Высшая точка

Решительный день наступил: или полный успех, или снова крушение всех ожиданий. 4 июня, еще до захода солнца, Нортон и Сомервелль, а может быть только один из них, или будут стоять на вершине Эвереста, или снова отступят, рискуя подвергнуться насмешкам. Погода стояла такая хорошая, какая только могла быть: день был совершенно тихий, сияющий. Но, увы, в то время, когда погода так благоприятствовала, силы людей уже были надорваны. Альпинисты уже не были теми, какими могли быть, если бы они отпра­вились со свежими силами прямо из 1-го лагеря, не спеша поднялись бы по леднику, постепенно акклима­тизируясь дорогой, предоставив всю тяжелую черновую работу другим. Нортон еще до отправления экспеди­ции из Англии настаивал на большем числе альпинистов, и, несомненно, их больше вошло бы в экспеди­цию, если бы не приходилось считаться с тибетским: правительством. Четыре лишних альпиниста требовали; значительного увеличения транспорта животными. А между тем правительство Тибета и так относилось, уже подозрительно к размерам этих ежегодных экс­педиций.

4 июня Нортон и Сомервелль поднялись на рас­свете и были полны надежд. В момент их отправления: случилась одна из тех маленьких задержек, которые так надоедают в дороге. Выскочила пробка из термоса, и горячее питье разлилось. Они вынуждены были на­брать снег и из него приготовить новую порцию горячей воды. Теоретически начальник экспедиции дол­жен был бы предусмотреть, чтобы пробки из термосов не выскакивали. Но случайности бывают даже в экспе­дициях, идеально организованных.

Нортон и Сомервелль выступили в 6 ч. 45 м., взяв косое направление вправо на юго-запад вдоль северной стороны Эвереста к его вершине. Она находилась от них на расстоянии 1 ½ километров по прямой линии и выше их на 670 метров. Можно было подняться на; самое ребро грани и идти по его гребню, но они предпочли держаться под его защитой, так как могло быть очень ветрено наверху. Большое неудобство этого-направления заключалось в том, что утром, когда больше всего хотелось солнца, они все время нахо­дились в тени. Медленно тащились альпинисты вверх по широкому скалистому отрогу, стремясь выйти на место, освещенное солнцем. Наконец, пыхтя, задыхаясь, и иногда скользя по булыжникам, вынужденные оста­навливаться, чтобы возобновить дыхание, они вышли на освещенное солнцем пространство и начали согре­ваться.

Нортон на высоте 8572 метров

Альпинисты пересекли покрытую снегом площадку при помощи хорошо вырезанных Нортоном ступенек и приблизительно через час по выходе из лагеря подошли к основанию широкой группы желтых скал, которые так выделялись на вершине еще издали на большом расстоянии. Их толща равнялась приблизи­тельно 300 метрам; они представляли надежный и легкий путь для альпинистов при пересечении их по диагонали. Дело в том, что эти скалы слагались из целого ряда широких уступов, в три и больше метров шириною, идущих в одном параллельном направлении и достаточно изломанных, чтобы сделать удобным, переход с одного уступа на другой.

Идти было удобно, день стоял прекрасный, но когда дошли до 8230 метров, начались мучительные ощущения. Нортон рассказывает, что ему стало очень холодно, и он, сидя на солнце, так дрожал, что Пред­положил наступление малярии. А между тем одет он был вполне хорошо: толстый шерстяной жилет и шта­ны, толстая фланелевая сорочка и брюки, два свитера под спортсменской защитной от ветра одеждой с легкой фланелевой подкладкой, пара валенок с кожаной по­дошвой, снабженной обычными гвоздями для хождения по горам, и поверх всего еще легкая ветронепрони­цаемая пижама «Шаккельтона» составляли его одежду. Мех в горах не употреблялся из-за его большого веса. Казалось, этого достаточно для сохранения тепла. Чтобы проверить, действительно ли у него малярия, Нортон сосчитал пульс. К его удивлению оказалось 64 удара; это было выше его нормального, вообще очень низкого, пульса только на двадцать ударов. Кроме этого ощущения холода, у него начало вре­менами ухудшаться зрение. Оно двоилось, и тогда в трудных местах он не знал, куда ему поставить ногу.

Положение Сомервелля было также довольно тя­желым. В течение нескольких недель перед этим у него болело горло. Теперь вдыхание очень холод­ного сухого воздуха, проникавшего в самую глубину гортани, сильно сказывалось на его уже больном горле. Он должен был постоянно останавливаться и кашлять.

Влияние высоты сказывалось на обоих. Сомервелль говорит, что на уровне 8 380 метров произошла почти внезапная перемена. Несколько ниже они шли еще довольно сносно, производя три или четыре дыхатель­ных движения при каждом шаге, тогда как теперь необходимо было семь-восемь или даже десять полных вдохов при каждом обыкновенном шаге вперед. Даже при таком медленном продвижении они вынуждены были прибегать к отдыху на минуту или две через каждые 20 или 30 метров. Нортон рассказывает, что он ставил себе целью сделать двадцать последова­тельных шагов без остановок, но не помнит, удавалось ли ему это. Тринадцать же шагов у него отмечено.

В середине дня, поднявшись до 8500 метров, аль­пинисты почувствовали, что они уже близки к пол­ному изнеможению. Они находились как раз под верх­ним краем желтых скал, вблизи огромного оврага, спадающего вертикально вниз с вершины и прорезываю­щего основание конечной пирамиды большого северо­восточного хребта. Здесь Сомервелль окончательно ослабел от болезненного состояния своего горла. Он едва не умер тогда, и если бы он пошел дальше, он, вероятно, не выдержал бы. Тогда он сказал Нортону, что не может идти дальше, так как в противном случае выше он будет только мешать, и предложил Нортону одному идти на вершину; сам же располо­жился на солнечном уступе ждать его возвращения.

Но Нортон также уже напрягал последние силы и мог бороться уже недолго. Он шел теперь по верх­нему уступу желтых скал, который подымался вверх очень покато к большому оврагу и дальше через него. Чтобы подойти к оврагу, Нортон должен был Обогнуть основание двух резко выдающихся, верти­кально сбегающих, вниз скалистых уступов. Идти стало значительно труднее. Склон был очень крут, карнизы, по которым приходилось пробираться, сузились до не­скольких десятков сантиметров. Когда Нортон прибли­зился, в огромном овраге оказались места, покрытые мелким снегом, которые не внушали доверия. Вся эта сторона горы слагалась из плит, напоминавших чере­пицы на крыше. Нортон дважды менял направление и пробовал идти по различным слоям плит. Сам овраг был заполнен мелким снегом, в котором приходилось погружаться до колен, а иногда даже до пояса; этот снег не мог выдержать человека в случае падения.

