.

Это историческое разделение придало, без сомнения, общую форму нашей воле к знанию. Однако она постоянно перемеща­лась: возможно, великие научные мутации и могут иногда чи­таться как следствия какого-нибудь открытия, но они могут читаться также и как результат появления новых форм воли к истине. В XIX в. мы, без сомнения, имеем дело с такой волей к истине, которая ни задействованными в ней формами, ни облас­тями объектов, к которым она обращается, ни техниками, на которые она опирается, не совпадает с той волей к знанию, которая характерна для классической культуры.

Вернемся немного назад. На рубеже XVI и XVII вв. появи­лась (особенно в Англии) такая воля к знанию, которая, пред­варяя свои актуальные содержания, вырисовывала своего рода планы возможных объектов — объектов, доступных наблюде­нию, измерению, классификации; такая воля к знанию, кото­рая навязывала познающему субъекту (и в каком-то смысле — до всякого опыта) определенную позицию, определенный взгляд и определенную функцию (скорее видеть, чем читать, скорее проверять, чем комментировать); такая воля к знанию, кото­рая предписывала (причем способом более общим, чем любой инструмент) тот технический уровень, в который должны были бы инвестироваться знания, чтобы быть проверяемыми и полез­ными. Все происходит так, как если бы, начиная с великого платоновского разделения, воля к истине имела свою собствен­ную историю, не совпадающую с историей самих, принудитель­ных по своему характеру, истин, а именно: историю подлежа­щих познанию объектов, историю функций и позиций познаю­щего субъекта, историю материальных, технических и инстру­ментальных вкладов познания.

Кроме того, эта воля к истине, как и другие системы исклю­чения, опирается на институциональную поддержку: ее укреп­ляет и одновременно воспроизводит целый пласт практик, та­ких, как педагогика, или таких, конечно же, как система книг, издательского дела, библиотек, таких, как научные сообщества в прежние времена или лаборатории сегодня. Но, несомненно, более глубинным образом эта воля воспроизводится благодаря тому способу, каким знание используется в обществе, каким оно наделяется значимостью, распределяется, размещается и в не­котором роде атрибуируется. <... >

Я полагаю, наконец, что эта воля к истине, подобным обра­зом опирающаяся на институциональную поддержку и институ­циональное распределение, имеет тенденцию — я говорю по-пре­жнему о нашем обществе — оказывать на другие дискурсы своего рода давление и что-то вроде принудительного действия. Я имею в виду здесь то, каким образом западная литература вынуждена была в течение веков искать опору в естественном, в правдопо­добном, в искреннем, в науке, наконец, — словом, в истинном дискурсе. Я думаю также о том, каким образом экономические практики, закодированные в виде предписаний или рецептов, в некоторых случаях — в виде морали, с XVI в. стремились к обоснованию, рационализации и оправданию себя при помощи теории богатств и производства. Я думаю, наконец, о том, ка­ким образом даже система, имеющая явно предписывающий ха­рактер, такая, скажем, как система уголовного права, искала свое основание, или свое оправдание, сначала, конечно, в тео­рии права, потом, начиная с XIX в., в социологическом, психо­логическом, медицинском и психиатрическом знании — как если бы даже само слово закона в нашем обществе могло получить право на существование только благодаря истинному дискурсу.

Из трех важнейших систем исключения, которым подвержен дискурс: запрещенное слово, выделение безумия и воля к исти­не, — больше всего я говорил о третьей системе. Дело в том, что именно к ней в течение столетий непрестанно сводились две первые; дело в том, что она снова, и все больше и больше, пытается принять их на свой счет, чтобы одновременно и изме­нить их и обосновать; дело в том, что если первые две системы становятся все более и более непрочными и неопределенными по мере того, как они оказываются ныне или уже оказались прони­занными волей к истине, — сама эта воля непрерывно усилива­ется, становится все более глубокой, и ее все труднее обойти вниманием.

И, однако, именно о ней говорят менее всего. Как если бы сама истина в ее необходимом развертывании заслоняла для нас волю к истине и ее перипетии. Причина этого, возможно, следу­ющая: если и в самом деле истинным дискурсом, начиная с греков, больше уже не является дискурс, который отвечает на желание или который отправляет власть, то что же тогда, если не желание и не власть, задействовано в этой воле к истине, в воле его, этот истинный дискурс, высказать? Истинный дис­курс, который обязательностью своей формы избавлен от жела­ния и освобожден от власти, не может распознать волю к исти­не, которая его пронизывает; а воля к истине, в свою очередь, — та, которая давно уже нам себя навязала, — такова, что истина, которую она волит, не может эту волю не заслонять.

Таким образом, перед нашими глазами предстает только истина — такая, которая была бы богатством, изобилием и силой, одновременно и мягкой и неявным образом универ­сальной. Но мы ничего не знаем о воле к истине — об этой удивительной машине, предназначенной для того, чтобы ис­ключать. <...>

Существует, конечно, и множество других процедур контро­ля и отграничения дискурса. Те, о которых я говорил до сих пор, осуществляются в некотором роде извне; они функциони­руют как системы исключения и касаются, несомненно, той части дискурса, в которой задействованы власть и желание.

Можно, думаю, выделить и другую группу процедур — проце­дур внутренних, поскольку здесь контроль над дискурсами осу­ществляется самими же дискурсами. Это — процедуры, которые действуют скорее в качестве принципов классификации, упоря­дочивания, распределения, как если бы на этот раз речь шла о том, чтобы обуздать другое измерение дискурса: его событий­ность и случайность.

Речь идет в первую очередь о комментарии. Я полагаю, не будучи, впрочем, в этом вполне уверен, что вряд ли существует общество, где не было бы особо важных повествований, которые пересказываются, повторяются и варьируются; где не было бы формул, текстов, ритуализованных ансамблей дискурсов, кото­рые произносятся соответственно вполне определенным обстоя­тельствам; где не было бы вещей, высказанных однажды, кото­рые затем сохраняются, поскольку в них предполагают нечто вроде тайны или сокровища. Короче говоря, можно предполо­жить, что во всех обществах весьма регулярно встречается сво­его рода разноуровневость дискурсов: есть дискурсы, которые «говорятся» и которыми обмениваются изо дня в день, дискур­сы, которые исчезают вместе с тем актом, в котором они были высказаны; и есть дискурсы, которые лежат в основе некоторо­го числа новых актов речи, их подхватывающих, трансформи­рующих или о них говорящих, — словом, есть также дискурсы, которые — по ту сторону их формулирования — бесконечно ска­зываются, являются уже сказанными и должны быть еще сказа­ны. Такие дискурсы хорошо известны в системе нашей культу­ры: это прежде всего религиозные и юридические тексты, это также весьма любопытные по своему статусу тексты, которые называют «литературными»; в какой-то мере это также и науч­ные тексты.

