Ликвидация несчастья

В этот момент, больше чем когда-либо, недоставало генерала Бруса. Взрывы бодрого веселья, буйный смех Бруса по поводу всякой маленькой шутки, его способ­ность легко устранять всякие затруднения были бы особенно ценны для носильщиков при этих тяжелых обстоятельствах. И даже для Нортона Брус, если бы он находился в основном лагере, со свежими силами, не утомленный 48-часовой борьбой с бурей на высоте 6400 метров, был бы желанным оживляющим стимулом. Нортон закалил себя для суровой жизни: он участво­вал в последней войне и был при отступлении под Монсом. Но характер, как известно, меняется выше 4 500 метров. Вы можете быть стойким, с совершенно уравновешенным характером на уровне моря и очень злым и легко впадающим в уныние на высоте б 400 мет­ров. Нортон сходил с ума от сознания, что результаты полугодового тщательного планирования и организации снесены порывами бури и вылетели в трубу. В таком состоянии он уже с трудом владел собой и еще силь­нее угнетал пониженное настроение других. Осталь­ные члены экспедиции также пали духом. При таких условиях легко могло начаться разложение, и здоро­вое деловое настроение, объединявшее всех, могло по­кинуть экспедицию, особенно если руководитель стойко не владел собой. Подобные случаи бывают и ближе к уровню моря, чем основной лагерь. К чести Нор­тона и других членов экспедиции, этого не случилось, и они тотчас же приноровились друг к другу и при­нялись разрабатывать новый план вместо прежнего, так грубо разбитого вдребезги.

Прежде всего необходимо было поднять настроение носильщиков. Они испытали худшее, что можно только представить, и их следовало по-настоящему ободрить. Лучшим способом для этого являлось благословение ламы в Ронгбуке.

В ближайший день после возвращения всех в основной лагерь послали переводчика, Карма Поля, в Ронгбукский монастырь просить ламу благословить людей. Лама дал согласие, и в назначенный день — 15 мая — вся экспедиция, альпинисты, гурки и носиль­щики отправились за 6 километров вниз в долину за благословением, причем каждый человек пожертвовал в пользу ламы две рупии.

Когда все пришли в монастырь, носильщиков оста­вили в наружном дворе, альпинистов пригласили в приемную ламы, где для них была приготовлена пища; их угощали молодые ламы. После этого всех при­шедших принял святой лама в присутствии двенадцати младших лам. Он восседал на алтаре в своем покое. Англичан усадили вдоль стены против ламы, в то время как носильщики заполнили средину ком­наты.

По очереди англичане приближались к алтарю ламы, и он прикасался к голове каждого серебряным молит­венным кругом, который держал в левой руке. За ними последовали гурки и носильщики; они казались глу­боко взволнованными этой простой церемонией. Потом лама обратился к носильщикам с короткой, но выра­зительной речью, в которой он ободрял их и совето­вал быть настойчивыми в достижении цели, обещая молиться за каждого из них. Почтение, с которым они входили к великому ламе и покидали его, красно­речиво говорит, по словам Бруса, о том влиянии, какое на них имеет лама. Его молитвы и благословение сразу оживили их. И уже на обратном пути в основной ла­герь они снова превратились в нормальных бодрых людей.

Тем временем Нортон и Брус выработали новую конструкцию отряда носильщиков. Для лучшего их использования они разделили всю партию на три части, причем каждая из них должна была иметь своего «де­сятника» в лице лучшего носильщика. Другой из бо­лее выдающихся являлся его заместителем и должен был руководить отрядом, если с первым что-либо слу­чится. Десятнику и их помощникам была назначена добавочная плата; их тщательно обучали, как унтер-офицеров. Нетрудно было выбрать лучших шесть че­ловек, так как тяжелые условия последней недели ясно показали, на кого из носильщиков можно было поло­житься. Этих выбранных шесть носильщиков позвали к Нортону и Брусу, которые объяснили им, чего от них ждут, и предложили, насколько это возможно, им самим подобрать людей в свои отряды. Казалось, они остались довольны этим изменением, оно имело то преимущество, что создавало здоровое соперниче­ство и общее настроение в пределах каждого отряда. Гингстон также был очень занят все это время. В течение одного или двух дней после возвращения экспедиции многие были больны и требовали лечения. На следующее утро он и Брус отправились с носил­ками за Шамшером; Гингстон полагал, что единствен­ным средством для этого бедного человека было отпра­вить его вниз. С величайшей осторожностью его вы­несли из 1-го лагеря, но он не вынес путешествия и умер в пути, в полукилометре от основного лагеря. Сапожник Манбахадур умер несколько дней спустя. Но если бы даже он остался жив, обе ноги его ниже лоды­жек были бы потеряны. Обоих погребли в защищенном месте; их имена были вписаны рядом с именами других, погибших в течение трех экспедиций, на монументе, который позже воздвигли вблизи основного лагеря. Утрата Шамшера вызвала большое осложнение: он был, по словам Бруса, «прекрасный, честный молодой человек, очень преданный делу».