Дальше за оврагом Нортон зашагал с плиты на плиту; идти стало еще труднее; плиты были совершенно гладки и наклонялись вниз; Нортон начинал чувство­вать, как его устойчивость зависела только от трения гвоздей на его обуви о плиты. Ходьба здесь не была исключительно трудной, как отмечает в своих записках Нортон, но это место представлялось опасным для оди­нокого альпиниста, несвязанного веревкой с другим человеком: достаточно было поскользнуться — и, по всей вероятности, он полетел бы к подошве горы.

Усилие, которого требовал осторожный подъем, на­чало сказываться на Нортоне, и он пришел в полное изнеможение. К тому же состояние его зрения ухудши­лось и представляло серьезное препятствие. Ему оста­валось преодолеть, может быть, немного более 60 ме­тров этого скверного пути, прежде чем он выйдет на северную сторону последней пирамиды, которая явля­лась надежным и легким направлением к самой вер­шине. Но уже был 1 ч. дня. Нортон продвигался очень медленно, поднявшись всего, приблизительно, на 30 ме­тров и пройдя около 270 метров от того места, где остался Сомервелль. Очевидно, уже не было возмож­ности преодолеть остающиеся 265 метров, и Нортон должен был повернуть обратно, чтобы обеспечить бла­гополучное возвращение. В этот момент он находился на высоте, определенной впоследствии теодолитом, в 8572 метра.

Нортон и Сомервелль отступили в тот момент, когда оставалось только около трех часов пути до вершины, протяжением всего меньше километра. Бес­смертная слава уже почти находилась в их руках, но они были слишком слабы, чтобы удержать ее. Их слабость не была слабостью духа. Нет более стойкого, с неиссякаемой бодростью человека, чем Сомервелль, или более сосредоточенного и упорно настойчивого человека, чем Нортон. Настоящая причина, обусловившая окончательное истощение сил альпинистов, лучше всего выясняется из слов их старого товарища, доктора Лонгстаффа. Указания Лонгстаффа имеют особый интерес не только с точки зрения его профессио­нальных знаний, но и потому, что он сам был опытным альпинистом в Гималаях и поднимался до 7000 метров. Кроме того, участвуя в экспедиции 1922 г. на Эве­рест, он бывал в 3-м лагере, на высоте 6400 метров. Та­ким образом он хорошо знал не только Нортона и Сомервелля, но и те условия, в которых им приходи­лось работать. В своем докладе, в декабре 1925 года, в Клубе альпинистов он говорит: «К тому моменту, когда Нортон, Сомервелль и Мэллори отправились на Северный перевал спасать носильщиков, они уже порядочно устали. Суровая погода и тяжелая работа исто­щили их силы. Им нужно было скорее возвратиться в основной лагерь и там отдохнуть. Вместо этого они совершили адскую попытку, в исключительно опасной обстановке, спасти тех четверых носильщиков. Имение это расстроило план экспедиции больше, чем что-нибудь другое. Если бы Сомервелль мог тогда от­правиться вниз, его горло, по всей вероятности, выздо­ровело бы. Двойное зрение Нортона не имело ничего общего с его позднейшей слепотой, вызванной яркой белизной снега: оно являлось симптомом расстройства высших мозговых центров вследствие недостатка кисло­рода. Но я утверждаю, что это произошло не столько под влиянием больших высот, сколько в связи с край­ним истощением организма, обусловленным длительным, на протяжении нескольких недель, переутомлением, как это происходит, например, с бегуном, который падает у старта. Пережитое раньше сказалось на скорости их продвижения при последнем выступлении: она была очень мала. Все, достигнутое альпинистами при этих условиях, почти убеждает меня, что при, благоприятной обстановке они, несомненно, были бы на вершине».

Коротко говоря, это чрезвычайное утомление, ко­торое они перенесли, спасая носильщиков, и помешало им подняться на вершину; оно присоединилось к тому неблагоприятному влиянию, которое уже произвели на них раньше — холод, ветер и снег.

Спасением носильщиков альпинисты подтвердили принцип товарищества, на котором вообще должен быть основан альпинизм. Но совершив этот поступок они лишились большой награды, которая выпала бы на их долю в виде славы.

В конце концов, альпинистами при подъемах на Эверест сделано много: ими установлена прежде всего самая возможность подъема на Эверест. После того, что было выполнено ими при такой неблагоприятной обстановке, не могло быть больше сомнений в том, что при нормальных условиях можно достигнуть вершины. Кроме того они поднялись на высоту, которая рав­няется верхушке Кангченюнга.

Разумеется, альпинисты поднимались на Эверест не из-за тех прекрасных видов, которые открываются с него. Тем не менее для всех, оставшихся внизу, инте­ресно знать, какие картины развертываются с вершины. К тому же оба, и Нортон и Сомервелль, имели артисти­ческую жилку. Что же рассказывают они? Немногое, конечно, так как в силу своего физического изнемо­жения им недоступно было то чувство глубокого пе­реживания, которое является существенным в оценке красоты. Все же наблюдения их имеют цену.

Нортон так описывает свои впечатления: «Зре­лище, которое мы увидали с высочайшей точки, зача­ровало нас. С высоты в 7620 метров снежные вершины, разбросанные в беспорядке, и извилистые ледники с их параллельными линиями морен, напоминающими ко­леи на снежной дороге, производят внушительнее впе­чатление. Но мы находились теперь гораздо выше самой высокой горы в поле нашего зрения, и все ниже нас казалось таким плоским, что многое в смысле красоты терялось. К северу за большим тибетским плато глаз переходил с одного хребта на другой, по­степенно уменьшавшиеся в размерах, пока всякое чув­ство расстояния терялось, и взгляд останавливался, только достигнув уже самого горизонта, на цепи снеж­ных вершин, которые казались совсем крохотными. День был замечательно ясный, один из тех дней, которые бывают только в местах с абсолютно прозрачным воздухом, и наше воображение зажглось созерцанием этих бесконечно далеких вершин, поднимающихся там где-то над изогнутой линией горизонта».