Очевидно, что это расслоение не является ни прочным, ни постоянным, ни абсолютным. Не так, что, с одной стороны, есть какое-то число раз навсегда данных основных или порож­дающих дискурсов, а с другой — масса таких, которые их по­вторяют, толкуют, комментируют. Множество первичных текстов теряется и исчезает, и комментарии порой занимают их место. Но сколько бы ни менялись точки приложения функции, сама она сохраняется, и принцип расслоения оказывается вновь и вновь задействованным. Полное стирание этой разноуровневости не мо­жет быть не чем иным, как игрой, утопией или тоской. <... >

Но кому же не понятно, что речь здесь идет каждый раз об упразднении лишь одного из членов отношения, а вовсе не об уничтожении самого отношения? Отношение, которое со време­нем беспрестанно меняется и в каждую данную эпоху принимает многообразные и различные формы: юридическая экзегеза силь­но отличается (и уже довольно давно) от религиозного коммен­тария; одно и то же литературное произведение может послу­жить поводом для одновременного появления дискурсов очень разных типов: Одиссея как первичный текст воспроизводится в одно и то же время и в переводе Берара, и в бесконечных пояс­нениях к тексту, и в Улиссе Джойса.

Пока я хотел бы ограничиться указанием на то, что расслое­ние между первичным и вторичным текстом внутри того, что в целом называется комментарием, играет двоякую роль. С одной стороны, он позволяет строить (и строить бесконечно) новые дискурсы: превосходство первичного текста над другими, его неизменность, его статус дискурса, который всегда может быть вновь актуализирован, множественный или скрытый смысл, дер­жателем которого он слывет, приписываемые ему, как сущност-но для него важные, умолчание и богатство — все это открывает возможность говорить. Но, с другой стороны, роль коммента­рия, какие бы техники при этом ни были пущены в ход, заклю­чается лишь в том, чтобы сказать наконец-то, что безмолвно уже было высказано там. Соответственно парадоксу, который комментарий постоянно перемещает, но избежать которого ему никогда не удается, он должен высказать впервые то, что уже было сказано, и неустанно повторять то, что, однако, никогда еще сказано не было. Нескончаемое вспенивание комментариев подтачивается изнутри грезой о некоем замаскированном повто­рении: в горизонте комментария, быть может, есть только то, что уже было в его отправной точке: само это простое повество­вание. Комментарий предотвращает случайность дискурса тем, что принимает ее в расчет: он позволяет высказать нечто иное, чем сам комментируемый текст, но лишь при условии, что бу­дет сказан и в некотором роде осуществлен сам этот текст. От­крытая множественность, непредвиденная случайность оказы­ваются благодаря принципу комментария перенесенными с того, что с риском для себя могло бы быть сказанным, — на число, форму, вид и обстоятельства повторения. Новое не в том, что сказано, а в событии его возвращения.

Я полагаю, что существует и другой принцип разрежения дискурса, до некоторой степени дополнительный к первому. Речь идет об авторе — понимаемом, конечно, не как говорящий инди­вид, который произнес или написал текст, но как принцип груп­пировки дискурсов, как единство и источник их значений, как центр их связности. Принцип этот действует не везде и не всегда — вокруг нас существует множество дискурсов, которые обраща­ются без того, чтобы их смысл или действенность были получе­ны ими от какого бы то ни было автора, которому их можно было бы приписать: это — повседневные разговоры, тотчас же испаряющиеся; это — декреты или контракты, которым необхо­димы, скорее, подписывающие стороны, но не автор; это, нако­нец, технические рецепты, которые передаются анонимно. Но и в тех областях, где принято приписывать текст автору, — та­ких, как литература, философия и наука, — атрибуирование это, как легко понять, далеко не всегда выполняет одну и ту же роль. В средние века атрибуирование какому-либо автору в рам­ках порядка научного дискурса было необходимо, так как это было показателем истинности. Считалось, что свою научную ценность положение получает именно от своего автора. Начи­ная с XVII в. эта функция в рамках научного дискурса все больше и больше стирается: принцип автора нужен теперь лишь для того, чтобы дать имя теореме, эффекту, примеру, синдрому. Зато в рамках литературного дискурса функция автора — при­чем начиная с этого же времени — все больше и больше усилива­ется: всем этим рассказам, поэмам, драмам и комедиям в сред­ние века было дозволено циркулировать анонимно, — до извест­ной степени, по крайней мере. И вот теперь вдруг у них спра­шивают и требуют от них ответа, откуда они взялись, кто их написал; от автора требуют, чтобы он отдавал себе отчет в един­стве текста, который подписан его именем; его просят раскрыть или, по крайней мере, иметь при себе тот скрытый смысл, кото­рый пронизывает эти тексты; его просят сочленять их со своей личной жизнью и со всем своим прожитым опытом, со своей реальной историей, видевшей их рождение. Автор — это то, что лишающему покоя языку вымысла дает формы его единства, узлы связности, прикрепление к реальности. <...>

Было бы абсурдно, конечно, отрицать существование пишу­щего и сочиняющего индивида. Но я думаю, что, по крайней мере, начиная с какого-то времени, индивид, приступающий к писанию текста, за горизонтом которого маячит возможное про­изведение, принимает на себя определенную функцию автора: то, что он пишет и чего не пишет, что набрасывает, пусть даже в качестве предварительного черновика, как эскиз произведения, и то, что он окончательно бросает и что теряется как обыденная речь, — вся эта игра различении предписана индивиду определен­ной функцией автора, каковой он получает ее от своей эпохи или же какой она, в свою очередь, становится в результате произве­денных им изменений. Поскольку пишущий вполне может разру­шать сложившийся традиционный образ автора и, исходя уже из некоторой новой точки зрения, прочерчивать во всем том, что он мог бы сказать, что он говорит ежедневно, ежеминутно, еще не­ясный профиль своего произведения.

Комментарий ограничивал случайность дискурса такой иг­рой идентичности, формой которой, похоже, были повторение и тождественность. Принцип же автора ограничивает ту же слу­чайность игрой идентичности, формой которой являются инди­видуальность и я.