Следующий день после благословения ламы был сияющим и ясным, без единого облачка на небе, и Эверест виднелся совершенно отчетливо. Казалось, по­года установилась, и было решено отправиться вверх на следующий день, 17 мая,— тот самый день, который по первоначальному плану назначался для последнего подъема на вершину. Новая программа, выработанная Мэллори, указывала движение каждого альпиниста и каждой партии носилыциков на ближайшие десять дней; в основе этой программы лежала первоначаль­ная схема, только дата последнего восхождения на гору переносилась с 17 мая на 29-е. Начинался слабый муссон, но с этим ничего уже нельзя было поделать.

16 мая, вечером, выступила передовая небольшая партия с унтер-офицерами Гурского полка в 1-й ла­герь, чтобы подготовить его и устранить задержки при настоящем выступлении завтра утром.

Все были уверены, что теперь, наконец, обстоя­тельства улучшатся. Но в день выступления с утра снова подул сильный ветер. Битгам мучился сильным приступом ишиаса и едва мог двигаться. Он выздоро­вел от дизентерии и большим усилием воли привел себя в состояние, годное для участия в экспедиции. Теперь он снова лежал совершенно разбитый. Созда­валось серьезное положение, так как, не говоря уже о непреклонном желании Битгама принимать участие в дальнейшем, его ловкость и опытность при хождении по горам, несомненно, пригодились бы впереди.

Таким образом не оставалось ни одного альпиниста в запасе.

Других препятствий для выступления вверх по леднику не было. Вечером 19 мая часть экспедиции уже занимала 3-й лагерь; там были: Нортон, Сомер-велль, Мэллори и Оделль. В это время Ирвин и Газард находились во 2-м лагере, на пути к 3-му, Ноэль и Джоффрей Брус — в 1-м, на пути ко 2-му; Гингстон и Битгам оставались в основном лагере. На этот раз погода, казалось, благоприятствовала. Правда, у Эве­реста виднелись облака, но в общем день был ясный, солнечный.

Предстояло преодолеть главное препятствие на пути к вершине — Северный перевал и устроить надежный путь к 4-му лагерю. Этот путь лежал по льду, более или менее прикрытому снегом. Расщелины и трещины на нем изменяются с каждым годом, и поэтому необходимо было исследовать его заново во время ка­ждой экспедиции. После же гибели семи носильщиков, погребенных лавиной в 1922 г., подъем на Северный перевал требовал особенной осторожности. Однако Северный перевал был доступен не только для искус­ных альпинистов: удалось найти такой путь, по ко­торому нагруженные носильщики могли с уверенностью подниматься» и спускаться. Носильщики из племени Шерпас были хорошими ходоками, хотя они и не были альпинистами. По твердому снегу, за который хорошо цепляются гвозди, по ступенькам, четко выбитым по наклонному льду, с перилами там и здесь в опасных местах, уверенные, что в конце дня они получат хо­рошую пищу и теплую постель, они шли, по словам Мэллори, крутыми дорожками, без всяких признаков недовольства, счастливые, довольные и уверенные. Но снег, толщиною даже в несколько сантиметров, уже сильно затруднял носильщиков, шедших с грузом на Северный перевал. Весь путь, который раньше был твердым и вполне надежным, в таком случае превра­щался в сомнительный, нога скользила и неуверенно ступала. Вместо того чтобы идти уверенной походкой, носильщики, шатаясь, ползли, опираясь на склон ру­ками. В этом году здесь выпало гораздо больше снега, и морозы были сильнее, чем в 1922 г. Носиль­щики жестоко страдали от холода, и этот более глубо­кий снег обязывал приготовить для них удобную дорогу. С этим намерением сильная партия альпинистов покинула 3-й лагерь 20 мая. Нортон полагал, что Мэллори, у которого влияние высоты вызвало забо­левание горла, и Сомервелль, перенесший солнечный удар, не могут идти одни, и поэтому присоединился к ним. Таким образом составилась партия из этих трех и Оделля вместе с Лакпа Тзеринг, который нес альпийские веревки и колья для устройства перил в более трудных местах. Вначале их продвижение было очень медленно, и скоро обнаружилось, что Сомервелль почувствовал себя гораздо хуже, чем при обыч­ной усталости. Очевидно, сказывались последствия силь­ного солнечного удара. Ему хотелось преодолеть свое состояние, но Нортон и Мэллори убедили его возвра­титься, и он, очень огорченный, направился к лагерю.