А Сомервелль пишет: «Трудно подыскать слова, чтобы правильно оценить и выразить великолепие тех картин, которые открылись перед нами с высочайшей точки, достигнутой нами. Гиачинг и Чайо, эти величайшие вершины в свете, находились на 300 метров ниже. Во­круг них расстилалось чудесное море прекрасных вер­шин, все гиганты между другими горами, но сейчас, как карлики, внизу нас. Великолепный купол вершины Пумори, одного из красивейших спутников Эвереста, являлся только частью огромного ряда вершин. За равниной Тибета сверкал отдаленный хребет на рас­стоянии 300 километров. Описать этот вид невоз­можно. Казалось только, что мы находимся выше всего на свете и видим все вокруг нас в отблеске боже­ственного света».

Отблеск почти божественного света во всем, го­ворит Сомервелль. Но что было бы, если бы он достиг самой вершины? Ему доступна была только одна сто­рона, и Эверест возвышался над ним еще почти на 300 метров. Но с вершины он видел бы все вокруг себя. Сам Эверест, покоренный, лежал бы у его ног. Владычество человека над горой было бы окончательно установлено. Такое ничтожное создание, как человек, показал бы, что оно значительнее горы. И вдаль и вширь он обозревал бы свое царство, — далеко за равниной Индии так же, как за Тибетом, к востоку и западу вдоль огромного ряда величайших пик земли, все лежало бы ниже его.

И эту славу он завоевал бы для себя, он приобрел бы ее благодаря усилиям других и лояльности товари­щей, но он завоевал бы ее также и благодаря своим невероятным и ничем не облегчаемым усилиям. И этот образ его, стоящего там, на вершине всего мира, окру­женного с таким усилием завоеванной славой, ободрил бы многих, он мог быть в этом уверен, для других величайших напряжений в различных областях.

Но такого видения не удостоились ни Нортон ни Сомервелль, хотя и вполне заслужили его. Они мечтали об этом с того момента, когда впервые уви­дели Эверест при переходе через Тибет, и он являлся для них постоянным побуждением во всех их уси­лиях.

Что же чувствовали они теперь, когда слава ушла от них навсегда, и они возвращались назад поражен­ными? К счастью, те же самые условия, которые по­ложили предел их способности бороться дальше у верхней пирамиды Эвереста, притупили также и их чувство отчаяния. Нортон рассказывает, что он дол­жен был бы испытывать чувство горького разоча­рования, но, по совести говоря, он не ощущал его в то время в сильной степени. Дважды он возвра­щался при очень благоприятной погоде, когда успех казался вполне возможным, и в обоих случаях он не испытал соответствующих моменту переживаний. Он объясняет это физиологическим влиянием боль­ших высот. «Лучшие стремления и воля к победе, казалось, сводились к нулю, и вниз возвращались скорее с некоторым чувством облегчения, что насту­пает конец крайним напряжениям, связанным с подъ­емом».

Но разочарование наступило, и даже в этот же самый день. Нортон так описывает свои переживания в момент прибытия на Северный перевал, когда Мэллори и Оделль приветствовали их: «Они поздравили нас с достижением 8 500 метров, так мы тогда оценивали эту высоту, но сами мы не чувствовали ничего, кроме разочарования и сознания полной неудачи».

Да, они разочаровались, но не сожалели о затра­ченных усилиях, и запись Сомервелля от 8 июня в основном маг ере гласит: «Наше общее состояние было сильно понижено, но мы были удовлетворены, что имели благоприятный случай при хорошей погоде для борьбы с нашим противником. Нам не о чем со­жалеть. Мы устроили лагери. Носильщики выполнили свою роль до конца. Мы спали даже на высоте почти в 8200 метров. День для подъема был великолепный, почти безветренный и такой прекрасный, яркий. Но все же мы не могли достигнуть вершин. Нам нет извинения, мы разбиты в этом честном сражении, по­беждены высотой горы и разреженностью воздуха, создавшей трудность дыхания.

Но борьба эта имела большую ценность, имеющую значение навсегда».

МЭЛЛОРИ И ИРВИН

Возвратимся теперь к Мэллори. В его душе кипела досада: он был вынужден отступить из 5-го лагеря. Он возмущался не отдельными носильщиками, которые отказались идти дальше, но стечением обстоятельств, принудивших его повернуть обратно как раз в тот самый момент, когда погода, наконец, стала благоприят­ствовать. Мэллори не думал, что путь для него окон­чательно прегражден. Он отступил, но для того, чтобы снова подняться выше. Его целиком поглощала идея победить Эверест. Подъем на Эверест не был случайностью для него, им была заполнена вся его жизнь. Возможно, что Мэллори не владел талантливыми прие­мами Сомервелля, с помощью которых он побуждал людей идти за собой. Он не имел также способности Нортона руководить большой экспедицией, скорее, он был более приспособлен для небольших экспедиций, состоящих из немногих, тщательно выбранных спут­ников. Но сама идея захватила его больше, чем кого бы то ни было. Если кто-нибудь был душой экспе­диции, так это был Мэллори. В нем было не упорство бульдога, или твердое решение победить во что бы то ни стало, но скорее воображение художника, кото­рый не может оставить работу, пока он не доведет ее до точного и совершенного выполнения. Мэллори воплотил в себе идею об Эвересте. И уйти прочь прежде, чем сам Эверест свергнет его вниз, это значило бы вырвать у Мэллори все его существо с корнем.

Возбужденный новым планом, он в один день прошел через 4-й лагерь прямо в 3-й, чтобы там выяснить возможности нового восхождения с кисло­родом. Мэллори никогда не был поклонником приме­нения кислорода. Но если употребление его являлось единственным способом подняться на Эверест, его следовало применить. Ирвин также не был сторон­ником кислорода и в частной беседе с Оделлем он сказал, что предпочел бы достигнуть верхней пирамиды Эвереста без кислорода, чем подняться на вершину с ним. Это было то мнение, с которым большая часть из нас, конечно, согласится, так же как, возможно, с ним соглашался и Мэллори. Но он должен был при­нять во внимание, что Нортон и Сомервелль безуслов­но сделали все, чтобы настоящая экспедиция достигла цели без кислорода. И если им это не удалось, следует совершить последнюю попытку, на этот раз уже с-кис­лородом. И тогда, как это всегда бывало с Мэллори, он вложил всю свою душу в организацию восхождения на Эверест с кислородом. В качестве спутника он выбрал Ирвина, но не Оделля, так как Ирвин все же верил в успешное применение кислорода, чего нельзя было сказать об Оделле. Он пригласил Ирвина еще потому, что последний обладал способностью к механи­ческим изобретениям и уже сделал чудеса при ремонте кислородных аппаратов.

