От дарджилинга до ронгбука

Брус и Нортон отправились в Индию впереди всей партии и прибыли в местечко Дели 18 февраля 1924 г., где все тот же лорд Раулинсон, верховный начальник Индии, оказал им всяческое содействие. Сын прежнего президента Географического общества, он живо ин­тересовался экспедицией. Так, он помог капитану Джоффрею Брусу присоединиться к экспедиции и предоставил в распоряжение Бруса четырех унтер-офицеров из полка гурков.

В Дарджилинге 1 марта собралось ядро экспеди­ции — генерал Брус, Нортон, Джоффрей Брус и Шеббир. Шеббир был новым членом экспедиции. «Он с жадностью набрасывался на работу, и в его присут­ствии не могло быть и речи о каких-либо затрудне­ниях», — говорил о нем Брус. Его пригласили заведовать транспортом, и с его помощью приготовления пошли быстрее.

Гибель семи носильщиков в предыдущей экспеди­ции совсем не отразилась на отношении местного на­селения к англичанам. Много горцев из племени Шерпас, Ботиас и других приходили к ним, желая полу­чить работу. Некоторые из них участвовали уже в двух предыдущих экспедициях. Около трехсот человек пред­ложили свои услуги сами, семьдесят были приглашены. В качестве переводчика снова пригласили Карма Поля вместе с его помощником Гиальджен. В помощь натуралисту Гингстону взяли одного из племени Лепхас, этих застенчивых, милых жителей Сиккима, которые являются такими удивительными собирателями мате­риала для коллекций.

Вскоре начали прибывать другие члены экспеди­ции – Сомервелль из Траванкора, Оделль из Персии, Гингстон из Бандада и, наконец, Мэллори, Ирвин, Битгам и Газард из Англии. Таким образом, собрались все участники экспедиции под начальством бодрого Бруса, который снова находился в привычных ему условиях среди горцев и величайших гималайских вершин впереди. В это время Ноэль делал приготовления для кинематографической съемки экспедиции.

25 марта покинули Дарджилинг, рассчитывая прибыть в основной лагерь у Эвереста к 1 мая, чтобы иметь в своем распоряжении до начала муссонов весь май и значительную часть июня для перехода через Восточный Ронгбускский ледник и подъема на вершину.

Как правило, при переходе через Сикким чудесные вершины, которые возвышаются здесь над всей страной, почти никогда не видны. Канченюнга обычно скрыта за ближайшими хребтами. Когда же вы поднимаетесь на тот хребет, с которого она должна быть видна, почти всегда ее окутывает туман. Но на этот раз перед Брусом открылся исключительный вид. С малого Капупского перевала он увидел весь массив горы Канченюнга. Она не бросалась в глаза кричащей яркостью своих острых холодных очертаний; на этот раз ее окутывала та особенная, придающая какую-то таинственность, дымка, которая так характерна для этой области, - дымка темно-голубого и фиолетового оттенков, дающая даже грандиозным горам воздушный характер. Нижние склоны ее погружались в синеву, тогда как все выше снеговой линии казалось, по словам Бруса, резко отделенным от земного основания, и как бы плавало в воздухе.

Это было видение, которое вознаграждало альпиниста за неудобства и тяжелые условия путешествия.

Лагерь на южном склоне Гималаев

И человек, который бывал в горах и боролся за достижение больших высот, лучше оценит это эфирное видение, чем те, которые любуются горами только на расстоянии.

Экспедиция прибыла в Фари, согласно первоначаль­ному плану, в надлежащее время и здесь, на границе Тибета, сделала соответствующие приготовления для перехода через него. Все палатки были расставлены и просмотрены, запасы рассортированы. Энтузиаст Гингстон осмотрел всех членов экспедиции, чтобы уста­новить их физическое состояние. Брусу пришлось вы­держать большую борьбу с Дзонгпеном относительно оплаты рабочих. Как большинство тибетских чинов­ников, Дзонгпен был хорошо воспитан, но он был сла­боволен, скуп и жаден; он находился, по словам Бруса, в руках своих подчиненных, которые предста­вляли грубую толпу негодяев; совершенно ясно, что они брали на себя определенную работу не из-за желания помочь делу.

Но в Фари имеется телеграф с Лхассой. А теле­графные сношения с Лхассой помогают очень хо­рошо. Учитывая это, Брус послал телеграмму в Лхассу, жалуясь на отношение Дзонгпена. Прибегнув к такой мере, Брус достиг нужного ему соглашения.

