Конкурирующие методологические концепции. Рациональная реконструкция как ключ к пониманию реальной истории *

В современной философии науки в ходу различные методоло­гические концепции, но все они довольно сильно отличаются от того, что обычно понимали под «методологией» в XVII в. и даже в XVIII в. Тогда надеялись, что методология снабдит уче­ных сводом механических правил для решения проблем. Теперь

* Печатается по изд.: Лакатос И. История науки и ее рациональные реконструкции: Пер. с англ. М.: АСТ, 2003.

эта надежда рухнула: современная методологическая концеп­ция, или «логика открытия», представляет собой просто ряд правил (может быть, даже не особенно связанных друг с другом) для оценки готовых, хорошо сформулированных теорий. Такие правила или системы оценок часто используются также в каче­стве «теорий научной рациональности», «демаркационных кри­териев» или «определений науки» <... >

<... > В этом разделе статьи я дам краткий очерк четырех раз­личных «логик открытия». Характеристикой каждой из них слу­жат правила, согласно которым происходит (научное) принятие или отбрасывание теорий или исследовательских программ. Эти правила имеют двойную функцию. Во-первых, они функциониру­ют в качестве кодекса научной честности, нарушать который непростительно; во-вторых, они выполняют функцию жесткого ядра (нормативной) историографической исследовательской програм­мы. Именно эта вторая функция будет в центре моего внимания.

(а) Индуктивизм

Одной из наиболее влиятельных методологий науки является индуктивизм. Согласно индуктивизму, только те суждения мо­гут быть приняты в качестве научных, которые либо описыва­ют твердо установленные факты, либо являются их неопровер­жимыми индуктивными обобщениями. Когда индуктивист при­нимает некоторое научное суждение, он принимает его как дос­товерно истинное, и, если оно таковым не является, индукти-вист отвергает его. Научный кодекс его суров: суждение долж­но быть либо доказано фактами, либо выведено — дедуктивно или индуктивно — из ранее доказанных суждений.

Каждая методология имеет свои особые эпистемологические и логические проблемы. Индуктивизм, например, должен на­дежно установить истинность «фактуальных» суждений и обо­снованность индуктивных выводов. Некоторые философы столь озабочены решением своих эпистемологических и логических проблем, что так и не достигают того уровня, на котором их могла бы заинтересовать реальная история науки. Если дей­ствительная история не соответствует их стандартам, они, воз­можно, с отчаянной смелостью предложат начать заново все дело науки. Другие принимают то или иное сомнительное реше­ние своих логических и эпистемологических проблем без дока­зательства и обращаются к рациональной реконструкции исто­рии, не осознавая логико-эпистемологической слабости (или даже несостоятельности) своей методологии.

Индуктивистский критицизм, по существу, скептичен: он стре­мится показать, что суждение не доказано — то есть является псевдонаучным, — а не то, что оно ложно <... >

<... > Историк-индуктивист признает только два вида под­линно научных открытий: суждения о твердо установленных фак­тах и индуктивные обобщения. Они, и только они, составляют, по его мнению, спинной хребет внутренней истории науки <... >

<... > Однако историк-индуктивист не может предложить ра­ционального «внутреннего» объяснения того, почему именно эти факты, а не другие были выбраны в качестве предмета исследова­ния. Для него это нерациональная, эмпирическая, внешняя про­блема. Являясь «внутренней» теорией рациональности, индук-тивизм совместим с самыми различными дополняющими его эм­пирическими, или внешними, теориями, объясняющими тот или иной выбор научных проблем. Так, некоторые исследователи отож­дествляют основные фазы истории науки с основными фазами экономического развития. Однако выбор фактов не обязательно должен детерминироваться социальными факторами; он может быть детерминирован вненаучными интеллектуальными влияни­ями. Равным образом индуктивизм совместим и с такой «внеш­ней» теорией, согласно которой выбор проблем определен в пер­вую очередь врожденной или произвольно избранной (или тради­ционной) теоретической (или «метафизической») структурой.

Существует радикальная ветвь индуктивизма, представители которой отказываются признавать любое внешнее влияние на науку — интеллектуальное, психологическое или социологичес­кое. Признание такого влияния, считают они, приводит к недо­пустимому отходу от истины. Радикальные индуктивисты при­знают только тот отбор, который случайным образом произво­дит ничем не отягощенный разум. Радикальный индуктивизм является особым видом радикального империализма, согласно которому следует сразу же отказаться от признания научной теории (или фактуального суждения), как только установлено наличие некоторого внешнего влияния на это признание: дока­зательство внешнего влияния обесценивает теорию. Однако по­скольку внешние влияния существуют всегда, радикальный ин-тернализм является утопией и в качестве теории рациональнос­ти разрушает сам себя <... > [С. 258—263].