Следовало бы также признать еще один, и к тому же иной принцип ограничения в том, что называют не науками, а «дис­циплинами», — принцип также относительный и мобильный, принцип, который позволяет конструировать, но с рядом огра­ничений.

По способу организации дисциплины противостоят как прин­ципу комментария, так и принципу автора. Принципу автора — потому, что дисциплина определяется областью объектов, сово­купностью методов и корпусом положений, которые признаются истинными, равно как и действием правил и определений, тех­ник и инструментов: все это в целом составляет своего рода анонимную систему, которая находится в распоряжении тех, кто хочет или может ею воспользоваться, притом что ее смысл и ее правомочность никак не связаны с тем, кто оказался ее изобретателем. Но принцип дисциплины противостоит также и принципу комментария: в отличие от комментария то, что пред­полагается дисциплиной в исходной точке, — это не какой-то смысл, который должен быть заново открыт, равно как и не идентичность, которая должна быть воспроизведена, — это не­что такое, что требуется для построения новых высказываний. Для существования дисциплины необходимо, таким образом, чтобы была возможность формулировать — и формулировать бес­конечно — новые положения.

Но тут и нечто большее — для того, несомненно, чтобы было нечто меньшее: дисциплина — это не просто сумма всего того, что может быть высказано истинного по поводу чего-либо; это даже не совокупность всего того, что может быть принято в отношении одних и тех же данных в силу принципа связности или систематичности. Медицина не конституируется совокупно­стью того, что может быть высказано истинного о болезни; бо­таника не может быть определена как сумма всех истин о расте­ниях. И этому есть две причины: во-первых, и ботаника и меди­цина, как и любая другая дисциплина, составлены не только из истин, но и из ошибок, причем ошибок, которые не являются какими-то остаточными явлениями или инородными телами, но обладают некоторыми позитивными функциями, некоторой ис­торической эффективностью, некоторой ролью, зачастую труд­но отделимой от роли истин. Но, кроме того, чтобы то или иное положение принадлежало ботанике или патологии, оно должно отвечать условиям в известном смысле более строгим и более сложным, нежели чистая и простая истина; во всяком случае — другим условиям. Оно должно быть обращено к определенному плану объектов: так, например, начиная с конца XVII в. для того, чтобы некоторое высказывание было «ботаническим», нуж­но было, чтобы оно касалось видимой структуры растения, сис­темы его близких и далеких подобий или механизма действия его флюидов (и не должно было больше сохранять — как это было еще в XVI в. — свои символические значения, равно как и совокупность добродетелей или свойств, которые за ним призна­вали в античности). Далее, даже и не принадлежа той или иной дисциплине, высказывание должно было использовать концеп­туальные и технические средства вполне определенного типа. Скажем, начиная с XIX в., высказывание не являлось уже больше медицинским, вываливалось «за пределы медицины» и расцени­валось либо как индивидуальный фантазм, либо как плод на­родного вымысла, если оно пускало в ход одновременно мета­форические, качественные и субстанциальные понятия (такие, как «закупорка», «разгоряченные жидкости» или «высохшие твердые тела»). Однако высказывание могло и даже должно было прибегать к понятиям равно метафорическим, но основанным уже на другой модели, на этот раз — функциональной и физио­логической (это могло быть «раздражение», «воспаление» или «перерождение» тканей).

Но есть и еще нечто большее: чтобы принадлежать некото­рой дисциплине, высказывание должно вписываться в опреде­ленный тип теоретического горизонта — достаточно напомнить, что того самого поиска некоего основного [primitive] языка, ко­торый был вполне допустимой темой до XVIII в., во второй половине XVIII в. было бы уже достаточно для того, чтобы любой дискурс оказался дискредитирован, приобретя характер если не ошибки, то чего-то химерического и бредового, настоя­щего лингвистического монстра.

Внутри своих границ каждая дисциплина признает истинные и ложные высказывания; но, кроме того, за свои пределы она выталкивает еще целую тератологию знания. Внешняя по отно­шению к науке область населена и больше и меньше, чем дума­ют: вне науки лежит, конечно же, непосредственный опыт, со­здаваемые воображением темы, которые без конца производят и воспроизводят лишенные памяти верования. Быть может, там нет ошибок в строгом смысле, поскольку ошибка может возник­нуть и разрешиться лишь внутри определенной практики. Зато там скитаются монстры, форма которых меняется вместе с исто­рией знания.

Короче говоря, чтобы иметь возможность принадлежать дис­циплине как целому, высказывание должно удовлетворять слож­ным и нелегким требованиям; прежде, чем его можно будет на­звать истинным или ложным, оно должно быть, как сказал бы Кангилем, «в истинном».

Часто задают вопрос, каким образом ботаники или биологи XIX в. умудрились не заметить, что то, что говорил Мендель, было истинным. Но дело-то в том, что Мендель говорил о таких объектах, применял такие методы, помещал себя в такой теоре­тический горизонт, которые были чужды биологии его эпохи. Нодэн, правда, еще до Менделя выдвинул тезис о том, что на­следственные признаки дискретны. Каким бы, однако, новым и странным ни был этот принцип, он все же мог входить — по крайней мере, в качестве загадки — в биологический дискурс. В случае же Менделя наследственная черта конституируется в качестве абсолютно нового биологического объекта с помо­щью никогда прежде не использовавшегося способа, а именно своего рода фильтрации: он отделяет наследственную черту как от вида, так и от передающего ее пола; и область, где он начинает ее наблюдать, — это бесконечно открытая серия по­колений, где она появляется и исчезает в соответствии со ста­тистическими закономерностями. Итак, — новый объект, ко­торый требует и новых понятийных инструментов, и новых теоретических обоснований. Мендель высказывал истину, но он не был «в истинном» биологического дискурса своей эпо­хи: биологические понятия и объекты формировались совер­шенно по иным правилам, и для того, чтобы Мендель вошел в «истинное» и чтобы его высказывания (по большей части) оказались, наконец, верными, понадобилось полное измене­ние масштаба и развертывание совершенно нового плана объек­тов. Мендель был истинным монстром — поэтому-то наука и не могла о нем говорить. <... >

Дисциплина — это принцип контроля над производством дис­курса. Она устанавливает для него границы благодаря игре иден­тичности, формой которой является постоянная реактуализа-ция правил.

В плодовитости автора, в многочисленности комментариев, в развертывании той или иной дисциплины привыкли видеть по преимуществу бесконечные ресурсы для производства дискур­сов. Может, это и так, но в не меньшей степени это также и принципы принуждения. И, вероятно, невозможно до конца от­дать себе отчет в позитивной и умножающей роли перечислен­ных процедур, если не принять во внимание их функцию огра­ничения и принуждения.

