- •О курсе и значении теории
- •Вариативность
- •Контаминация
- •Жанрообразование
- •Циклизация
- •Импровизация
- •Проблемы синкретизма
- •Сублимирующий метод
- •Образность и стиль
- •Время и пространство (начало)
- •Время и пространство (окончание)
- •Композиция и сюжет
- •Речевая стереотипия
- •ОИлья Муромец и Соловей-разбойник, стб. 443)
- •Художественная система
- •Общерусское и локальное
- •Не мозоль мне глаза!
- •Фольклорная типология
- •Лекция первая
- •Лекция седьмая
- •Лекция восьмая
- •Лекция девятая
- •Лекция десятая
- •Лекция одиннадцатая
- •Лекция двенадцатая
- •Лекция тринадцатая
- •Лекция четырнадцатая
- •Лекция пятнадцатая
- •Лекция шестнадцатая
- •Лекция семнадцатая
Художественная система
миновавшие десятилетия с понятием «система» связывали обнадеживающую перспективу наиболее плодотворного анализа произведений искусства слова. Термин «система» и теперь находится в самом широком обиходе у специалистов в разных областях филологии, не говоря уже об искусствоведении и вообще о других науках. Вопрос о «системе» нельзя обойти и фольклористу, тем более что содержание предшествующих лекций позволяет сделать ряд суждений общего характера, которые коснутся того, что именуется «системой» и «системным анализом». Системный анализ — это совокупность приемов и подходов, каждый из которых имеет целью обнаружить целостность изучаемого явления — единство его сторон и компонентов.
Будет уместным напомнить о важных моментах истории появления термина «система» и соответственно охарактеризовать смысл его в ставших теперь расхожими толкованиях. Возникновение термина связано с намерением изучить единство составных частей художественного содержания и формы — связь частей того целого, какое было усмотрено литературоведами и фольклористами в каждом совершенном произведении. Единство было замечено и в литературе как продукте известного времени и места. Ю. Н. Тынянов писал: «Литературное произведение является системою, и системою является литература»1. Применение термина в этих словах обретает самые широкие границы, но вскоре после работ Ю. Н. Тынянова на длительное время термин был предан забвению.
В 50-е и 60-е годы он был возвращен в научный обиход. Термин соединился с конкретным толкованием — «система жанров».
В 1963 году Д. С. Лихачев выступил на V Международном съезде славистов с докладом «Система литературных жанров Древней Руси»2. Системе жанров одновременно посвятил несколько работ С. Вольман3.
У Д. С. Лихачева мысль о «системе жанров» была развита в следующем контексте: «Современное деление на жанры, основывающееся на чисто литературных признаках, появляется сравнительно поздно. Для русской литературы чисто литературные признаки выделения жанров вступают в силу в основном в XVII веке. До этого времени литературные жанры в той или иной степени несут, помимо литературных функций, функции внелитературные. Жанры определяются их употреблением... Сходные явления мы наблюдаем в фольклоре, где нефольклорные признаки жанров имеют очень большое значение, особенно в древнейшие периоды (в обрядовом фольклоре, в историческом, в сказке и т. п.). Поскольку жанры в каждую данную эпоху литературного развития выделяются в литературе под влиянием совокупности меняющихся факторов, основываются на различных признаках, перед историей литературы возникает особая задача: изучать не только самые жанры, но и те принципы, на которых осуществляются жанровые деления, изучать не только отдельные жанры и их историю, но и самую систему жанров каждой данной эпохи. В самом деле, жанры живут не независимо друг от друга, а составляют определенную систему, которая меняется исторически. Историк литературы обязан заметить не только изменения в отдельных жанрах, появление новых и угасание старых, но и изменение самой системы жанров»4.
Очевидно, что понятие «система жанров» толкуется Д. С. Лихачевым как их единство, существующее в разные эпохи истории литературы. В жанрах, рассмотренных с точки зрения их единства, открывается возможность уловить общую закономерность их возникновения, развития и распада. О фольклорных жанрах и их системе Д. С. Лихачев не писал — он назвал лишь аналогичные качества у фольклора, которые могут дать основание ставать вопрос и о фольклорной системе жанров.