Аппараты требовали частых исправлений, потому что очень трудно построить такой аппарат, который не нуждался бы в дополнениях, если он содержит в достаточной степени сгущенный газ и в то же время подвергается крайним колебаниям температуры, ко­торые приходилось испытывать между равнинами Ин­дии и высотами Эвереста. Третье основание, и, пожа­луй, самое важное, заключалось в том, что Ирвин по первоначальному плану был назначен Спутником Мэллори для восхождения с кислородом, и Мэллори вооду­шевил его своей идеей и вполне сознательно подгото­вил его так, чтобы они составили настоящую двойку, спаянную одним настроением.

Позднейший опыт показал, что в данном случае не следовало пользоваться кислородом. Тяжелый аппа­рат чрезвычайно затруднял движение. И, кроме того, как это позже выяснилось, акклиматизация к этому времени дала гораздо лучшие результаты, чем пред­полагали прежде. Оделль, который акклиматизиро­вался медленно, дважды поднимался до 8200 метров, один раз с кислородным аппаратом в 8 килограмм на спине, хотя он и не употреблял кислорода выше 7900 метров, находя, что он мало помогает ему. Если бы Мэллори взял с собой Оделля и сделал последний подъем без кислорода, можно с полным основанием предположить, что вершина была бы достигнута.

Оделль имел свежие силы, так как он не участво­вал в спасении носильщиков, которое проделали Нортон, Сомервелль и Мэллори; возможно, также, что к этому времени он был вполне подготовлен дл» высо­кого подъема.

Мэллори

И хотя Мэллори был уже изнурен, но, имея возле себя подготовленного и опытного альпи­ниста и зная, что высота в 8 565 метров уже достиг­нута его предшественниками, — обстоятельство, которое могло сильно облегчить усилия, — он мог бы с Оделлем довести дело до благополучного конца. Или Оделль и Ирвин могли бы совершить подъем, не применяя кисло­рода, в виду того, что Ирвин также не был утомлен тем крайним напряжением, которое вызвало у других спасение носильщиков.

Но все это только предположения. И в то время, когда Мэллори совершал свои приготовления, он еще не знал, что Нортон достиг 8565 метров и что Оделль акклиматизировался вполне хорошо. До сих пор он знал как раз обратное, именно, что организм Оделля не приспособился настолько, как у остальных. И по­этому казялось, что применение кислорода даст больше шансов подняться на вершину.

3 июня Мэллори и Джоффрей Брус прибыли из 5-го лагеря в 3-й и здесь вместе обсудили вопрос о возможности собрать достаточное количество носиль­щиков, пригодных для несения «кислородного» снаряже­ния в 6-й лагерь. За время отдыха при хорошей погоде состояние людей улучшилось. При помощи энергичного убеждения Брусу удалось набрать достаточно носиль­щиков. В течение этих переговоров Ирвин занимался приведением в порядок кислородных аппаратов.

Оделль вместе с Газардом находился в это время в 4-м лагере, а Ноэль, этот неутомимый и смелый фо­тограф, устроился на Северном пике, на высоте в 7000 метров, производя кинематографические снимки.

Приготовления закончились 3 июня, и на следующий день Мэллори и Ирвин поднялись на Северный перевал с новыми носильщиками. Применяя кислород, они покрыли это расстояние в очень короткое время — в два с половиной часа. Этот результат очень удо­влетворил их, однако, Оделль относился к нему более скептически. У Ирвина уже болело горло от холод­ного сухого воздуха, и Оделль полагал, что состояние его ухудшилось, по всей вероятности, от употребления кислорода. Здесь на Северном перевале собрались две партии: новая, поднимающаяся, и вспомогательная, приуро­ченная к 4-му лагерю. Последний сделался своего рода горной передовой базой для альпинистов, откуда они отправлялись на вершину. Оделль так описывает его.

Ирвин

Особенность этого лагеря заключалась в том, что он располагался на снегу, а не на скалах, как другие, даже самые высокие, так как здесь не было удобных скал. Раскинутый на оледенелом уступе, он состоял из четырех палаток: две для альпинистов, и две для носильщиков. Уступ был широкий, около 9 метров. Высокая ледяная стена поднималась над ним с запада, создавая удобную защиту от холодных ветров, постоянно дующих в этом направлении. Никогда рань­ше в этом лагере не жили так долго, как теперь: так, Оделль пробыл в нем не меньше 11 дней,— заме­чательный факт, так как еще несколько лет назад такие альпинисты, как д-р Гунтер Уоркман, полагали, что на высоте в 6400 метров невозможно спать.

Особенно интересны условия погоды на такой вы­соте. В течение двух дней, при температуре на солнце среди дня в 40,5° С, температура воздуха равнялась только -16°. Оделль сомневался, поднимается ли во­обще температура воздуха выше нуля. Возможно, что потеря снега происходит только путем прямого испарения. Поэтому он очень сух и не смерзается; там никогда нет текучей воды.

Казалось, эти условия сухости не отражались на Оделле. Он говорит, что после известной степени ак­климатизации его ощущения были почти нормальны. Только в том случае, когда требовалось большое уси­лие, он чувствовал себя необычно. Он полагал также, что отрицательное влияние больших высот на умствен­ные способности сильно преувеличено. Скорость ум­ственных процессов, может быть, понижается, но сами они не нарушаются.

В тот самый день, 4 июня, когда Мэллори и Ирвин прибыли в 4-й лагерь, туда же возвратились с вер­шины Нортон и Сомервелль. Они спустились сюда с высочайшей точки, достигнутой ими, не останавли­ваясь в 6-м и 5-м лагерях. Сомервелль совсем ослабел от удушья. И в эту ночь Нортон совершенно поте­рял зрение, ослепленный ярким снегом. Оба они были в отчаянии от неудачи, как об этом сказано выше. В этом случае удивительным образом подтверждалась теория относительности Эйнштейна — отчитываться по­тому, что люди поднялись только до 8565 метров. Еще недавно люди, достигшие высоты того лагеря, к ко­торому Нортон и Сомервелль спустились на 1500 мет­ров, считались героями.