<... >

Существует, я думаю, и третья группа процедур, позволяю­щих контролировать дискурсы. На этот раз речь идет вовсе не об овладении силами, которые они себе присваивают, или же о предотвращении случайности их появления, — речь идет о том, чтобы определить условия приведения их в действие, равно как и о том, чтобы навязать индивидам, эти дискурсы произнося­щим, некоторое число правил и сделать так, чтобы не всякому, кто захочет, был открыт к ним доступ. На этот раз, стало быть, речь идет о прореживании говорящих субъектов: в порядок дис­курса никогда не вступит тот, кто не удовлетворяет определен­ным требованиям или же с самого начала не имеет на это права. Точнее было бы сказать, что не все области дискурса одинаково открыты и проницаемы; некоторые из них являются в высшей степени запретными (дифференцированными и дифференцирую­щими), в то время как другие кажутся открытыми почти что всем ветрам и предоставленными, без какого бы то ни было предварительного ограничения, в распоряжение любого говоря­щего субъекта.

<... > Обмен и сообщаемость — это позитивные фигуры, кото­рые играют свою роль внутри сложных систем ограничения и, несомненно, не могли бы функционировать независимо от после­дних. Самая поверхностная и зримая форма этих систем огра­ничения конституируется тем, что можно было бы объединить под именем ритуала; ритуал определяет квалификацию, кото­рой должны обладать говорящие индивиды (которые в игре ди­алога, вопрошания или повествования должны занимать вполне определенную позицию и формулировать высказывания вполне определенного типа); ритуал определяет жесты, поведение, об­стоятельства и всю совокупность знаков, которые должны со­провождать дискурс; он, наконец, фиксирует предполагаемую или вменяемую действенность слов — их действие на тех, к кому они обращены, и границы их принудительной силы. Религиоз­ные, юридические, терапевтические, а также частично — поли­тические дискурсы совершенно неотделимы от такого выполне­ния ритуала, который определяет для говорящих субъектов од­новременно и их особые свойства и отведенные им роли.

Несколько иным функционированием обладают «дискурсив­ные сообщества», функцией которых является сохранять или производить дискурсы, но так, чтобы обеспечивалось их обра­щение в закрытом пространстве, чтобы можно было распреде­лять их лишь в соответствии со строгими правилами и чтобы их владельцы не оказались лишены своей собственности самим этим распределением. Одна из архаических моделей такого фун­кционирования известна нам по группам рапсодов, обладавшим знанием поэм, которые нужно было читать наизусть или, при случае, изменять и трансформировать; но это знание, хотя оно и предназначалось для сказывания, впрочем — ритуального, пре­дохранялось, защищалось и удерживалось внутри определенной группы благодаря упражнениям памяти, зачастую очень слож­ным, которые это знание предполагало; обучение позволяло войти одновременно и в саму группу, и в тайну, которую сказывание обнаруживало, но не разглашало; роли говорения и слушания не были взаимозаменяемыми.

Конечно, сегодня почти не осталось подобных «дискурсив­ных сообществ« с этой двусмысленной игрой тайны и разглаше­ния. Но не будем заблуждаться на сей счет: даже внутри поряд­ка истинного дискурса, даже внутри порядка дискурса, публи­куемого и свободного от всякого ритуала, все еще действуют формы присвоения тайны и имеет место необратимость ролей. Вполне возможно, что акт письма, как он институциализирован сегодня в форме книги, в системе издательского дела и в персо­наже писателя, развертывается в особом «дискурсивном сооб­ществе», существующем, быть может, неявно, но явно принуди­тельном. Отличие писателя, без конца подчеркиваемое им са­мим, от деятельности любого другого говорящего или пишущего субъекта, тот непреходящий характер, которым наделяет он свой дискурс, то фундаментальное своеобразие, которое в тече­ние уже долгого времени придает он «письму», утверждаемая им ассиметрия между «творчеством» и любым другим использо­ванием системы языка, — все это обнаруживает, уже в самом том, как это формулируется (хотя, впрочем, есть также и тен­денция снова ввести это все в игру практик), существование своего рода «дискурсивного сообщества». Существует, однако, еще довольно много других подобных сообществ, функциониру­ющих совершенно иным образом и в соответствии с иным режи­мом ограничений и разглашении, — вспомним о технических или научных секретах, о формах распространения и обращения медицинского дискурса; вспомним, наконец, о тех, кто присво­ил себе экономический или политический дискурс.

На первый взгляд, нечто противоположное «дискурсивному сообществу» представляют собой «доктрины» (религиозные, по­литические, философские): в первом случае число тех, кто гово­рит, даже если и не было фиксировано, имело все же тенденцию к ограничению, и только между ними мог обращаться и переда­ваться дискурс. Доктрина же, напротив, стремится к распрост­ранению, и отдельные индивиды, число которых может быть сколь угодно большим, определяют свою сопринадлежность как раз через обобществление одного и того же корпуса дискурсов. Кажется, что единственным требуемым для этого условием яв­ляется признание одних и тех же истин и принятие некоторого, в одних случаях — более, в других — менее гибкого правила соответствия имеющим законную силу дискурсам. Однако, если бы доктрины были связаны только с этим, они вовсе не так сильно отличались бы от научных дисциплин, и дискурсивный контроль был бы направлен только на форму и содержание выс­казывания, а не на говорящего субъекта. А ведь доктринальная принадлежность может ставить под сомнение как высказыва­ние, так и самого говорящего субъекта, причем одно осуществ­ляется через другое. Доктрина ставит под сомнение говорящего субъекта, исходя из высказывания и через него, о чем свиде­тельствуют процедуры исключения из сообщества и механизмы отвержения, которые вступают в действие, когда какой-либо говорящий субъект формулирует одно или несколько не поддаю­щихся ассимиляции высказываний; ересь и ортодоксия отнюдь не являются результатом фанатического гипертрофирования док-тринальных механизмов, но принадлежат самой их сущности. Но и наоборот: отправляясь от говорящих субъектов, доктрина ставит под сомнение и высказывания в той мере, в какой она всегда значима как знак, обнаружение и средство некой предва­рительной принадлежности: классу, социальному статусу, расе или национальности, тому или иному интересу, борьбе или мя­тежу, сопротивлению или согласию. Доктрина связывает инди­видов с некоторыми вполне определенными типами высказыва­ний и тем самым накладывает запрет на все остальные; но, с другой стороны, она пользуется некоторыми типами высказыва­ний, чтобы связывать индивидов между собой и тем самым от­личать их от всех остальных. Доктрина совершает двойное под­чинение: говорящих субъектов — определенным дискурсам и дис­курсов — определенной группе, по крайней мере, виртуальной, говорящих индивидов.