Попытку осветить вопрос о системе фольклорных жанров предпринял в 1969 году Н. И. Кравцов5. В теоретико-методо-л0. гическом отношении рассуждения автора не внесли в эту проблему сколько-нибудь заметной новизны сравнительно с тем, что было уже сказано в работе Д. С. Лихачева. Однако понятию «система
жанров» Н. И. Кравцов придал смысл, в большей степени характеризующий фольклор со стороны внешних образно-стилевых признаков. Меньше всего говорится относительно внутренних качеств, которые делают систему жанров, как и всякую иную, единством. Одновременно системные свойства жанров оказались растворенными в общей характеристике фольклора как идейнохудожественного феномена национальной культуры. Первая особенность рассуждений у автора сопровождается выяснением влияния жанров друг на друга. Вопрос, несомненно, по-своему важен, но вывод о системности на основе таких наблюдений делать трудно. Больше того, основываясь на фактах, следует признать устойчивость традиционных жанровых признаков у фольклора, а влияние жанров друг на друга можно допустить как минимальное. Что же касается второй особенности рассуждений Н. И. Кравцова, то она выразилась в общем толковании «идейно-художественных принципов», которые будто бы делают фольклорные жанры компонентами системы. И тематическая, и идейно-образная, и стилевая общность у произведений фольклора, разумеется, факт, но объем понятия «система жанров» оказался тождествен понятию «фольклор». А каждое понятие нуждается прежде всего в наполнении собственным содержанием.
Нетрудно заметить, что все писавшие о системе жанров после Д. С. Лихачева склонялись к установлению существующих фольклорных жанров в их отношении друг к другу. Решалась, в сущности, проблема классификации. Предварительное деление материала, конечно, важно для установления системности фольклора. Если основание деления выбрано среди существенных признаков, то классификация способна приблизить нас к верному решению вопроса о системности. У нас отчасти уже шла речь об этом, когда мы говорили о значении классифицирующей работы для становления науки о фольклоре (лекция первая). Говорилось и о том, что если при классификации в основание деления будет положен внешний признак, то она окажется бесполезной. Напротив, строгая и базирующаяся на рассмотрении существенных признаков фольклора классификация приводит материал в порядок, без чего немыслим никакой системный анализ. Между прочим, отсюда следует вывод: если жанры поддаются классификации, то они системны по своей природе. Тем самым мы приближаемся к постижению системы в фольклоре.
Ныне общепризнанно, что система — это объединение связанных между собой и расположенных в соответствующем порядке элементов-частей какого-либо целостного образования6. Система там налицо, где изменение одного из элементов вызывает изменение с ним связанных и изменение всего целого. Есть ли такая система в фольклоре? Представляют ли фольклор и его виды, а равно и отдельные произведения, систему — совокупность взаимосвязанных частей, изменение каждой из которых вызывает соответствующее изменение других и всего целого? Вопрос может быть поставлен и по-другому: являет ли фольклор систему, подобную органической (в органической системе все свойства образуют нераздельное единство)? Уместно напомнить, что понятие «система» заимствовано науками гуманитарного цикла из естественно-научных дисциплин — в них оно обрело смысл, связанный с изучением органических систем. Ставя так вопрос, мы, естественно, должны отдать себе отчет в том, что он в равной степени касается и фольклора, и литературы, и вообще художественного творчества. Это позволяет нам обратиться к суждениям некоторых литературоведов.
В. В. Кожинов в статье «Зачем изучать литературное произведение? Методологические заметки» писал: «Безусловно ценное произведение представляет собою своего рода организм, т.е. нечто способное к самостоятельному бытию и развитию. Стоит еще раз подчеркнуть, что это непосредственно обусловлено воплощением жизненной необходимости: вобрав ее в себя, произведение становится как бы маленькой «вселенной», ибо оно несет в себе «закон» жизни, подобно самой жизни (разумеется, этот «закон» творец произведения почерпнул и «перенес» в свое произведение из реального бытия)»7. Суждение не единично: практически во всех структуралистических работах искусство интерпретируется как автономная саморегулирующаяся система даже без оговорки «как бы» и замечания о перенесении «закона» самостоятельного существования «из реального бытия».
Трудно сомневаться в том, что всякое полноценное творение искусства обладает системностью. В продукте деятельности художника упорядочены составные части эстетического осмысления реальности. Изучение внутренних «творческих лабораторий», авторских редакций произведения подтверждает целеустремленный характер творчества писателей — они стремятся воплотить в слове цельный взгляд на мир, свое понимание изображаемого.