Однако приходилось считаться с фактом, что Нор­тон и Сомервелль не дошли до вершины. Но на смену им здесь уже находился Мэллори с желанием высокого напряжения, готовый на последнее отчаянное усилие. Нортон целиком присоединился к его решению и был в восхищении перед неукротимой смелостью этого человека, решившегося, несмотря на крайнее утомле­ние, не допустить поражения, если еще оставалась какая-либо возможность. Столько было у Мэллори силы воли и нервной энергии, что Нортону казалось, он должен добиться цели. Нортон разошелся с ним только относительно выборка в его спутники Ирвина. У Ирвина болело горло, и он не был опытным альпи­нистом, как Оделль. Последний, хотя он акклиматизи­ровался медленнее, начал проявлять себя, как альпиниста незаурядной выносливости и большой настой­чивости. Но так как Мэллори уже составил свой план, Нортон, совершенно правильно, не делал попытки вме­шиваться в последний момент.

Мэллори задержался на один день в лагере, желая побыть с Нортоном, пораженным ужасом своей сле­поты. 6 июня он выступил с Ирвином и четырьмя носильщиками. Что переживал он в этот момент? Наверное он ясно сознавал опасности, и его на­строение не было безрассудным или безумно отваж­ным. Это была третья экспедиция на Эверест, в кото­рой он участвовал; в конце первой он писал, что высочайшая гора обладает «такой страшной суро­востью и так фатальна, что мудрый человек должен подумать и затрепетать еще на пороге своих величай­ших усилий». И действительно, вторая и третья экспе­диции вполне подтвердили его мнение о суровости Эвереста.

Мэллори знал опасности, ожидающие его, и приго­товился встретить их, но он был человеком мечты и воображения, хотя в такой же степени им руководила и смелость. Он ясно представлял, что значит успех. Эверест является воплощением физической силы мира. Ему он должен противопоставить духовную силу че­ловека. Он представлял себе радость на лицах това­рищей в случае успеха. В его воображении рисова­лось то волнение, которое вызовет у всех альпинистов его достижение. Какую славу это принесет Англии! Какой интерес это вызовет во всем мире! Какое имя он создаст себе! Он испытает длительное удовлетворе­ние, так как его жизнь сделается достаточно ценной. Все это он должен был передумать. Прежде ему при­ходилось испытывать подлинную радость, которой со­провождалось достижение даже меньших высот в Аль­пах. И теперь, на величественном Эвересте, эта радость должна превратиться в экстаз, может быть, не в самый момент подъема, но потом. Может быть, он никогда не формулировал этого точно, но в его сознании, не­сомненно, была мысль: «все или ничего». Из двух возможностей — возвратиться обратно в третий раз или погибнуть — для Мэллори последняя была, вероятно, более приемлемой. Последствия первой были бы выше его сил, как человека, как альпиниста и как художника.

Ирвин, как более молодой и менее опытный, чем Мэллори, не представлял себе так отчетливо всего риска. С другой стороны, в его воображении не рисо­валось ясно и все значение успеха. Но Оделль записал, что у него было не меньше решимости, чем у Мэл­лори, идти до последних сил. Он также ставил своей целью иметь долю участия на вершине. И теперь, когда представился случай, он приветствовал его «почти с мальчишеским энтузиазмом».

С таким образом мыслей два альпиниста отпра­вились в путь утром 6 июня. Слепой Нортон мог только пожать им руки на прощанье и горячо пожелать счастья. Оделль и Газард (они пришли сюда, как только Сомервелль спустился в 3-й лагерь) приготовили для них закуску из жареных сардинок и горячий чай с шоколадом и бисквитами. В 8 ч. 40 м. Мэллори и Ир­вин выступили из 4-го лагеря. Груз каждого состоял из видоизмененного кислородного аппарата только с двумя цилиндрами и небольшого количества других вещей, верхней одежды и провизии на один день, весом всего в десять килограмм. Их сопровождали восемь носильщиков, которые несли провизию, спаль­ные принадлежности и добавочные кислородные ци­линдры, но ни одного кислородного аппарата для своего собственного употребления.

Утро было прекрасное. После полудня стало не­сколько облачно, а вечером пошел небольшой снег, но все это не представляло серьезных препятствий. В тот же день вечером возвратились четыре носиль­щика из 5-го лагеря и принесли записку от Мэллори, в которой он писал, что ветра нет и все условия складываются благоприятно. На следующее утро, 7-го, партия Мэллори двинулась к 6-му лагерю, в то время, как Оделль поднимался в 5-й на случай, если бы по­надобилась его помощь. Было бы лучше, конечно, если бы он пошел с ними, и партия состояла из троих. Трое — это идеальное число для подъема в го­рах. Но крошечная палатка вмещала только двоих и для третьего потребовалась бы добавочная, число же носильщиков было ограничено. Поэтому Оделль мог пойти за ними только день спустя, взяв на себя роль как бы вспомогательного альпиниста.

Мэллори с четырьмя носильщиками очень хорошо устроил 6-ой лагерь. Отсюда Мэллори отослал носиль­щиков вниз, передав через них записку Оделлю. В ней говорилось, что погода благоприятствует подъему, но что кислородные аппараты представляют неприятный груз.

В этот вечер погода, как ее наблюдал Оделль в 5-м лагере из своей палатки, обещала быть хорошей, и он представлял себе, с какими чувствами, полные надежды, Мэллори и Ирвин в этот момент ложились спеть. Казалось, успех, наконец, приближался.

О том, что было дальше, мы знаем очень мало. Вследствие ли порчи кислородных аппаратов, потребо­вавших исправления, или в силу других причин, но только вышли альпинисты на другой день поздно. Оделль, следовавший за ними в тылу, увидел их в 12 ч. 50 м. дня, и они были только на второй скале, на которой по плану 4 Мэллори они должны были быть по крайней мере в 8 ч. утра. День оказался не таким хорошим, как обещал быть накануне. Туман окутывал вершину. Может быть, там выше, где находились Мэллори и Ирвин, он был меньше. Оделль, смотря снизу, заметил, что туман вверху был светлее. Но ниже густые облака мешали Оделлю следить за альпинистами, и сквозь движущийся туман он еще только раз увидел их тени.

Когда он взобрался на небольшую скалу на высоте приблизительно 7900 метров, воздух сразу прояснился. Занавес из облаков как бы вдруг разорвался на две части. И в этом разрыве выступил весь хребет, веду­щий к вершине, и вся верхняя пирамида Эвереста. И там, вдали, на снежном склоне, Оделль заметил крохотную движущуюся точку, приближающуюся к скалистому выступу. За ней следовала вторая. Затем первая поднялась на вершину уступа. И в то время, как Оделль стоял и напряженно следил за этим дра­матическим видением, сцена снова закрылась обла­ками. Мэллори и Ирвин появились в последний раз, и с тех пор их больше никогда не видели. Что было потом - осталось тайной.