Наконец, для больших масштабов необходимо было бы при­знать наличие значительных расслоений в том, что можно было бы назвать социальным присвоением дискурсов. Сколько бы ни утверждалось, что образование по неотъемлемому праву яв­ляется средством, открывающим для любого индивида в обще­стве, подобном нашему, доступ к дискурсу любого типа, — хо­рошо известно, что в своем распределении, в том, что оно по­зволяет и чего не допускает, образование следует курсом, кото­рый характеризуется дистанциями, оппозициями и социальными битвами. Любая система образования является политическим способом поддержания или изменения форм присвоения дис­курсов — со всеми знаниями и силами, которые они за собой влекут.

Я вполне отдаю себе отчет в том, что разделять так, как я сделал это сейчас, речевые ритуалы, дискурсивные сообщества, доктринальные группы и формы социального присвоения, — это очень абстрактно. По большей части, все это связано друг с другом и образует разного рода большие конструкции, которые и обеспечивают распределение говорящих субъектов соответствен­но различным типам дискурсов, с одной стороны, и присвоение дискурсов определенным категориям субъектов — с другой. Од­ним словом, можно было бы сказать, что все это — некие вели­кие процедуры дискурсивного подчинения.

<...>

Я спрашиваю себя, не появились ли некоторые темы филосо­фии в ответ на эти игры ограничений и исключений, а также, быть может, для того, чтобы их усилить.

Поначалу — в ответ на эти игры, предлагая идеальную исти­ну как закон дискурса и имманентную рациональность как прин­цип их развертывания, а также воспроизводя ту этику позна­ния, которая обещает истину за одно лишь желание истины или просто способность ее помыслить.

Затем — чтобы усилить эти игры, усилить их с помощью своего рода отрицания, касающегося на этот раз специфической реальности дискурса вообще.

С тех пор, как были исключены игры и торговля знанием софистов и их парадоксам с большей или меньшей степенью надежности заткнули, наконец, рот, европейская мысль, кажет­ся, не переставала заботиться о том, чтобы для дискурса оста­валось как можно меньше места между мыслью и речью, о том, чтобы дискурс выступал только как некоторая вставка между «думать» и «говорить»; как если бы дискурс был мыслью, обле­ченной в свои знаки, мыслью, которая становится видимой бла­годаря словам, равно как и наоборот, — как если бы дискурс и был самими структурами языка, которые, будучи приведены в действие, производили бы эффект смысла.

Это очень давнее стирание реальности дискурса. Внутри фи­лософской мысли оно в ходе истории принимало множество раз­личных форм. В самое последнее время его вновь можно обнару­жить во многих знакомых нам темах.

Вполне возможно, что одним из таких способов стереть ре­альность дискурса является тема основополагающего субъекта. В самом деле: основополагающему субъекту вменяется в обязан­ность непосредственно своими намерениями вдыхать жизнь в пустые формы языка; именно он, пробиваясь сквозь плотность и инертность пустых вещей, вновь обретает — в интуиции — тот смысл, который был, оказывается, в них заложен; именно он опять же, по ту сторону времени, создает горизонты значений, которые истории в дальнейшем придется лишь эксплицировать, и где высказывания, науки, дедуктивные ансамбли найдут, в конечном счете, свое основание. По отношению к смыслу осно­вополагающий субъект располагает знаками, метками, следами, буквами, но для того, чтобы их обнаруживать, ему нет нужды проходить через особую реальность дискурса.

Аналогичную роль играет перекликающаяся с этой тема из­начального опыта. Она предполагает, что наравне с опытом и даже прежде, чем он мог бы ухватить себя в форме cogito, ка­кие-то предваряющие значения, в некотором роде уже сказан­ные, блуждали по миру, располагали его вокруг нас и с ходу делали его открытым для своего рода первичного распознава­ния. Таким образом, наша изначальная сопричастность миру как будто бы обосновывает для нас возможность говорить о нем, говорить в нем, его обозначать и называть, судить о нем и, в конечном счете, познавать его в форме истины.

<...> Тема универсальной медиации — это, я думаю, еще один способ устранить реальность дискурса. Хотя это и противоре­чит тому, что кажется очевидным. Ибо когда повсюду обнару­живается движение логоса, возводящего единичные особенности до понятия и позволяющего непосредственному опыту сознания развернуть, в конечном счете, всю рациональность мира, то с первого взгляда кажется, что в центр этого умозрительного по­строения ставится именно сам дискурс. Но если говорить всю правду, то сам этот логос является на деле не чем иным, как уже сказанным дискурсом, или, скорее, быть может, это сами вещи и события незаметно становятся дискурсом, раскрывая секрет своей собственной сущности. Дискурс тогда уже не более чем отсвет истины, которая в этот-то момент и рождается на своих собственных глазах. <...>

Итак, будь то в философии основополагающего субъекта, или же в философии изначального опыта, или же, наконец, в филосо­фии универсального посредничества, дискурс — это всегда не бо­лее чем игра. Игра письма в первом случае, чтения — во втором, обмена — в третьем, и этот обмен, это чтение, это письмо всегда имеют дело только со знаками. Попадая, таким образом, в раз­ряд означающего, дискурс аннулируется в своей реальности.

Казалось бы, какая цивилизация более уважительно, чем наша, относилась к дискурсу? Где еще его столь почитали? Где еще его, казалось бы, так радикально освободили от принуж­дений и универсализировали? И, однако же, мне кажется, что за этим видимым глубоким почтением к дискурсу, за этой ви­димой логофилией прячется своего рода страх. Все происходит так, как если бы запреты, запруды, пороги и пределы распола­гались таким образом, чтобы хоть частично овладеть стреми­тельным разрастанием дискурса, чтобы его изобилие было из­бавлено от своей наиболее опасной части и чтобы его беспоря­док был организован в соответствии с фигурами, позволяющи­ми избежать чего-то самого неконтролируемого; все происхо­дит так, как если бы захотели стереть все, вплоть до следов его вторжения в игры мысли и языка. В нашем обществе, как впрочем, я полагаю, и во всех других, несомненно, существу­ет, но только по-другому прочерченная и расчлененная, глубо­кая логофобия, своего рода смутный страх перед лицом всех этих событий, перед всей этой массой сказанных вещей, перед лицом внезапного появления всех этих высказываний, перед лицом всего, что тут может быть неудержимого, прерывистого, воинственного, а также беспорядочного и гибельного, перед лицом этого грандиозного, нескончаемого и необузданного бур­ления дискурса.