(в) Конвенционализм

<...> Конвенционализм допускает возможность построения любой системы классификации, которая объединяет факты в некоторое связное целое. Конвенционалист считает, что следу­ет как можно дольше сохранять в неприкосновенности центр такой системы классификации: когда вторжение аномалий со­здает трудности, надо просто изменить или усложнить ее пери­ферийные участки. Однако ни одну классифицирующую систе­му конвенционалист не рассматривает как достоверно истин­ную, а только как «истинную по соглашению» (или, может быть, даже как ни истинную, ни ложную). Представители ре­волюционных ветвей конвенционализма не считают обязатель­ным придерживаться некоторой данной системы: любую систе­му можно отбросить, если она становится чрезмерно сложной и если открыта более простая система, заменяющая первую. И эпистемологически, и особенно логически этот вариант кон­венционализма несравненно проще индуктивизма: он не нуж­дается в обоснованных индуктивных выводах. Подлинный про­гресс науки, согласно конвенционализму, является кумулятив­ным и осуществляется на прочном фундаменте «доказанных» фактов, изменения же на теоретическом уровне носят только инструментальный характер. Теоретический «прогресс» состо­ит лишь в достижении удобства («простоты»), а не в росте истинного содержания <... >

<...> Для историка-конвенционалиста главными научными открытиями являются, прежде всего, изобретения новых и бо­лее простых классифицирующих систем. Поэтому он постоянно сравнивает такие системы в отношении их простоты: процесс усложнения научных классифицирующих систем и их револю­ционная замена более простыми системами — вот что является основой внутренней истории науки в его понимании.

Для конвенционалиста образцовым примером научной рево­люции была коперниканская революция. Были предприняты усилия для того, чтобы показать, что революции Лавуазье и Эйнштейна также представляют собой замену громоздких тео­рий более простыми.

Конвенционалистская историография не может рационально объяснить, почему определенные факты в первую очередь под­вергаются исследованию и почему определенные классифициру­ющие системы анализируются раньше, чем другие, в тот пери­од, когда их сравнительные достоинства еще неясны. Таким об­разом, конвенционализм, подобно индуктивизму, совместим с различными дополнительными по отношению к нему «внешни­ми» эмпирическими программами [С. 264—268].

(с) Методологический фальсификационизм

<...> Современный фальсификационизм возник в результате логико-эпистемологической критики в адрес индуктивизма и кон­венционализма дюгемовского толка. Критика позиции индукти-визма опиралась на то, что обе его фундаментальные предпо­сылки, а именно то, что фактуальные суждения могут быть «вы­ведены» из фактов и что существуют обоснованные индуктив­ные (с увеличивающимся содержанием) выводы, сами являются недоказанными и даже явно ложными. Дюгем же был подверг­нут критике на основании того, что предлагаемое им сравнение интуитивной простоты теорий является лишь делом субъектив­ного вкуса и поэтому оно настолько двусмысленно, что не может быть положено в основу серьезной критики научных теорий. Новую — фальсификационистскую — методологию предложил Поппер в своей работе «Логика научного исследования». Эта методология представляет собой определенный вариант револю­ционного конвенционализма: основная особенность фальсифи-кационистской методологии состоит в том, что она разрешает принимать по соглашению фактуальные, пространственно-вре­менные единичные «базисные утверждения», а не пространствен­но-временные универсальные теории. Согласно фальсификацио-нистскому кодексу научной честности, некоторая теория явля­ется научной только в том случае, если она может быть приведе­на в столкновение с каким-либо базисным утверждением, и тео­рия должна быть устранена, если она противоречит принятому базисному утверждению. Поппер выдвинул также еще одно ус­ловие, которому должна удовлетворять теория для того, чтобы считаться научной: она должна предсказывать факты, которые являются новыми, то есть неожиданными с точки зрения пре­дыдущего знания. Таким образом, выдвижение нефальсифици-руемых теорий или ad hoc гипотез (которые не дают новых эм­пирических предсказаний) противоречит попперовскому кодек­су научной честности, так же как выдвижение недоказанных теорий противоречит кодексу научности (классического) индук-тивизма <...> [ С. 268—273].