ОДЕЛЛЬ

Мы опишем теперь последовательные переживания Оделля, они были в достаточной степени драматичны. Его роль заключалась в том, чтобы помогать Мэллори и Ирвину. На следующий день после их выступления Оделль с одним носильщиком отправился в 5-й лагерь, в котором ему пришлось уже однажды быть вместе с Газардом, причем тогда путь туда и обратно он со­вершил в один день. Но так как носильщик заболел горной болезнью и, очевидно, не был в состоянии итти на следующий день выше, то Оделль отправил его вниз вместе с четырьмя носильщиками, присланными Мэллори из 6-го лагеря вечером.

Оделль остался совершенно один в этой жуткой глуши на высоте 7700 метров. Ни один человек не испытывал до сих пор таких ощущений, и поэтому ин­тересно остановиться на них. В этот вечер, как мы уже говорили, погода стояла прекрасная, и перед Оделлем развернулись панорамы, производившие глу­бокое впечатление. К западу в диком беспорядке были разбросаны вершины, возвышавшиеся над Ронгбукским ледником, и среди них великаны — Чо-Уйо (8190 мет­ров) и Гиачунканг (7920 метров) купались в розовом и желтом свете необычайно нежных оттенков. Как раз напротив вздымались суровые скалы Северного пика; близость его скалистых массивных пирамид еще больше увеличивала расстояние до широкого горизонта, расстилавшегося за ними, а его темные громады еще силь­нее оттеняли далекие опаловые вершины на север­ном горизонте. К востоку, как бы плавая в воздухе, виднелась снежная вершина Кангченюнга. Ближе выступали разнообразные очертания Гиангкарского хребта.

Оделлю приходилось и прежде подниматься на мно­гие вершины и не раз он видел заход солнца в го­рах. Но здесь, по его словам, впечатление было поражающее.

Мы должны поверить ему. Он находился в центре наиболее величественной страны Востока. Находясь в полном одиночестве, в тот момент, когда великое дело приближалось к кульминационной точке, он чутко воспринимал впечатления, хотя только позже, в спо­койной обстановке, он вполне понял, до какой степени они были глубоки.

И если заход солнца производил такое впечатление, то не меньшее давали глубокая и торжественная ти­шина ночи и сияющее звездными брильянтами небо, цвета чистого сапфира.

А впечатления на рассвете! Первый бодрый луч света, нарастающая окраска, необычайная нежность оттенков, прозрачных как вино, первый блеск на вер­шинах, сапфир неба, превращающийся в чистейшую лазурь!

Разве удавалось кому-либо пережить все это! Уви­деть то, что он увидел, — этого достаточно, чтобы стоило жить.

На следующее утро Оделль встал на рассвете. Ве­ликий день, который, должен решить успех или неудачу экспедиции, наступил. Два часа у него заняли приготовление завтрака и надевание обуви — операция, кото­рая в этих условиях требует большого усилия; он вышел к восьми часам с провизией в рюкзаке за спи­ной, на случай, если будет ощущаться ее недостаток в 6-м лагере. Он совершал свой одинокий путь по кру­тому склону, местами снежному, местами ледяному, выше 5-го лагеря, пока не поднялся на гребень Боль­шого хребта. Это был иной путь, чем тот, которым шли Нортон и Сомервелль, взявшие более косое на­правление вдоль грани Эвереста, ниже ее ребра. Но возможно, что это был тот путь, которым шел Мэллори. Оделю не пришлось увидеть величественной панорамы, простирающейся до Холмов Тигра позади Дарджилинга, которая открывается с верхней части хребта в ясную погоду; по словам Оделля, хотя раннее утро было совершенно ясно и не особенно холодно, уже начали появляться клубящиеся волны тумана, ко­торые неслись по большой грани Эвереста. Но ветер, к счастью для него, так же как и для Мэллори и Ирвина, находившихся выше на 600 метров, не увеличи­вался. Это указывало на то, что распространение ту­мана могло ограничиваться только нижней половиной горы. Поэтому Оделль не сомневался в том, что Мэл­лори успешно продвигается вверх от 6-го лагеря. Дул легкий ветер, и он не должен был препятствовать их продвижению вдоль гребня хребта. Оделль на­деялся, что в этот момент Мэллори и Ирвин подходят к последней пирамиде вершины.

Оделль не хотел подниматься по гребню хребта; скорее его намерение заключалось в том, чтобы сде­лать круговой путь по северной стороне Эвереста. Он был геолог, и его интересовало познакомиться с гео­логической структурой горы. Нижняя часть ее, как оказалось, была образована разновидностями гнейса. Но большая часть верхней половины состояла из сильно измененных известняков; там и здесь в не­больших количествах виднелись светлые гранитовидные породы, которые или прорезывали, или покрывали все другие слои. Это указывало на то, что когда-то гора Эверест была погружена в море — новое подтвер­ждение могучей энергии, заключенной в нем.

«Все слои, спускаясь с вершин, — пишет Оделль,— наклонены под углом в 30°; но так как общий наклон этой грани Эвереста равняется приблизительно 40 — 45°, верхние слои плит идут почти параллельно общему склону. Верхние плиты представляют целый ряд небольших ступенчатых поверхностей, нередко до 15 метров в высоту, и могут служить сравнительно легким, хотя и крутым путем для подъема. Породы сохранили до некоторой степени свою структуру, так как они в значительной степени уплотнены внедрением кристал­лических гранитовидных пород. Плиты часто засыпа­ются обломками сверху; нетрудно представить себе, сколько усилий и напряжения требует такая дорога от альпинистов, если она покроется свежевыпавшим сне­гом. В этом случае большую роль играют не столько-технические трудности, как неприятное чувство не­уверенности при ходьбе по склону, еще недостаточно-крутому, чтобы нужно было прибегать к помощи рук».