Из Фари экспедиция выступила в очень бодром на­строении, - но вскоре она испытала большое огорчение. При освидетельствовании здоровья членов экспедиции в Фари, Гингстон нашел Бруса в лучшем состоянии, чем при отъезде из Лондона. Но при переходе через перевал в самом Тибете экспедиция испытала ужасный ветер, который всегда бывает там. И в ближайшее же утро Брус слег в припадке жестокой малярии, на­столько сильной, что его немедленно отправили обратно в Сикким. Руководство экспедицией Брус передал Нор­тону.

Это было тяжелым ударом для Бруса, так как все его интересы в течение нескольких лет сосредоточи­вались на экспедиции на Эверест. И если он по своему возрасту не мог принять непосредственного участия в восхождении, то он мог в основной базе организо­вать самый подъем и поддерживать бодрое состояние поднимающихся. Теперь он должен был возвратиться обратно, уйти как раз тогда, когда он мог быть наиболее полезным. Несомненно, ему было очень тя­жело, и его уход являлся серьезным вопросом для экспедиции. Организационную сторону могли выпол­нить, может быть, так же хорошо и другие, да и в значительной степени она уже была налажена. Но никто не мог создать того бодрого настроения, которое умел вызывать Брус. Его следует сравнить, может быть, с вулканом, разражающимся постоянными взры­вами бодрого веселья и такой неугомонной шутли­вости, что никакое несчастье не в состоянии было подавить его. Это свойство его характера являлось очень ценным для англичан, но оно имело в десять раз большее значение для туземцев. Из основного ла­геря он излучал бы столько бодрости и здорового веселья, что оно заражало бы всю экспедицию. И в данных условиях это было крайне необходимо.

Итак, Нортон принял от Бруса руководство экспе­дицией. В одном отношении в этом было преимущество. Нортон и раньше поднимался на высокие горы и те­перь должен был войти в число альпинистов. Этого преимущества Брус не имел. Правда, Нортон не знал так хорошо туземцев и Гималаев, как их знал Брус, но он был еще достаточно молод, чтобы быть хо­рошим альпинистом.

Нортон так же, как и Брус, обладал тем качеством, которое имеет неоценимое значение вообще для ка­ждого члена экспедиции, но особенно важно для начальника ее. Лучше всего оно выражается в таких фразах: «отечество выше всего», «корабль на первом плане» и в данном случае могло быть выражено как «вершина прежде всего». Рассуждения Нортона в этом отношении были аналогичны рассуждениям одного ве­ликого полярного исследователя — не англичанина: «Главное бремя ответственности лежит на мне. Поэтому мне должна принадлежать слава, и я имею право просить других принести себя в жертву, чтобы создать лучшие условия для достижения вершины». Есть что-то красивое и разумное в этом обосновании. Руководи­тель экспедиции несет ответственность. На него падает позор в случае неудачи и слава в случае успеха. Нортон имел в виду прежде всего достижение вер­шины, а кто достигнет и на чью долю выпадет личная слава — это уже второй вопрос. Он сам готов был при­нять участие в подъеме. Но войдет ли он в состав той окончательной партии, которая будет подниматься на Эверест, он предоставил всецело решить двум более компетентным альпинистам, именно Мэллори и Сомервеллю.

Такая постановка вопроса, в основе которой ле­жало желание общего блага, приподняла настроение среди участников экспедиции. Если бы Нортон принял противоположную тактику и просил только других принести себя в жертву, они, несомненно, сделали бы это. Но едва ли у них был бы тот энтузиазм, который охватил их, когда решение вопроса об участниках подъема было предоставлено им самим. Как отнесся к этому Мэллори, которого это касалось больше других, так как он участвовал во всех трех экспедициях и сам открыл путь к Эвересту, к счастью, сохранилось в его письмах. В письме от 19 апреля 1924 г. к одному из членов комитета Эвереста он пишет: «Очень трудно изложить в письме, насколько хо­рошего руководителя мы имеем в лице Нортона. Он знает все мелочи от «а» до «зет», всюду чувствуется его глаз, со всеми он приветлив, и все мы чувствуем себя счастливыми. Он всегда полон интереса и никогда не теряет достоинства; страстный любитель смелых приключений, он до смерти хочет состязаться с пар­тией, которая не будет применять кислорода. Он сказал мне (и я говорю вам это по секрету, так как уверен, что вы не будете об этом болтать), что, когда насту­пит время, он предоставит мне и Сомервеллю решить, следует ли ему принять участие в подъеме на Эве­рест. Не правда ли, это действительное самопожертво­вание для Эвереста?».