д) Методология научно-исследовательских программ

<...> Согласно моей методологической концепции, исследо­вательские программы являются величайшими научными дос­тижениями и их можно оценивать на основе прогрессивного или регрессивного сдвига проблем; при этом научные революции состоят в том, что одна исследовательская программа (про­грессивно) вытесняет другую. Эта методологическая концепция предлагает новый способ рациональной реконструкции науки. Выдвигаемую мною методологическую концепцию легче всего изложить, противопоставляя ее фальсификационизму и кон­венционализму, у которых она заимствует существенные эле­менты.

У конвенционализма эта методология заимствует разрешение рационально принимать по соглашению не только простран­ственно-временные единичные «фактуальные утверждения», но также и пространственно-временные универсальные теории, что дает нам важнейший ключ для понимания непрерывности роста науки. В соответствии с моей концепцией фундаментальной еди­ницей оценки должна быть не изолированная теория или сово­купность теорий, а « исследовательская программа». Последняя включает в себя конвенционально принятое (и поэтому «нео­провержимое», согласно заранее избранному решению) «жест­кое ядро» и «позитивную эвристику», которая определяет про­блемы для исследования, выделяет защитный пояс вспомога­тельных гипотез, предвидит аномалии и победоносно превраща­ет их в подтверждающие примеры — все это в соответствии с заранее разработанным планом. Ученый видит аномалии, но, поскольку его исследовательская программа выдерживает их натиск, он может свободно игнорировать их. Не аномалии, а позитивная эвристика его программы — вот что в первую очередь диктует ему выбор проблем.

И лишь тогда, когда активная сила позитивной эвристики ослабевает, аномалиям может быть уделено большее внимание. В результате методология исследовательских программ может объяснить высокую степень автономности теоретической на­уки, чего не может сделать несвязанная цепь предположений и опровержений наивного фальсификациониста. То, что для Поп-пера, Уоткинса и Агасси выступает как внешнее, метафизичес­кое влияние на науку, здесь превращается во внутреннее — в «жесткое ядро» программы.

Картина научной игры, которую предлагает методология ис­следовательских программ, весьма отлична от подобной карти­ны методологического фальсификационизма. Исходным пунктом здесь является не установление фальсифицируемой (и, следова­тельно, непротиворечивой) гипотезы, а выдвижение исследова­тельской программы. <... >

<...> Необходимо указать на то, что методология научно-ис­следовательских программ является гораздо более зубастой, чем конвенционализм Дюгема: вместо того чтобы отдавать решение вопроса, когда следует отказаться от некоторой «структуры», на суд неясного дюгемовского здравого смысла я ввожу некоторые жесткие попперовские элементы в оценку того, прогрессирует ли некоторая программа или регрессирует и вытесняет ли одна про­грамма другую, то есть я даю критерии прогресса и регресса программ, а также правила устранения исследовательских про­грамм в целом. Исследовательская программа считается прогрес­сирующей тогда, когда ее теоретический рост предвосхищает ее эмпирический рост, то есть когда она с некоторым успехом мо­жет предсказывать новые факты (« прогрессивный сдвиг проблем»); программа регрессирует, если ее теоретический рост отстает от ее эмпирического роста, то есть когда она дает только запоздалые объяснения либо случайных открытий, либо фактов, предвосхи­щаемых и открываемых конкурирующей программой (« регрес­сивный сдвиг проблем»). Если исследовательская программа про­грессивно объясняет больше, нежели конкурирующая, то она «вы­тесняет» ее, и эта конкурирующая программа может быть устра­нена (или, если угодно, «отложена»).

Прогресс некоторой программы играет роковую роль в рег­рессе ее конкурента. Если программа Р₁ постоянно производит «новые факты», то они, по определению, будут аномалиями для конкурирующей программы Р₂. Если Р₂ объясняет эти новые факты только посредством гипотез ad hoc, то она, по определе­нию, регрессирует. Таким образом, чем больше прогрессирует программа Р₁, тем больше трудностей это создает для прогресса программы Р₂.