В этом случае обычно говорят о творческом пафосе художника, о единстве идейно-эмоционального восприятия мира8.
Все сказанное относится к фольклору. Только творящим субъектом в фольклоре выступает не личность, не автор, как в литературе, а сказитель или певец — носитель устного произведения. Если отдельный человек в фольклоре порой и не осознает функциональной оправданности иных компонентов художественного произведения — просто передает узнанное от других, то в целом все же в сохранении и развитии традиций объективно наблюдается целесообразность — случайности места нет.
Таким образом, мы отмечаем системность фольклора, как и вообще художественного творчества. Однако не приравниваем эту системность к органической. Реальность отражается в сознании художника-творца не в объективной реальной полноте, а избирательно. Творящая сила художественного сознания проявляется в отборе и иной компоновке элементов отражаемой реальности, в смещении их, в переводе их со ступени эмпирически познанного на ступень всеобщности и пр. Тем самым в искусстве выражается заинтересованность творца в толковании воспроизводимого. Любой художественный образ соответствует реальности, но по-своему.
Переводя эти суждения на язык размышлений о системе, можно сказать: система органических реальных объектов, их внутренняя цельность, единство компонентов с отношениями взаимоподчинения и связей — система полная, а система художественного произведения неполная, ибо в последнем случае компоненты реальности берутся избирательно — только необходимые (без этого не были бы возможны эстетические обобщения).
Далее, системный объект в его реальном существовании в каждый конкретный момент бытия не может быть расширен или сужен за счет чего-то. Объективные системные образования отличаются полнотой, хотя бы все компоненты не были познаны. Другое дело — система, субъективно создаваемая автором в литературе, система в фольклоре: она может быть перестроена, дополнена или сокращена. В художественных системах обычно наблюдается только некоторая полнота компонентов.
Система художественного произведения всегда является воспроизведением объективной системы мира, но основополагающим в художественной системе становится субъективное осмысление системных связей и отношений реального мира, а не реальные
связи и отношения, взятые сами по себе. На первый план выдвигается корректирующее воздействие творческого сознания, или, говоря по-другому, идеи творца, его замысел. Идеей творца в отдельном произведении предопределяется отбор компонентов, их прихотливое соединение. Система художественного творчества — система субъекта, воспроизводящего реальную жизнь. Система может отражать реальность, соответствовать ее сути, схватывать реальные связи и отношения, но может и навязывать реальности то, чего в ней нет.
И тут встает вопрос о характере условности в искусстве. Правильное воспроизведение действительности допускает условность в ее передаче и осмыслении. Ложное отражение действительности в искусстве в свою очередь предполагает условность. Условность может сочетаться с глубоким постижением объективной реальности, воссоздавать ее системные связи и отношения (первый случай), но может и искажать эти связи и отношения (второй случай). Условность художественного образа — выражение активности творческого сознания. Условность в фольклоре (сублимация) так обычна, что касается всех сторон образности — порождается творческим методом. А главное — фольклорная условность, как правило, способствует постижению реальности и всегда обнаруживает жизненную позицию фольклорных творцов.
Фольклорную систему в разных ее жанровых проявлениях давно изучают исследователи. Хотя они и не пользовались терминами, вошедшими ныне в научный обиход, или вообще были заняты конкретной проблематикой, далекой от системного анализа, но их выводы и соображения должны быть приняты во внимание.
Такова, к примеру, работа П. Г. Богатырева «Функции лейтмотивов в русской былине»9. Автор ставил перед собой задачу показать, что повторение стилевых компонентов является «средством, выявляющим в художественной форме основное содержание и идею былины»10. Стилистический анализ былин «Илья Муромец и Калин-царь», «Илья Муромец и Соловей», спетых Т. Г. Рябининым, позволил П. Г. Богатыреву выделить «доминантные лейтмотивы» и просто «лейтмотивы»-формулы, которые в качестве устойчивых фразеологических сочетаний и единств повторяются на протяжении песенно-эпического рассказа в речах персонажей и в ходе развертывания сюжета: лейтмотивы обороны Киева — «стоять за веру, за отечество», «стрелы-вестника», «предсказания коня», опасной «прямоезжей дороги» и др. В сущности,
при разборе стиля в былинах обнаружен один из системных принципов идейно-образной структуры. П. Г. Богатырев указал на возможность распространения своего подхода на анализ и других жанров фольклора: «Встает вопрос и о специфических чертах в использовании лейтмотивов в других эпических и лирических жанрах»11. Перспектива системного изучения лейтмотивов станет еще более ясной, если анализ будет соединен с исследованием функциональности всех остальных структурных компонентов жанра.