Находясь приблизительно на половине пути между двумя высокими лагерями, Оделль в последний раз видел Мэллори и Ирвина; как описано выше, он уди­вился, увидев их в такое позднее время еще так да­леко от вершины; раздумывая о причине их опоздания, он продолжал свой путь к 6-му лагерю. Когда он пришел туда около двух часов, начал падать снег, и ветер усилился. Оделль поместил свою ношу со свежей провизией и остальным снаряжением внутри крошечной палатки и остался некоторое время под ее защитой. Внутри палатки находился ассортимент запасной одежды, остатки пищи, два спальных мешка, кислородные цилиндры и части аппаратов. Снаружи также лежали различные части аппаратов и дуралюминиевые подставки. Альпинисты не оставили записки, и Оделль ничего не знал о времени их выхода и о причине их задержки.

Между тем снег продолжал падать, и Оделль начал беспокоиться, не помешает ли погода Мэллори и Ир­вину благополучно возвратиться. Дело в том, что 6-й лагерь состоял только из крошечной палатки, которая помещалась на уступе в защищенном месте и почти упиралась в небольшую скалу. В таких усло­виях возвращающимся трудно было бы разыскать ее. Поэтому Оделль снова вышел из палатки, отошел не­сколько вверх и, вскарабкавшись метров на 60, начал свистать и выкрикивать горные песни, надеясь, что может быть случайно альпинисты услышат его. Спасаясь от режущего ледяного снега, он встал под защитой скалы. За падающим снегом ничего не было видно уже на расстоянии нескольких метров. В стремлении от­влечь свое внимание от холода, он начал исследовать скалу вблизи себя. Но под снегом и ударами ветра даже его геологический пыл начал гаснуть, и, простояв около часа, он решил возвратиться, предполагая, что в таких условиях Мэллори и Ирвин едва ли могут его услышать.

Когда он спустился в 6-й лагерь, буря прошла, и довольно долго вся северная сторона Эвереста была залита солнечным светом. Даже верхние скалы высту­пили совершенно отчетливо, но никаких следов альпи­нистов на них не было.

Оделль находился теперь в затруднительном поло­жении. Многие соображения заставляли его остаться здесь или даже пойти навстречу своим друзьям. Но Мэллори в своей последней записке настойчиво пред­лагал ему возвратиться на Северный перевал и быть готовым для эвакуации 4-го лагеря, чтобы вместе с ним и Ирвиным в ту же ночь отправиться в 3-й ла­герь в виду возможности внезапного наступления мус­сонов. Было и еще соображение, по которому Оделлю следовало спуститься вниз до их возвращения: 6-й лагерь, состоявший только из одной маленькой палатки, не мог вместить, больше двух человек. Если бы он остался, ему бы пришлось спать на открытом воздухе, а это на высоте 8200 метров неизбежно привело бы к гибели.

Поэтому Оделль очень неохотно, но все же вы­нужден был выполнить желание Мэллори. Слегка за­кусив и оставив пищу для них, он закрыл палатку, и оставил лагерь, направившись вниз по самому гребню северо-восточного хребта. Останавливаясь время от времени, он оглядывался назад и тщательно осматри­вал верхние скалы, ища на них каких-либо признаков альпинистов. Но напрасно. Между тем к этому вре­мени им следовало бы уже возвращаться. Впрочем, было мало надежды увидать их на таком большом расстоянии и на таком расчлененном фоне, если только в этот момент они не пересекали одну из снежных полос, довольно редких там, или не вырисовывались силуэтами на гребне хребта. К 6 ч. 15 м. Оделль нахо­дился у 5-го лагеря, но уже не было смысла заходить в него. Он торопился и был заинтересован в том, чтобы установить, что спуск на больших высотах является только немного более утомительным, чем в средних. Это давало ему уверенность, что альпинисты, если только они не ослабели до последней степени, смогут быстрее совершить спуск, чем предполагалось, и та­ким образом избежать темноты.

Прибегая к приемам осторожного скольжения, Оделль прошел расстояние между 5-м и 4-м лаге­рями всего лишь в 35 минут.

В 4-м лагере его приветливо встретил Газард с уже заранее приготовленным чудесным горячим супом и чаем в неограниченном количестве. Немного отдохнув, Оделль с Газардом вышли снова ждать Мэллори и Ирвина. Стоял ясный вечер, они ждали их до поздней ночи, но не было видно никаких признаков их приближения. Оставалось предположить, что они запоздали, и надеяться на то, что при свете луны, который усили­вался благодаря отражению его снежными горами, они найдут дорогу к одному из верхних лагерей.

На следующее утро, 9 июня, Оделль тщательно исследовал с помощью полевого бинокля крошечные палатки двух верхних лагерей, но не мог заметить в них никакого движения. Охваченный глубоким бес­покойством, он решил еще раз возвратиться на гору. Условившись с Газардом о ряде сигналов при по­мощи спальных мешков, помещаемых на снегу, в ка­честве дневных и определенных несложных вспышек огня ночью, он убедил, хотя и с некоторым затрудне­нием, двух носильщиков идти с ним; в 12 ч. 15 м. они отправились. По дороге их снова встретил тот же холодный пронизывающий ветер с запада, который здесь преобладает почти всегда и который заставлял носильщиков несколько раз падать. Оделль достиг 5-го лагере в 3 ч. 30 м. Здесь он должен был про­вести ночь, так как не было никакой возможности в тот же вечер подняться в 6-й лагерь. Как он и ожи­дал, Мэллори и Ирвин отсутствовали, и дальнейшие перспективы были, без сомнения, мрачны.

Эта ночь была также мрачна. Порывы буйного ветра неслись с вершины, угрожая сорвать маленькие палатки с их защищенного места на уступе и сбро­сить вниз к подножию горы. Иногда, сквозь несущиеся облака, появлялись мгновенные проблески солнечного заката в бурю. С приближением ночи холод и ветер усилились. Мучительное ощущение ветра и холода было так велико, что Оделль не мог спать и лежал закоченевший даже внутри спального мешка, во всех своих одеждах.

Наступило утро, но ветер и холод не уменьшились. Оба носильщика отказывались встать. Они чрезвычайно устали, и их тошнило; знаками они говорили о том, что они больны и хотят спуститься вниз. Под­ниматься в такую бурю в гору было выше их сил, и Оделлю ничего не оставалось сделать, как отослать их обратно. Вверх он отправился один.