И при желании — я не говорю: уничтожить этот страх, но: проанализировать его вместе с его условиями, его игрой и его последствиями нужно, я думаю, решиться на три вещи, кото­рым наша мысль сегодня все еще сопротивляется и которые соответствуют трем группам функций, мною только что упомя­нутым, — нужно подвергнуть сомнению нашу волю к истине, нужно вернуть дискурсу его характер события и нужно лишить, наконец, означающее его суверенитета.

<... >

Таковы задачи, или, скорее, некоторые из тем, направляю­щих работу, которую я хотел бы здесь выполнять в ближайшие годы. Можно сразу же наметить и некоторые требования мето­да, которые они за собой влекут.

Прежде всего — принцип переворачивания, там, где традици­онно видят источник дискурсов, принцип их размножения и их непрерывности, во всех этих фигурах, играющих, как кажется, позитивную роль, таких, как фигуры автора, дисциплины, воли к истине и т. д., — во всем этом нужно разглядеть, скорее, негативную игру рассечения и прореживания дискурса.

Но, распознав однажды эти принципы прореживания, пере­став с какого-то момента смотреть на них как на основопола­гающую и творческую силу, — что же мы обнаруживаем под ними? Нужно ли допустить виртуальную полноту некоего осо­бого мира — мира непрерывного дискурса? Вот здесь-то как раз и нужно привести в действие другие принципы метода.

Принцип прерывности: если и существуют системы прорежи­вания, то это не означает, что где-то под ними, или по ту сторо­ну их, царит некий великий безграничный дискурс, непрерыв­ный и безмолвный, который будто бы оказывается ими подав­лен или вытеснен, так что нашей задачей-де является помочь ему подняться, возвращая ему, наконец, слово. Не следует пред­ставлять себе здесь нечто не-сказанное и не-помысленное, что, обегая мир, сплетается со всеми своими формами и всеми свои­ми событиями, как если бы речь шла о том, чтобы его, наконец, артикулировать или помыслить. Дискурсы должно рассматри­вать как прерывные практики, которые перекрещиваются, иногда соседствуют друг с другом, но также и игнорируют или исклю­чают друг друга.

Принцип специфичности: не разлагать дискурс в игре пред­варяющих значений; не полагать, что мир поворачивает к нам свое легко поддающееся чтению лицо, которое нам якобы оста­ется лишь дешифровать: мир — это не сообщник нашего позна­ния, и не существует никакого предискурсивного провидения, которое делало бы его благосклонным к нам. Дискурс, скорее, следует понимать как насилие, которое мы совершаем над веща­ми, во всяком случае — как некую практику, которую мы им навязываем; и именно внутри этой практики события дискурса находят принцип своей регулярности.

И, наконец, четвертое правило — правило внешнего: идти не от дискурса к его внутреннему и скрытому ядру, к некой сердце­вине мысли или значения, якобы в нем проявляющихся, но, беря за исходную точку сам дискурс, его появление и его регу­лярность, идти к внешним условиям его возможности, к тому, что дает место для случайной серии этих событий и что фикси­рует их границы.

Следующие четыре понятия, стало быть, должны служить регулятивным принципом анализа: понятие события, поня­тие серии, понятие регулярности, понятие условия возможно­сти. Они противопоставляются, соответственно: событие — творчеству, серия — единству, регулярность — оригинальнос­ти и условие возможности — значению. Эти четыре последние понятия (значение, оригинальность, единство, творчество) почти повсеместно господствовали в традиционной истории идей, где с общего согласия и искали место для творчества, искали единство произведения, эпохи или темы, знак индиви­дуальной оригинальности и безграничный кладезь сокрытых значений.

Я добавлю всего только два замечания. Одно касается исто­рии. Часто на счет современной истории заносят устранение привилегий, некогда предоставлявшихся единичному событию, и выявление структур «большой длительности». Бесспорно, так оно и есть. Я не уверен, однако, что работа историков велась именно в этом направлении. Или, скорее, я не думаю, что между обнаружением события и анализом больших временных промежутков существует своего рода обратное отношение. Ка­жется, напротив, что именно сузив до предела границы собы­тия, доведя разрешающую способность исторического анализа до размера прейскурантов, нотариальных актов, приходских книг и портовых архивов, прослеживаемых год за годом, неде­ля за неделей, — обнаружили вдруг, что за битвами, декрета­ми, династиями и ассамблеями вырисовываются массивные фе­номены векового или многовекового порядка. История, как ее практикуют сегодня, не отворачивается от событий; наоборот, она без конца расширяет их поле; она без конца открывает все новые их пласты, более поверхностные или более глубокие; она без конца вычленяет все новые их ансамбли, где они под­час являются многочисленными, частыми и взаимозаменяемы­ми, подчас — редкими и решающими: от почти ежедневных колебаний цен до инфляции, происходящих на протяжении столетий. Но важно при этом, что история не рассматривает события, не определив серию, часть которой оно составляет, не специфицировав тот способ анализа, которому эта серия подчинена, не попытавшись узнать регулярность феноменов и границы вероятности их внезапного появления, не спросив себя об изменениях, отклонениях и ходе кривой, не пожелав опре­делить те условия, от которых эти последние зависят. <... >

Фундаментальные понятия, которые сейчас настоятельно не­обходимы, — это уже не понятия сознания и непрерывности (с соответствующими проблемами свободы и причинности), равно как и не понятия знака и структуры. Это — понятия события и серии с игрой сопряженных с ними понятий: регулярность, непредвиденная случайность, прерывность, зависимость, транс­формация. Благодаря такому набору анализ дискурсов, о ко­тором я думаю, сочленяется, конечно, вовсе не с теми тради­ционными темами, которые философы вчерашнего дня еще принимают за «живую» историю, но с реальной работой исто­риков.