Для многих произведений фольклора постановка задачи системного анализа остается только желательной. Осмысление системности жанра находится не на том уровне, чтобы решать эту задачу. В еще большей степени это касается изучения фольклорной системы в целом. Опережающие анализ идеи, однако, могут послужить вехами для последующего движения мысли, но, конечно, не заменят собой конкретного разбора.
Признав фольклор, его жанры и отдельные произведения системными, следует поискать пути постижения системности в ее проявлениях на всех уровнях аналитического разбора. Обратимся к былине «Вольга и Микула». Она уже была у нас предметом рассмотрения, но в другой связи, а именно мы желали подтвердить мысль об особом динамическом былинном стиле, основанном на почти исключительном изображении действия. Но и в других отношениях былина характерна. Она предоставляет широкие возможности судить о фольклорной системе.
Воспользуемся вариантами, пропетыми прославленным северным сказителем Трофимом Григорьевичем Рябининым. Былинное действие укладывается в последовательный ряд эпизодов. Начало еще не заключает сюжетного действия — поется о рождении и чудесных способностях Вольги: «Похотелося Вольги да много мудростей» 12.
В варианте, записанном А. Ф. Гильфердингом, упоминается отец Вольги — Святослав, который, по словам певца, жил «девяносто лет». Упоминание родителя вряд ли первоначально принадлежало былине и, надо думать, заимствовано из былины о Ваське Буслаеве. В ней тоже в самом начале говорится об отце — старый Буслай тоже дожил до девяноста лет13. Перемещение стихов — явление нередкое, и мы — придет время — коснемся смысла этого явления в эпосе. А сейчас заметим: вводная часть с былинным рассказом об умении Вольги становиться рыбой, соколом и волком — своего рода интродукция. Певец напоминает слушателям,
о каком Вольге идет речь — ведь ему посвящена и другая былина. У певца Вольга — иной, хотя и отождествлен с Вольгой-Вол- хом, который покорил царство Салтыка14. Рябининский Вольга — племянник Владимира Святославовича. Стольнокиевский князь одарил Вольгу тремя городами — и Вольга едет к ним за «получкою» (так осмыслена старинная «дань» и, возможно, исторически более позднее взимание оброка). Настоящее действие в былине собственно и должно начаться с этого момента. Вольга с дружиной (тридцать молодцев без единого: сам Вольга — «во тридцатыих») повыехал в чистое поле. В поле Вольга и дружина услышали — пашет-орет оратай-пахарь, понукивает, скрипит его соха, почиркивают по камешкам омешики-лемехи. Былина прибегает к обычному приему ретардации и трижды повторяет рассказ о доносящемся шуме.
Нам нет необходимости во всех деталях излагать ход действия общеизвестной былины. Отметим лишь, что с каждой новой подробностью мы все яснее постигаем смысл эпического рассказа. Пахаря Микулу мы долго не видим и вместе с дружинниками и Вольгой только слышим производимый им шум. Наконец, Вольга с дружиной доехал до пахаря:
А орет в поле ратой, понукиваёт,
С края в край бороздки пометываёт,
В край он уедет — другого не видать.
То коренья, каменья вывертывает,
Да великия он каменья вси в борозду валит.
(Вольга и Микула, стб. 436)
Картина опоэтизирована:
У ратоя кобылка соловенька,
Да у ратоя сошка кленовая,
Гужики у ратоя шелковыя.
(Там же)
В иных вариантах рассказ о
Микуле еще более красочный:
У оратая кобыла соловая,
Да гужики у нея да шелковый,
Сошка у оратая кленовая,
Омешики на сошки булатнии,
Присошечек у сошки серебряный,
А рогачик-то у сошки красна золота.
А у оратая кудри качаются,
Что не скачен ли жемчуг рассыпаются.
У оратая глаза да ясна сокола,
А брови у него да черна соболя.