Увидев, что носильщики благополучно спускаются, он направился к 6-му лагерю, на этот раз взяв с собой кислород. В палатке он нашел кислородный аппарат, который он принес сюда за два дня перед этим. Его он взял теперь с собой, но только с одним цилиндром. Оделль не особенно верил в действие кислорода, но надеялся, что, употребляя его, он вы­играет время при подъеме. Однако ему пришлось в этом разочароваться. Яростный пронизывающий ве­тер дул, как всегда, с запада перпендикулярно хребту, и продвижение вперед шло медленно. Время от вре­мени, чтобы согреться, Оделль прятался от ветра за скалу или приседал в какой-нибудь впадине. После часовой ходьбы Оделль нашел, что кислород очень мало помогает ему. Полагая, что такой результат по­лучается от недостаточных доз, он увеличил их, произ­водя более длительные вдыхания. Однако действие кислорода почти не увеличилось. По-видимому, Оделль слишком хорошо акклиматизировался, чтобы чувство­вать потребность в кислороде, и поэтому он оставил его. Он все же решил идти с аппаратом на спине, но не употребил приспособления для вдыхания кислорода, ко­торое надевается на рот и мешает дышать прямо атмо­сферным воздухом. Казалось, он чувствовал себя хо­рошо, но скорость его дыхания была так велика, что она удивила бы даже спортсменов-бегунов на боль­шие расстояния.

Так подвигаясь вверх, он, наконец, подошел к 6-му лагерю. Все лежало здесь в том виде, как он оставил накануне. Никаких признаков Мэллори и Ирвина. Было совершенно ясно, что они погибли на вершине.

Возникал только вопрос, как и когда они погибли и удалось ли им все же добраться до вершины.

С очень слабой тревожной надеждой найти хотя бы какие-нибудь следы, Оделль, оставив кислородный аппарат, немедленно отправился в том направлении, в котором Мэллори и Ирвин могли спускаться вниз, именно по гребню хребта, где он их видел в последний раз во время подъема. Вид Эвереста в этот момент был особенно угрожающим, как будто он даже запре­щал всякое приближение. Потемневший воздух скрывал его черты, и порывы бури проносились по его жесто­кому лицу. После двух часов упорной борьбы, убе­дившись в невозможности взять настоящее направление, Оделль пришел к заключению, что очень мало вероят­ности напасть на следы альпинистов среди такого ог­ромного количества скал и нарушенных напластований. Для более тщательных поисков в районе последней пирамиды необходимо будет организовать в будущем отдельный отряд. Произвести эти поиски в течение оставшегося у него времени было невозможно. Не­охотно он отправился в обратный путь к 6-му лагерю.

Выбрав удачный момент, когда ветер ненадолго утих, он с громадным усилием вытащил из палатки два спальных мешка и принес их к снежному полю, покрывавшему один из утесов обрывистых скал возле палатки. Но ветер был настолько силен, что требо­валось приложить все усилия, чтобы выбить ступеньки по крутому снежному полю и здесь укрепить мешки в условленном положении; расположенные в форме буквы «Т», они сигнализировали оставшимся на 1200 метров ниже, что никаких следов их товарищей не найдено.

Подав этот печальный знак, Оделль возвратился в палатку. В ней он взял компас Мэллори и кислород­ный аппарат системы Ирвина, — две вещи, которые, казалось, только и заслуживали внимания, чтобы со­хранить их, — потом он закрыл палатку и пригото­вился к возвращению.

Но прежде чем отправиться в путь, он еще раз взглянул на величественную вершину над ним. По­минутно она как бы приоткрывала свои черты, задер­нутые тучами. Казалось, она смотрела на него вниз с холодным равнодушием, как на просто ничтожного человека, и на его просьбу открыть тайну его друзей она отвечала холодным завыванием ветра. И когда Оделль снова посмотрел на нее уже во второй раз, иное выра­жение проскользнуло в ее одухотворенных чертах. Ка­залось, было что-то чарующее в ее величественной осанке.

Оделль был уже почти очарован ею. Для него было ясно, что всякий альпинист должен неизбежно подпасть ее чарам. Всякий, кто приближается к ней, должен быть навсегда увлечен ею и, позабыв все опасности, будет стремиться к этому самому священ­ному и самому высокому месту над всем остальным в мире.

Оделлю казалось, что его друзья также зачаро­ваны вершиной, иначе зачем бы они остались там? И, может быть, это очарование есть разрешение тай­ны, так как великая гора привлекает с такой же силой, как и отталкивает. И чем ближе к вершине подхо­дят люди, тем сильнее она притягивает. Она выжмет из них последние силы энергии и потушит последние искры смелости прежде, чем сама уступит их настой­чивости. Она заставит человека проявить все свое величие и побудит его к еще большему напряжению. И поэтому она так очаровывает людей, заставляя их проявить максимум сил.

Гора имеет много общего с другим явлением в на­шей жизни. Одна из великих тайн заключается в том, что все, наиболее ужасное и страшное не отталки­вает человека, а притягивает к себе, и толкает его, может быть, на временное несчастие, но, в конце концов, дает такую высокую радость, которую он ни­когда не испытал бы без этого риска.

Очевидно, сам Оделль был также охвачен стре­млением к вершине, и если бы он не был обеспо­коен случаем со своими друзьями, он, вероятно, остался бы на ночь, и на следующее утро отправился на вер­шину. И кто знает, может быть, ему удалось бы достичь ее, так как он оказался самым приспосо­бленным из всех, кто уже поднимался на вершину.

Но этого не случилось, и еще раз Оделль спу­стился с вершины. Стесненный неуклюжим кислородным снаряжением, которым он не пользовался, но ко­торое хотел сохранить в воспоминание о своих друзьях, под сильными порывами ветра, которые, казалось, про­низывали его насквозь, он сосредоточивал все свое внимание на том, чтобы благополучно сойти по откры­тым каменным плитам хребта и избежать падения на их поверхности, засыпанной обломками пород. Он ускорил свои шаги ниже, на более удобном пути, но время от времени должен был искать защиты от сильных порывов налетавших шквалов у подветрен­ной стороны скал и убеждаться, что у него нет при­знаков отмораживания. Наконец он достиг лагеря на Северном перевале. Здесь он несколько успокоился, найдя записку от Нортона, на основании которой убе­дился что он предупредил желание Нортона не оста­ваться дольше вверху в виду неизбежного приближения муссонов. Может быть, он и взошел бы на вершину, но шторм мог помешать ему возвратиться обратно, к тому же в настоящих условиях нельзя было ожидать никакой поддержки. Он мог только увеличить и так уже тяжелый список погибших.

Ему не оставалось ничего другого, как возвра­титься; он обязан был сделать это для своих товарищей. Но в нем навсегда останется одухотворенное очарова­ние вершины, которое он тогда пережил.