В рамках исследовательской программы некоторая теория может быть устранена только лучшей теорией, то есть такой теорией, которая обладает большим эмпирическим содержани­ем, чем ее предшественница, и часть этого содержания впослед­ствии подтверждается. Для такого замещения одной теории луч­шей первая теория не обязательно должна быть «фальсифици­рована» в попперовском смысле этого термина. Таким образом, научный прогресс выражается скорее в осуществлении верифи­кации дополнительного содержания теории, чем в обнаружении фальсифицирующих примеров. <... >

<... > В предлагаемом нами кодексе научной честности скром­ность и сдержанность играют большую роль, чем в других ко­дексах. Всегда следует помнить о том, что, даже если ваш оппо­нент сильно отстал, он еще может догнать вас. Никакие пре­имущества одной из сторон нельзя рассматривать как абсолют­но решающие. Не существует никакой гарантии триумфа той или иной программы. Не существует также и никакой гарантии ее крушения. Таким образом, упорство, как и скромность, обла­дает большим «рациональным» смыслом. Однако успехи конку­рирующих сторон должны фиксироваться и всегда делаться достоянием общественности <... >

<...> Методология исследовательских программ проводит весь­ма отличную демаркационную линию между внутренней и внеш­ней историей по сравнению с той, которую принимают другие теории рациональности. К примеру, то, что для фальсификаци-ониста выступает как феномен (к его прискорбию, слишком ча­сто встречающийся) иррациональной приверженности ученых к «опровергнутой» или противоречивой теории, который он, конечно, относит к внешней истории, на основе моей методоло­гии вполне можно объяснить, не прибегая к внешней истории, — как рациональную защиту многообещающей исследовательс­кой программы. Далее, успешные предсказания новых фактов, представляющие собой серьезные свидетельства в пользу неко­торой исследовательской программы и являющиеся поэтому су­щественными частями внутренней истории, не важны ни для индуктивиста, ни для фальсификациониста. Для индуктивиста и фальсификациониста фактически не имеет значения, пред­шествовало открытие фактов теории или последовало за ее со­зданием: решающим для них является лишь их логическое отношение. «Иррациональное» влияние такого стечения об­стоятельств, благодаря которому теория предвосхитила откры­тие определенного факта, не имеет, по их мнению, значения для внутренней истории <...> [С. 274—284].

(е) Внутренняя и внешняя история

<... > Мы кратко рассмотрели четыре теории рациональнос­ти научного прогресса, или логики научного исследования. Было показано, каким образом каждая из них предлагает определен­ную теоретическую структуру для рациональной реконструк­ции истории науки.

Так, внутренняя история для индуктивизма состоит из признанных открытий несомненных фактов и так называе­мых индуктивных обобщений. Внутренняя история для кон­венционализма складывается из фактуальных открытий, со­здания классифицирующих систем и их замены более просты­ми системами. Внутренняя история для фальсификациониз-ма характеризуется обилием смелых предположений, теоре­тических улучшений, имеющих всегда большее содержание, чем их предшественники, и прежде всего — наличием триум­фальных «негативных решающих экспериментов». И, нако­нец, методология исследовательских программ говорит о дли­тельном теоретическом и эмпирическом соперничестве глав­ных исследовательских программ, прогрессивных и регрес­сивных сдвигах проблем и о постепенно выявляющейся побе­де одной программы над другой.

Каждая рациональная реконструкция создает некоторую ха­рактерную для нее модель рационального роста научного зна­ния. Однако все эти нормативные реконструкции должны до­полняться эмпирическими теориями внешней истории для того, чтобы объяснить оставшиеся нерациональные факторы. Под­линная история науки всегда богаче ее рациональных реконст­рукций. Однако рациональная реконструкция, или внутрен­няя история, является первичной, а внешняя история — лишь вторичной, так как наиболее важные проблемы внешней исто­рии определяются внутренней историей. Внешняя история либо дает нерациональное объяснение темпов локализации, выделе­ния и т. п. исторических событий, интерпретированных на основе внутренней истории, либо — если зафиксированная исто­рия значительно отличается от своей рациональной реконст­рукции — она дает эмпирическое объяснение этого отличия. Од­нако рациональный аспект роста науки целиком объясняется некоторой логикой научного исследования.

Какую бы проблему ни хотел решить историк науки, он, прежде всего, должен реконструировать интересующий его уча­сток роста объективного научного знания, то есть важную для него часть «внутренней истории».

Как было показано ранее, решение вопроса о том, что со­ставляет для него внутреннюю историю, зависит от его фило­софских установок — не важно, осознает он этот факт или нет. Большинство теорий роста знания являются теориями роста безличностного знания. Является ли некоторый экспе­римент решающим или нет, обладает ли гипотеза высокой степенью вероятности в свете имеющихся свидетельств или нет, выступает ли сдвиг проблемы прогрессивным или не яв­ляется таковым — все это ни в малейшей степени не зависит от мнения ученых, от личностных факторов или от авторитета. Для любой внутренней истории субъективные факторы не пред­ставляют интереса <... > [С. 290—296].