У оратая сапожки зелен сафьян:
Вот шилом пяты, носы востры,
Вот под пяту пяту воробей пролетит,
Около носа хоть яйцо прокати.
У оратая шляпа пуховая,
А кафтанчик у него да черна бархата.
(Вольга, стб. 796) 15
От Микулы Вольга узнает о городских мужиках, к которым едет: они разбойно взимают с проезжих подорожную плату. Сказитель не вникает в подробности — в них нет нужды. Рассказ важен не этим, а тем, как отнесся к мужикам Микула:
А я был с шалыгой подорожною
А платил им гроши я подорожный:
А кой стоя стоит, тот и сидя сидит,
А кой сидя сидит, тот и лежа лежит.
(Вольга и Микула, стб. 437)
Сказитель считает важным еще раз указать на необычайную силу Микулы. Он могуч и отважен в схватке. Вольга это оценил и зовет Микулу ехать к городам «во товарищах». Однако, с точки зрения певца, похвала Микуле еще не самая высокая — Микула только признан равным дружинникам.
Следует эпизод с сошкой. Дружинники не в силах ее повыдернуть из земли — не могут «из омешиков земельку повытряхнуть, из сошки омешики повыколнуть». А о том, чтобы бросить сошку за ракитов куст — спрятать, чтобы никто на нее не позарился, об этом и речи нет. Управиться с сошкой сначала пробуют «два да три добрых молодца», потом целый десяток, наконец — вся дружина. И все напрасно:
Брали сошку за обжи, кружком вертят,
Сошки от земельки поднять нельзя...
(Там же, стб. 438)
Эпизод завершается порицанием дружины. Микула сказал:
—Ай же Вольга Святославгович!
То не мудрая дружинушка хоробрая твоя,
А не могут оны сошки с земельки повыдернуть,
Из омешиков земельки повытряхнуть,
Бросити сошки за ракитов куст.
Не дружинушка тут есте хоробрая,
Столько одна есте хлебоясть.
(Там же)
Микула отметил обременительное содержание дружины — она состоит из воинов, чуждых пашенному труду, не ведающих крестьянской работы. Сам же Микула легко справился с делом. Он не равен дружинникам, а превосходит их. Новый эпизод вносит дополнительный оттенок в рассказ, причем превосходство распространяется и на Вольгу.
Сравнивается соловая кобылка пахаря с княжеским конем.
А у ратоя кобылка она рысью идёт,
А Вольгин-тот конь да поскакиваёт,
А у ратоя кобылка грудью16 пошла,
Так Вольгин-тот конь оставается.
(Там же)
Вольга издали стал махать Микуле «колпаком»: «Стой-ко, постой, да оратаюшко!» Вольга хвалит Микулину кобылку. Однако пахарь дал Вольге понять, что тот не знает ее настоящей цены. Вольга сказал, что дал бы за кобылку пятьсот рублей, а Микула заметил, что отдал эти деньги, когда еще взял кобылку «с-под матушки», прибавя:
— Этая кобылка конем бы была,
Этой бы кобылки и сметы нет.
(Там же, стб. 439)
Преисполненный самого глубокого уважения к оратаю, Вольга спрашивает:
—Ай же ты оратай оратаюшко!
Как-то тобя да именём зовут,
Как звеличают по отечеству?
(Там же)
По имени и отчеству звали только господ и достойных людей. Микула ответил Вольге затейливо — и открывается весь замысел песенно-эпического рассказа, его пафос.
—Ай же Вольга ты Святославгович!
ржи напашу, в скирды складу,
В скирды складу да домой выволочу,
Домой выволочу, дома вымолочу,
Драни надеру да то я пива наварю,
Пива наварю, мужичков напою,
Станут мужички меня покликивати:
«Ай ты молодой Микулушка Селянинович!»
(Там же)
Это величание — в былине оказалась полностью развита мысль о крестьянском достоинстве пахаря, его превосходстве над дружиной и над самим Вольгой.
Последовательное противопоставление пахаря и воинов во главе с князем проведено через весь эпический рассказ. Композиция пронизана антитезой. Главной мыслью былины определяется характер изображения персонажей. Обдуманно подаются образнотематические детали. Певец не скрывал, чью сторону держит. Упоминание кленовой сошки (в некоторых вариантах она «красного дерева»), шелковых гужей, подробный рассказ о соловой кобылке, да и самый портрет пахаря, его облик и одежда, включение величальных мотивов в завершающие стихи — все характеризует былину как цельное художественное творение. Наблюдаются соответствие эпизодов друг другу, их взаимная дополняемость. Внутренняя упорядоченность частей, их связь между собой указывают — перед нами идейно-художественная система.