Перед Нортоном и Мэллори стояла задача отыскать путь, свободный от лавин. Они увидели громадную расщелину, как раз пересекающую большой ледяной склон Северного перевала. Путь к этой трещине, хотя и крутой, был вполне надежен. Сама же рас­щелина служила барьером, представлявшим защиту от лавин сверху. Они хотели использовать эту трещину и проложить дорогу вдоль ее нижнего берега, до тех пор, пока не найдут надежного пути к карнизу Северного перевала, на котором предполагалось раз­бить лагерь. Итак, в первую очередь нужно было использовать эту большую трещину. Нортон и Мэллори шли впе­реди Оделля и нагруженных носильщиков, деля ме­жду собой трудную работу по прокладыванию сту­пеней на крутых снежных склонах, падение которых имело сравнительно небольшой угол. Им встретились еще две меньшие трещины; последняя часть пути к большой трещине была настолько крута, что при­шлось укрепить веревки для носильщиков.

«Камин» при подъеме на Северный перевал

Но все же к расщелине подошли, хотя и с серьезными затруд­нениями. Возникал другой вопрос: как ее использо­вать? Дело в том, что путь вдоль ее нижнего берега не был легким; он пересекался еще глубокой трещи­ной, и она требовала к себе самого тщательного отно­шения. Нужно было спуститься на дно этой поперечной трещины и карабкаться по совершенно вертикальной ледяной стене, которая вела вверх к узкой щели, на­поминавшей трубу; последняя служила единственным выходом на нижний берег большой расщелины по ту, сторону поперечной трещины. Таково было положение, с которым встретились Нортон и Мэллори. Чтобы по­пасть на нижний берег расщелины, им нужно было как-то преодолеть эту скверную поперечную трещину. «Поведение Мэллори, — говорит Нортон, — при столк­новении с невероятно трудным препятствием на пути всегда было очень характерно. Ясно чувствова­лось, как его нервы натягивались подобно струнам на скрипке. Выражаясь метафорически, он «опоясывал чре­сла свои», и его непосредственное инстинктивное движение было идти первым. Он направился впереди всех вверх по стене по направлению к «камину», ловко и осторожно карабкаясь в том особенно красивом стиле, который свойственен только ему». Нортон шел за ним, поддерживая его там и здесь, создавая ему опору для ног при помощи своей палки. Эта стена, как боль­шая часть ледяных стен, не была так крута, как она казалась на расстоянии. Требовалась тщательная на­резка ступеней. Наконец подошли к «камину». Снег, лежавший на его дне, с трудом выдерживал тяжесть тела; казалось, он скрывал бездонную трещину. Глад­кий голубой лед образовывал его стены, которые так сближались, что в них невозможно было выбить сту­пеньки. Мэллори говорит, что подъем по «камину» был так труден и крут, что невозможно представить себе более трудного места на какой бы то ни было горе. Подъем этот сплошь состоял из гимнастических упраж­нений, которые можно было отнести к довольно силь­ным при нормальной высоте, но которые почти исто­щали человека на границе 6700 метров.

Из этого «камина» вышли на уютную небольшую пло­щадку, по другую сторону трещины, на нижнем бе­регу большой расщелины. Вдоль этого берега они продолжали теперь свой путь. С правой стороны от них лежала громадная расщелина, слева — крутой склон. Но путь не грозил обвалами, хотя был крут и требова­лось высечь много ступеней. Дальше по краю трещины дорога сделалась хуже. Нортон и Мэллори находились теперь на высшей точке крутого снежного склона, под­нимающегося над господствующей поверхностью почти на 60 метров, причем падение шло под предельным углом, при котором только может держаться снег; дальше книзу склон переходил в громадную ледяную скалу. Эту часть пути назвали для краткости «послед­ние 60 метров».

Это была действительно опасная часть подъема. Здесь не требовались гимнастические приемы, как в «камине», но налицо имелась громадная опасность. Вся снежная поверхность могла оборваться и унести альпинистов в пропасть. В 1922 г., несомненно, таким же образом произошел обвал снега в промежутке между подъемом Мэллори и его следующим спуском. Как всегда в подобных случаях, нервы Мэллори от­ветили соответствующим образом на призыв опасно­сти, и он настаивал на том, чтобы ему предоставили идти впереди. Чтобы уменьшить опасность, решили взбираться только по вертикальной линии в наиболее крутом направлении и только у самой верхней точки склона пересечь его по направлению к карнизу, на котором предполагалось разбить 4-й лагерь.

Оделль присоединился к Нортону и Мэллори, при­готовившись вместе с Нортоном поддерживать Мэллори со стороны надежного выступа несколько снизу, на тот случай, если бы предательская масса снега оборвалась и понесла его мимо них. Но на этот раз несчастье миновало, и через полчаса они следовали гуськом по крутой лестнице, состоявшей из ступенек, которые Мэллори с таким трудом высек на полуледяной, полу­снежной поверхности. Наконец взошли на карниз, еще залитый солн­цем и удобно защищенный ледяной стеной от ужасного западного ветра. Никаких признаков прежнего лагеря 1922 г. не было видно, так как вся масса беспорядоч­ных снежных глыб и ледяных, скал составляла часть ледника и, следовательно, находилась в движении.