Эти показания Мэллори особенно ценны, так как он очень чутко относился к Нортону, как к началь­нику. Мэллори имел высшую репутацию альпиниста и был связан с экспедициями на Эверест с момента их возникновения. Он поступил бы только по-человече­ски, если бы думал, что он, а не Нортон, должен быть начальником экспедиции. Следует отметить так­же, что Нортон действовал так, совершенно стуше­вывая себя, в то время когда все члены экспедиции были вполне уверены в успешном ее исходе. Сам Мэллори в этом же письме говорит, что на этот раз достаточно будет одного подъема. Он полагал, что они возьмут Эверест при первом же восхождении. Следовательно, честь подъема достанется первой партии, и вполне естественно, что каждый хотел быть в ней.

С этого времени началось серьезное обсуждение плана атаки. Экспедиции пришлось задержаться в Камба-Дзонг на четыре дня в ожидании транспорта, и это время употребили для исчерпывающего обсуждения вопроса. Казалось, что совершить подъем очень просто; но он осложнялся двумя факторами, не говоря уже о совершенно неопределенном — погоде. Первый — необходимость организовать «кислородную» партию так же хорошо, как и «бескислородную», второй — чтобы в той части подъема, в которой применялись носильщики, участвовал кто-либо, владеющий индус­ским или непалским языком.

Еще раньше Нортон составил план подъема и пере­дал его членам экспедиции для обсуждения. Мэллори не согласился с некоторыми положениями.

Еще в Дарджилинге Брус обсуждал план. Но даже в Камба-Дзонг соглашение все же не было достиг­нуто. И только в местечке Тинки-Дзонг план удалось развить окончательно, и он получил всеобщее одо­брение. Мэллори, который принимал участие в его разработке, так излагает его:

а) А и Б с пятнадцатью носильщиками отправляются из 4-го лагеря на Северный перевал, устраивают там 5-й лагерь на высоте 7500 метров и возвращаются обратно.

б) В и Г из «бескислородной» партии идут в 5-й лагерь также с пятнадцатью носильщиками, из которых семь несут груз. Последние, оставив свой груз, спускаются, в то время как другие восемь ночуют в 5-м лагере.

в) В и Г, взяв с собою этих восемь но­сильщиков, отправляются на следующий день устроить 7-й лагерь на высоте 8200 метров.

г) Д и Е, снабженные кислородом, в день отправления партии «в» выходят из 4-го ла­геря с десятью носильщиками без груза в 5-й лагерь; отсюда они берут пищевые за­пасы и кислород, предварительно выгружен­ные в 5-м лагере, несут их приблизительно на 300 метров выше и организуют 6-й ла­герь на высоте 7950 метров.

д) После этого в ближайшее утро отпра­вляются две последние партии, надеясь встретиться на вершине.

Главное достоинство этого плана, по мнению Мэлло­ри, заключалось в том, что обе партии могли поддер­живать друг друга; кроме того, устройство лагерей происходило без истощения сил у запасных альпини­стов, так как от А и Б не требовалось особого напряжения сил; 6-й лагерь при этом способе органи­зовывался без особого утомления носильщиков. В том случае, если бы первая попытка не удалась, воз­можно было бы выбрать из всех альпинистов четве­рых, годных для второго подъема при уже устроен­ных лагерях.

Это был простейший план, который удалось вы­работать после продолжительных обсуждений. Но даже после такой тщательной разработки невозможно было сказать, кто же персонально будет скрываться под этими буквами: А, Б, В, Г, Д и Е! Определенна можно было говорить только о тех, кто владеет непал­ским языком и умеет пользоваться кислородом. Но если этот план и был наиболее простым, то уже одно применение кислорода неизбежно усложняло его.

Бедный Мэллори мучился, отыскивая способ, как сгруппировать альпинистов в различные пары и весь подъем разделить на две части так, чтобы лучшим способом обеспечить успех всего дела. Он полагал, что бескислородный подъем более интересен. Всегда его любимым планом было восхождение именно в этой партии, при условии организации двух лагерей выше Северного перевала. И поэтому он очень разочаровался, когда при группировке партий оказалось, что он должен быть в «кислородной». Решили, что одной партией будет руководить Сомервелль, другой — Мэллори. Его выбрали в «кислородную» партию, так как предпола­галось, что подъем в ней будет менее утомительным и что он в случае необходимости сможет помочь дру­гой партии и будет ответственным лицом при спуске. Сомервелля же выбрали для «бескислородной» партии, так как предыдущие подъемы показали, что он скорее выздоравливал и через короткий срок был снова спо­собен работать. Мэллори был в отчаянии от того, что сами обстоятельства так неблагоприятно сложились для него. Он утешался мыслью, что победа Эвереста должна стоять на первом плане, а его личные пере­живания на втором. Его роль, во всяком случае, до­статочно интересна, и, может быть, думал он, с кис­лородом будет больше шансов достигнуть вершины.