Однако именно здесь подобного рода анализ порождает дей­ствительно серьезные философские и теоретические проблемы. В самом деле, если дискурсы должны рассматриваться прежде всего как ансамбли дискурсивных событий, то какой статус сле­дует придавать самому этому понятию события, понятию, кото­рое так редко принималось во внимание философами? Конечно, событие — это и не субстанция и не акциденция, не качество и не процесс; конечно же, событие — не из порядка тела. И, одна­ко, оно вовсе не является нематериальным; именно на уровне материальности оно всегда производит эффект или является эф­фектом; оно имеет место и состоит в отношении, в сосущество­вании, в дисперсии, в отсеве, в накоплении и отборе материаль­ных элементов. Вовсе не являясь действием или свойством тела, оно происходит как эффект материальной дисперсии и внутри нее. Скажем так: философия события должна была бы двигать­ся в парадоксальном с первого взгляда направлении — в направ­лении материализма бестелесного.

С другой стороны, если дискурсивные события должны рас­сматриваться в составе гомогенных, но прерывных относитель­но друг друга серий, то какой статус нужно придавать этому прерывному? Речь, конечно же, не идет ни о последовательнос­ти моментов времени, ни о множественности различных мысля­щих субъектов, — речь идет о цезурах, которые разламывают мгновение и рассеивают субъекта на множество возможных по­зиций и функций. Подобного рода прерывность наносит удар по таким наименьшим, традиционно признаваемым или труднее все­го оспариваемым единицам, как момент и субъект, и объявляет их недействительными. И нужно под ними и независимо от них мыслить такие отношения между этими прерывными сериями, которые не принадлежат порядку последовательности (или од­новременности) в одном или многих сознаниях; нужно разраба­тывать — вне философии субъекта и времени — теорию прерыв­ных систематик. Наконец, если верно, что эти дискурсивные и прерывные серии имеют — каждая в определенных пределах — свою регулярность, то не может быть сомнений в том, что меж­ду образующими их элементами больше уже невозможно уста­навливать связи механической причинности или идеальной не­обходимости. Нужно согласиться на то, чтобы ввести непредс­казуемую случайность в качестве категории при рассмотрении продуцирования событий. Тут опять дает себя знать отсутствие такой теории, которая позволила бы мыслить отношения меж­ду случаем и мыслью.

Так что если задаешься целью осуществить в истории идей самый малый сдвиг, который состоит в том, чтобы рассмат­ривать не представления, лежащие, возможно, за дискурса­ми, но сами эти дискурсы как регулярные и различающиеся серии событий, то, боюсь, в этом сдвиге приходится признать что-то вроде этакой маленькой (и, быть может, отвратитель­ной) машинки, позволяющей ввести в самое основание мысли случай, прерывность и материальность. Тройная опасность, которую определенная форма истории пытается предотвратить, рассказывая о непрерывном развертывании идеальной необ­ходимости. Три понятия, которые должны были бы позво­лить связать историю систем мысли с практикой историков. Три направления, по которым должна будет следовать теоре­тическая работа.

<...>

Следуя этим принципам и имея в виду указанный горизонт, анализы, которые я предполагаю проделать, можно было бы распределить по двум ансамблям. С одной стороны, это будет «критический» ансамбль, который приводит в действие прин­цип переворачивания: попытаться очертить формы исключе­ния, ограничения и присвоения, о которых я только что гово­рил; показать, как они сформировались, в ответ на какие нуж­ды, как они изменялись и перемещались, какое принуждение действительно совершили, в какой мере их удалось избежать. С другой стороны — «генеалогический» ансамбль, который при­водит в действие три других принципа. Как сформировались — через, вопреки или с опорой на эти системы принуждения — различные серии дискурсов; какова была специфическая нор­ма каждой серии и каковы были условия их появления, роста, изменения.

Начну с критического ансамбля. Во-первых, анализ может касаться того, что я обозначил как функции исключения. В свое время мне пришлось изучать одну из этих функций и при­менительно к определенному периоду: речь шла о водоразделе между разумом и безумием в классическую эпоху. Далее можно было бы попытаться проанализировать одну из систем запрета в языке: ту, которая начиная с XVI в. и вплоть до XIX в. связана с сексуальностью; здесь предстояло бы увидеть — вовсе не то, разумеется, как эта система запрета постепенно и благополучно исчезла, но — как она перемещалась и иначе артикулировалась, начиная с практики исповеди, где запрещенные формы поведе­ния назывались, классифицировались, где между ними устанав­ливались иерархические отношения, — причем самым что ни на есть явным образом, — и вплоть до появления, поначалу очень робкого, очень запоздалого, сексуальной тематики в медицине и в психиатрии XX в. <...>

В ближайшем будущем я хотел бы остановиться на третьей системе исключения. И я буду рассматривать ее двумя различ­ными способами. С одной стороны, я хотел бы попытаться ус­тановить, как образовался, но также — как повторялся, возоб­новлялся, перемещался этот выбор истины, в который мы все­гда уже включены, но который мы постоянно обновляем. Вна­чале я помещу себя в эпоху софистики, в ее начало, во времена Сократа или, по крайней мере, во времена платоновской фило­софии, чтобы посмотреть, каким образом такой действенный дискурс, как дискурс ритуальный, дискурс, облеченный пол­номочиями и небезопасный, постепенно подчинил себя разде­лению между дискурсом истинным и дискурсом ложным. Затем я перемещусь на переломный рубеж XVI—XVII вв., в эпоху, когда появляется, главным образом в Англии, некая наука рассматривания, наблюдения, констатации факта, появляется своего рода естественная философия, неотделимая, безусловно, от установления новых политических структур, неотделимая также от религиозной идеологии, — несомненно, новая форма воли к знанию. Наконец, третьей вехой будет начало XIX в., с его великими основополагающими актами современной науки, с образованием индустриального общества и с сопровождаю­щей его позитивистской идеологией. Три сечения в морфологии нашей воли к знанию; три этапа нашего филистерства.

Я хотел бы затем еще раз вернуться к этому же вопросу, но уже совсем под другим углом зрения: оценить воздействие, кото­рое претендующий на научность дискурс — медицинский, психи­атрический, социологический — оказал на ансамбль предписы­вающих практик и дискурсов, которые конституируют уголов­ную систему. Исходной точкой и базовым материалом для этого анализа послужит изучение психиатрических экспертиз и их роли в уголовной системе.