Путь через «камин» к 4-му лагерю

Са­мый карниз сделался уже, чем был тогда. Он пред­ставлял теперь выпуклый хребет, покрытый нетрону­тым блестящим снегом; оставалось только небольшое горизонтальное пространство, достаточное для ряда маленьких, немногим больше квадратного полуметра, палаток, которые предполагалось здесь установить. Это был изнуряющий подъем, так как каждый шаг выбивался ногой или вырезывался ледорезом, чтобы устроить надежный путь для носильщиков, которые пройдут здесь через несколько дней. Но альпинисты испытывали удовлетворение от сознания, что еще раз им удалось преодолеть все препятствия и приспособить наиболее трудную часть всего пути к вершине. И Оделль и Мэллори чувствовали в себе еще достаточно энергии, чтобы подняться и обозреть путь от этого карниза к самому перевалу; Нортон в это время вби­вал колья для веревочных перил, которые устанавли­вались вдоль самой крутой части лестницы, устроен­ной на протяжении последних 60 метров.

Мэллори очень устал от выбивания ступенек, и теперь впереди шел Оделль. От самого перевала 4-й лагерь отделялся лабиринтом снежных хребтов и ча­стично скрытых трещин; между ними нужно было отыскать путь. Оделлю посчастливилось найти пере­ходы через наиболее опасные расщелины, и доступный путь таким образом был установлен. Так закончился этот славный день громадного напряжения, и в 3 ч. 45 м. альпинисты отправились вниз.

Но они совершенно уже изнемогали и шли вслед­ствие усталости на риск там, где при обычных усло­виях тщательно бы его избегали. Взяв старое напра­вление 1922 г., они быстро спускались. Нортон и Мэллори были впереди, на этот раз не связанные ве­ревками. Оделль и носильщик следовали за ними. Сна­чала неудачно поскользнулся Нортон, потом упал рабо­чий; веревка была связана вокруг него только рифным узлом, она развязалась, и он спасся совершенно слу­чайно, благодаря местечку, покрытому мягким снегом.

Наконец и Мэллори также очутился в серьезном по­ложении. Он вошел в открытую трещину и, считая: свое положение вполне надежным, начал пробовать снег, которым она была завалена; но снег вдруг про­валился, и он погрузился в него больше, чем на 1½ ме­тра. Когда он пришел в себя от неожиданности, он по­чувствовал себя наполовину ослепленным и почти с остановившимся дыханием.

Северный перевал и северо-восточный отрог Эвереста

Вокруг него в момент па­дения валился снег, и он пережил несколько неприят­ных моментов, пока не заметил, что его поддерживает, правда, очень ненадежно, ледорез, который он про­должал еще держать правой рукой и Который заце­пился за край трещины. Это вышло очень удачно, так как внизу под ним зияла черная дыра.

Сначала он боялся двигаться, тем более, что на­висший снег мог упасть и засыпать его. Сквозь круг­лую дыру, которая образовалась при его падении, он увидел голубое, небо и закричал о помощи. Но напрасно: его никто не слышал, и его падения никто не заметил, так как он был впереди, и, кроме того, оставшиеся позади него были поглощены своими за­труднениями. Ему оставалось выбираться своими соб­ственными силами. С величайшей осторожностью принялся он за работу, мало-помалу обваливая снег, и в то же время проделывая дыру вверх в сторону от трещины. Тогда, осторожно карабкаясь, он вышел из ужасного положения и, наконец, снова стоял на краю трещины. Но он находимся теперь на худшей стороне расщелины: нужно было выбивать ступени по неудоб­ному склону очень твердого льда; дальше перед ним лежал нарушенный, неприятного вида снег, который он должен был пройти прежде чем выйти на! вполне на­дежный путь. Это прорезывание ступеней по твердому льду после такого трудного дня окончательно довело его до полного изнеможения.

Наконец он присоединимся к остальным, и все вместе они направились к 3-му лагерю, очень присты­женные тем, что вследствие своей усталости они были недостаточно осторожны.

Даже ночь не дала Мэллори необходимого отдыха. В течение нескольких дней с его горлом было очень плохо; у него появились припадки раздирающего кашля, так что он совершенно не мог спать. К тому же болела голова, и он чувствовал себя разбитым. Состояние других было не многим лучше. Они уте­шались только сознанием, что им первым удалось проложить этот трудный путь, несмотря на величай­шие препятствия. Наступила очередь для других про­должать эту тяжелую работу.