Или Нортон, или Газард, смотря по тому, который яз них окажется ко времени подъема более приспособ­ленным, пойдет с Сомервеллем, а Ирвин — с Мэл­лори, так как Ирвин обнаружил большую изобрета­тельность и техническую сноровку в ремонте кисло­родных аппаратов. На Оделля и Джоффрея Бруса воз­лагалась большая ответственность быть в 5-м лагере во все время подъема. Предполагалось, что Битгам, по всей вероятности, не сможет участвовать ни в какой работе. Он так страдал дизентерией и был в таком плохом состоянии, что уже почти решили отпра­вить его вниз.

Когда было установлено, что Мэллори войдет в «кислородную» партию, он тотчас принялся за подготовку к ней с таким энтузиазмом, как будто он был сторонником применения кислорода с самого на­чала. Он надевал на себя аппарат и поднимался в горы, убеждая себя, что «это вполне удобоносимый груз». Он определял, каким минимальным количеством ци­линдров можно ограничиться, чтобы идти достаточно быстро и по возможности скорее достигнуть вершины.

Когда выяснилось, что Ирвин будет спутником Мэллори, последний тотчас же начал сближаться с ним, чтобы они оба могли успешно и охотно ра­ботать друг с другом. Они много беседовали, ходили вместе и так узнали друг друга, что в момент край­него напряжения инстинктивно могли действовать вполне согласованно.

Вся экспедиция во время перехода через Тибет, когда она вырабатывала план подъема, была охвачена надеждой на благоприятный исход. Втайне она уже предвкушала успех. Экспедиция пришла как раз во­время, погода стояла прекрасная, теплее, чем в 1922 г. Альпинисты чувствовали себя более приспособленными и более сближенными в каждой партии, — это были «действительно сильные парни», как выразился Мэл­лори, и «гораздо более сплоченные, чем в 1922 г.».

Партия носильщиков, в семьдесят человек, также была вполне хороша. Все они относились к монголь­скому племени Ботиас и Шерпас; племя Ботиас — ти­бетской ветви, живущее в окрестностях Дарджилинга или Сиккима, племя Шерпас также тибетской ветви, но из высоких долин Непала. Носильщиков тщательно выбирали, стремясь взять людей при­близительно одного типа, именно того, который ока­зался наиболее приспособленным при подъемах в го­рах. Они должны быть скорее легкими и жилистыми, чем тяжелыми и мускулистыми. Они были достаточно понятливы, принадлежали к довольно высокому клас­су и могли противостоять тяжелым условиям больших высот. Иметь с ними дело, как отдельно с каждым, так и в массе, было, по словам Нортона, так же про­сто, как с британскими солдатами, которым были свой­ственны некоторые детские черты. Между британским солдатом и этими горцами было много общего. Они также интересовались работой в опасных и суровых условиях; всегда готовы были отвечать на колкие насмешки и шутки; как и британские солдаты, отлича­лись грубым характером, доставлявшим неиссякаемый источник беспокойства, особенно когда они выпивали или поддавались соблазнам цивилизации, увлекавшим их на дурной путь; но они обнаруживали силу в борьбе с обстоятельствами, при которых пали бы более мяг­кие люди.

Носильщица из племени Шерпас

Во время перехода через Тибет им никогда не давали больших грузов. Их сохраняли для более важ­ной работы на самой вершине и держали в возможно лучших условиях, слегка упражняя их и в то же время предоставляя хорошую пищу, одежду и палатки. Но для них переноска тяжестей не представляла боль­ших затруднений, так как они с детства привыкли ходить вниз за водой и зерном для своего хозяйства.