Системность наблюдается во всей стилевой структуре былинного рассказа. Отметим главное. Былина состоит из образно-повествовательных строфем: это неравные группы стихов, объединенные между собой собственным строением. Строфема совпадает с предложением-фразой. В варианте, опубликованном П. Н. Рыбниковым17, говорится:
Жаловал его родный дядюшка,
Ласковый Владимир стольнокиевский
Тремя городамы со крестьянамы:
Первыим городом — Гурчевцом,
Другиим городом — Ореховцем,
Третьиим городом — Крестьяновцем.
(Вольга и Микула, стб. 10)
Начало строфемы отмечено повествовательной интонацией, обычной для русской речи при рассказывании, интонация выражена инверсией: «Жаловал... дядюшка // Ласковый Владимир стольнокиевский» (не «Дядюшка жаловал» и пр.). Завершают строфему три
стиха с последовательным перечислением городов; стихи построены одинаково, это — своего рода синтаксический параллелизм.
Показательно, что Рябинин умел перестраивать строфемы, например, делил фразу на два предложения — соответственно изменялись границы строфемы. В варианте, опубликованном А. Ф. Гильфердингом, стихи образовали две строфемы:
Был у него родный дядюшка,
Славный князь Владимир стольнокиевской;
Жаловал его трёма городама всё крестьянамы:
Первыим городом Гурчовцем,
Другим городом Ореховцем,
Третьим городом Крестьяновцем.
(Вольга и Микула, стб. 436)
Первая строфема начинается с инверсионного оборота: «Был... дядюшка // Славный князь...» и пр. Вторая — с подобного же оборота: «Жаловал его...» и т. д. Первую строфему заканчивает сообщение о дядюшке, что это именно стольнокиевский князь Владимир. Вторую строфему, как и в варианте из сборника П. Н. Рыбникова, завершает перечисление, какие города получил Вольга.
Песенно-эпическое повествование разворачивается через переход от строфемы к строфеме — и для былины как стилевой системы показательно, что при некотором разнообразии строфемы имеют много общего между собой, обнаруживают повторяемость и единство в построении.
Вот образцы других строфем:
Говорил Вольга таковы слова:
—Бог теби помочь оратаюшко,
А орать да пахать да крестьяновати,
С края в край бороздки пометывати!
(Там же, стб. 436)
У П. Н. Рыбникова — аналогичная строфема, но второй стих слегка изменен: «Божья ти помочь, оратаюшко!» Кроме того, строфема дополнена стихом в полном соответствии с предыдущими: «Коренья, каменья вывертывати!»
Начальный стих строфемы, как обычно, отмечен присутствием инверсированного оборота «Говорил Вольга...» с присоединением специфического оборота «таковы слова». Так начинаются и другие строфемы — всегда появляется неизменное: «Говорил Вольга таковы слова» или «Говорил оратай таковы слова». Завершающие
строфему стихи сближены между собой рифмоидами-созвучиями: «крестьяновати», «пометывати», «вывертывати », а в начало стихов вынесены парные словосочетания: «А орать да пахать», «С края в край», «Коренья, каменья».
Внутри строфем наиболее заметным элементом связи является повторение понятия, важного для певца.
Этот оратай оратаюшко
Гужики с сошки он повыстенул18,
Да кобылку из сошки повывернул,
А со тою он сошки со кленовенькой,
А й оставил он тут сошку кленовую,
Он садился на кобылку соловеньку...
(Там же, стб. 437)
На протяжении немногих стихов сошка упомянута четырежды.
В варианте, пропетом для П. Н. Рыбникова, строфема была перестроена Рябининым, но тоже с учетом важных образно-смысловых понятий:
Этот оратай-оратаюшко
Гужики шелковеньки повыстенул,
Кобылку из сошки повывернул,
Снял он хомутики с кобылушки.
Определяющим здесь сделано уже известное нам повторение в конце стихов близких по звучанию слов: повыстенул, повывернул, а последний стих «Снял он хомутики с кобылушки» самим отличием от предыдущих указывает на окончание фразы-строфемы.