Опять же, именно в этой критической перспективе, но на другом уровне следовало бы провести анализ процедур ограни­чения дискурсов, — процедур, из числа которых я только что указал на принцип автора, принцип комментария и принцип дисциплины. В этой перспективе можно наметить ряд исследо­ваний. Я думаю, например, об анализе, который мог бы касать­ся истории медицины с XVI по XIX в.; речь шла бы здесь не столько о том, чтобы выявить сделанные в то время открытия или введенные в оборот понятия, сколько о том, чтобы в пост­роении медицинского дискурса, — равно как и во всем институ­те, который его поддерживает, передает и усиливает, — ухва­тить то, как были задействованы принципы автора, коммента­рия и дисциплины; попытаться узнать, как осуществлялся прин­цип великого автора: это и Гиппократ, и Гален, конечно, но также Парацельс, Сайденхэм, Бургав; как осуществлялась, удер­живаясь еще долго в XIX в., практика афоризма и коммента­рия, и как мало-помалу она была замещена практикой отдель­ного случая или собрания случаев, практикой клинического обу­чения на конкретном случае; наконец, в соответствии с какой моделью медицина пыталась конституировать себя как дисцип­лину, опираясь сначала на естественную историю, затем на ана­томию и биологию.

Итак, вот те несколько проектов, которые могут быть сфор­мулированы для критического аспекта этой задачи, для анали­за инстанций дискурсивного контроля. Что же касается генеа­логического аспекта, то он имеет отношение к действительно­му образованию дискурсов как внутри границ контроля, так и вне их, а чаще всего одновременно и с той и с другой стороны разграничения. Критика анализирует процессы прореживания, но также перегруппировки и унификации дискурсов; генеало­гия изучает их образование — одновременно рассеянное, пре­рывное и регулярное. По правде говоря, эти две задачи никог­да нельзя до конца отделить друг от друга; не существует от­дельно форм отбрасывания, исключения, перегруппировки или атрибуирования, с одной стороны, и отдельно — с другой, на более глубоком уровне, — спонтанного фонтанирования дис­курсов, которые сразу же до или после того, как они себя обнаружили, подвергаются селекции и контролю. Регулярное образование дискурса может включать в себя, при некоторых условиях и до некоторой степени, процедуры контроля (имен­но это происходит, когда, например, какая-либо дисциплина принимает форму и статус научного дискурса); равно как и обратно: фигуры контроля могут оформляться внутри образо­вания дискурса (такова литературная критика как дискурс, конституирующий автора), — в силу чего любая критическая задача, ставя под вопрос инстанции контроля, должна одно­временно анализировать также и дискурсивные регулярности, через которые эти инстанции формируются, а любое генеалоги­ческое описание должно учитывать границы, которые играют свою роль в реальных процессах образования дискурса. Разли­чие между критическим анализом и генеалогическим касается не столько объекта или области, сколько направления атаки, перспективы и способа разграничения.

Я только что говорил об одном из возможных направлений исследования: об исследовании запретов, которым подвержен дискурс, имеющий отношение к сексуальности. Было бы трудно вести это изучение, или, во всяком случае, оно было бы абст­рактным, если не анализировать при этом самые разные ан­самбли дискурсов — литературных, религиозных и этических, биологических и медицинских, так же, как и юридических, — где речь идет о сексуальности и где последняя называется, описывается, метафоризируется, объясняется, где о ней выно­сятся суждения. Нам еще очень далеко до того, чтобы распо­лагать унитарным и регулярным дискурсом о сексуальности; быть может даже, мы этого никогда не достигнем, и, быть может, мы вообще идем не в этом направлении. Все это не имеет ровно никакого значения. Запреты имеют разную фор­му и действуют по-разному в литературном дискурсе и в меди­цинском, в психиатрическом дискурсе и в дискурсе духовного руководства. И обратно: эти различные дискурсивные регу­лярности по-разному усиливают, обходят или перемещают запреты. Стало быть, чтобы наше исследование стало воз­можным, оно должно развертываться соответственно множе­ству различных серий дискурсов, в которых действуют зап­реты, различающиеся от серии к серии, по крайней мере — частично.

Можно было бы также рассмотреть серии дискурсов, кото­рые в XVI и XVII вв. относились к богатству и к бедности, к деньгам, производству, торговле. Здесь мы имеем дело с очень гетерогенными ансамблями высказываний, которые формулиро­вались богатыми и бедными, учеными и невеждами, протестан­тами и католиками, королевскими чиновниками, коммерсанта­ми и моралистами. Каждый ансамбль имеет свою форму регу­лярности, равно как и свои системы принуждения. Ни один из них не предвосхищает в точности той формы дискурсивной регулярности, которая в дальнейшем примет вид некой дис­циплины — дисциплины, которая будет называться поначалу «анализом богатств», а потом «политической экономией». Однако же, исходя именно из этих ансамблей и подхватывая или исключая, подтверждая или отбрасывая те или другие из входивших в них высказываний, и образовалась эта новая регулярность.

Можно подумать также об исследовании, которое было бы направлено на дискурсы, относящиеся к наследственности, в том виде, как их можно встретить до начала XX в. — распре­деленными и рассеянными по различным дисциплинам, на­блюдениям, техникам и рецептам. Речь здесь шла бы о том, чтобы показать, в результате каких сочленений эти серии в конечном счете перекомпоновались в фигуру генетики — эпис-темологически связную и признанную со стороны институции. <... >

Таким образом, должны чередоваться, друг на друга опира­ясь и взаимно друг друга дополняя, критические описания и описания генеалогические. Критическая часть анализа связана с системами, оформляющими дискурс; она пытается выявить, очертить принципы упорядочивания, исключения, разрежения дискурса. Скажем, если допустить игру слов, что она практику­ет старательную непринужденность. Генеалогическая же часть анализа, в свою очередь, связана с сериями действительного образования дискурса: она пытается ухватить дискурс в его спо­собности к утверждению, и под этим я понимаю не способность, которая противопоставлялась бы способности отрицать, но спо­собность конституировать области объектов — таких, по поводу которых можно было бы утверждать или отрицать истинность или ложность высказывания. Назовем эти области объектов по-зитивностями; и скажем — позволив себе еще раз поиграть сло­вами, — что, если критический стиль — это стиль усердной не­принужденности, то генеалогическое настроение будет настрое­нием удачливого позитивизма.

Так или иначе, но одну, по крайней мере, вещь подчеркнуть необходимо: так понимаемый анализ дискурса — это не разоб­лачение универсальности какого-то смысла; он выводит на свет игру навязанной разреженности при основополагающей спо­собности утверждения. Разреженность и утверждение, разре­женность, в конечном счете, утверждения, а вовсе не нескон­чаемые щедроты смысла, вовсе не монархия означающего. А теперь пусть те, у кого пробелы в словаре, говорят — если петь эту песню им милее всего остального, — что вот это и есть структурализм. <... >

В. Н. Михайловский