Поглощенная выработкой плана, вполне довольная собой и ожидающими ее перспективами, экспедиция совершала свой путь через Тибет по хорошо знако­мой ей дороге, сожалея только об отсутствии своего веселого и бодрого начальника — Бруса. Яркие утра были почти всегда тихими и по-праздничному сол­нечными. Около семи часов обычно завтракали на открытом воздухе; в это время упаковывались большие палатки и отправлялись вперед на паре сильных му­лов. К 7 ч. 30 м. или к 8 ч. вся экспедиция вытяги­валась вереницей для похода. Альпинисты половину пути ехали верхом; опыт 1922 г. показал, что необ­ходимо было беречь их силы для трудной работы впереди. Около 11 ч. 30 м. экспедиция располага­лась гдe-нибудь на два-три часа в защищенном от ветра месте, который неизменно поднимался к это­му времени, для легкого завтрака бисквитами, сы­ром, шоколадом и изюмом.

К двум часам, хотя случайно иногда значительно позже, даже к семи часам, делали новую остановку и устраивали более основательный завтрак и чай. В это время приходили остальные палатки и багаж. Обедали около 7 ч. 30 м. и в 8 ч. 30 м. ложились спать. Ночью термометр обычно падал до — 12°С.

23 апреля пришли в Шекар-Дзонг. Дзонгпен вышел встретить экспедицию, очень любезно привет­ствовал ее и обещал всяческое содействие, какое только от него зависело. И он сдержал свое обещание: свежий транспорт был готов в два дня. Дзонгпен ока­зался прямым и энергичным человеком, с которым Нор­тону приятно было иметь дело, и прекрасным хозяином в своем доме. Однако при исчислении стоимости транс­порта вкралась некоторая ошибка, но в пользу бри­танцев. Когда Нортон указал ему на нее, он отка­зался ее исправить, взяв ее на свою ответственность. Тогда англичане сделали несколько дорогих подар­ков в счет великодушного чиновника. Позднее Нор­тон узнал, что он страстно хотел получить дешевый походный стул и пару защитных очков. Последние ему дали, но стулом пожертвовать не могли, и только впоследствии по окончании экспедиции Нортон прислал ему его из Дарджилинга.

26 апреля экспедиция пересекла Панг-ла при­близительно на высоте 5480 метров, и с неболь­шой горы, несколько выше Панг-ла, перед Нортоном открылся чудесный вид на Гималайский хребет. Как раз против них и только в 50 километрах расстоя­ния возвышался сам Эверест. Слева от него — Макалу и Кангченюнга, а справа — Гиачун-Канг, Чо-Уйо и Гозентен (Gosainthan). Перед ними лежала высочайшая гора в свете и еще несколько вершин, приближаю­щихся по высоте к ней. Отсюда был виден хребет приблизительно на 300 километров в длину. Горы стояли во всем их величии, так как каждый из ги­гантов находился на значительном расстоянии от своих соседей. Ничто не уменьшало их величины, каждая возвышалась над сомкнутым рядом меньших пик, вытя­нутых в зазубренную линию от горизонта к горизонту. Снег и лёд покрывали их, начиная с 6000 метров. Исключение представляли слишком крутые скалы, на которых не мог удержаться снег. Была еще одна осо­бенность: вследствие причудливых изгибов скал, от­крытых вечному северо-западному ветру, северная сто­рона всей пирамиды Эвереста на протяжении 1830 ме­тров не имела в этом сезоне снега.

В своем воображении альпинисты уже много раз поднимались на Эверест и всегда доступной дорогой, вполне уверенные в ней. Они попробовали сделать то же по отношению к Макалу, но потерпели пора­жение. Даже в воображении невозможно подняться на эту гору. И многие годы пройдут, прежде чем Макалу сделается доступной вершиной в Гималаях.

28 апреля экспедиция прошла через пустынную невзрачную страну, горы которой походили на ко­ричневые глыбы, а основание долины граничило с ли­нией морен, напоминавших железнодорожную насыпь, как бы дорогу в район Эвереста. Здесь расположились лагерем как раз против Ронгбукского монастыря. На следующий день подошли к району прежнего основ­ного лагеря, остановившись в 6 километрах от него.

Экспедиция пришла сюда во время, согласно с пла­ном, даже на два дня раньше. Вся программа была выполнена так методически, что почти немедленно можно было приступить к работе, разве только с ми­нимальными задержками. Разгрузили около трехсот яков. Груз состоял из ящиков с провизией и тюков со спальными принадлежностями и из всякого рода запасов. Все это, сложенное вначале в беспорядке, скоро рассортировали и распределили в правильные линии и груды. И эти все увеличивающиеся склады ящиков и тюков, каждый из которых соответственно этикировался, представляли тот груз, который следовало в ближайший день отправить в 1-й лагерь на восточный ледник Ронгбука на плечах местных ти­бетских носильщиков, которых специально пригласили для этой цели с помощью шекарского Дзонгпена.