В обоих вариантах под логическое ударение поставлены слова, выделенные посредством инверсии: «Гужики шелковеньки повыстенул» (вар.: «Гужики с сошки он повыстенул»); «Кобылку из сошки повывернул» (вар.: «Да кобылку из сошки повывернул»). Наблюдения можно продолжать.
В былине нет отступления от правила членить повествование на строфемы — каждая отличается своей внутренней организацией. В самой же их структуре реализуются одни и те же образносмысловые принципы, что придает строфемам единообразие.
Отметим также, что в композиционных приемах строфема следует частично или полностью, хотя и в малом объеме, общим приемам былинного повествования: здесь и троекратность, и параллелизм, и интонационные структурные особенности начал,
концовок и пр. Микрокомпозиция строфемы повторяет стиль и композицию всей былины. Выдержанность стилистических правил, распространяемых на былинное повествование, свидетельствует о системности.
В свою очередь более мелкие тематико-стилистические компоненты с почти безусловной обязательностью тоже следуют своим принципам. Так, устойчиво повторяется диминутивная суффиксация в словах дружинушка, камешки, омешики, сошка, бороздки, кобылка, гужики, оратаюшко, земелька, мужички и пр. Неизменны определения и эпитеты: чистое поле, хоробрая дружинушка, кленовая, кленовенъкая сошка, соловая кобылка, шелковые гужики, ракитов куст, добрые молодцы и пр. Образно-речевая стереотипия, нами уже рассмотренная, сама по себе обнаруживает системность фольклора.
Все отмеченные у былины «Вольга и Микула» свойства в об- разно-смысловой, композиционно-структурной и тематико-стилистической организации не могут считаться ее исключительным достоянием. В любой другой былине встретятся аналогичные или даже точно такие же свойства. Принадлежность к жанру предопределяет своеобразие содержания и формы каждой былины в той же степени, как и всякой другой. У былин одна и та же стилистическая художественная система. Этим обстоятельством, в частности, можно объяснить, почему былины без риска нарушить систему могут пользоваться отдельными стихами или даже частью других былин. Так, Рябинин включил явную реминисценцию из былины о Ваське Буслаеве (только слегка изменив ее) и дополнил пение несколькими строфемами из былины о Волхе Всеславьевиче (о его рождении и мудрости). Многие певцы вообще соединяли обе былины и исполняли их как одно произведение. Соединение свидетельствует о единой системе.
Былиноведы давно стремились понять и истолковать систему эпоса — как она выражается в идейно-образном пафосе, в особенностях композиционных решений, в свойствах изображения персонажей, в задействовании одинаковых тематических подробностей и в общем речевом стиле. Ограничимся общей формулировкой этого положения, а мысль о единстве былинной системы подтвердим примерами из области стиля, как он проявил себя в речевых тропах по их отношению к крупным образно-стилевым характерностям.
Затрагивая проблему тропов как элементов художественной системы, отметим, что наиболее благополучная часть учения об
изобразительных средствах речи — о тропах в первую очередь — касается сравнения, параллелизма и метафоры, а равно метонимии с синекдохой как ее количественной разновидностью.
Сравнение является самой простой формой речевой изобразительности. Правда, в согласии с давней научной традицией, закрепленной школьным преподаванием19, далеко не каждый считает сравнение тропом. Троп предполагает употребление слова или оборота речи не в собственном прямом значении, а в переносном. Слово выражает не свое значение, а другое, сходное. Троп — всегда иносказание, а сравнение не заключает в себе иносказания. Взять, к примеру, былинное упоминание шлема- «шелома» на Дюке-боярине:
На головушку надета есте шапочка,
Спереду введен да то светел месяц,
А й вокруг-то введены-то звезды частыи,
На верху шелом как быдто жар горит.
(Гилъф. № 85, стб. 527)
Блеск шелома уподоблен горящему жару. Хотя иносказания действительно нет, но налицо соединение понятий о блеске шелома и огня при том, что соединение предполагает и различие. Союз «как быдто» отделяет tq, что сравнивается, от того, с чем сравнивается изображаемое. По-другому говоря, «предмет сравнения» (шелом) и «сопредмет» (горящий жар) при сходстве в признаке — «основании сравнения» (равный отблеск) — обособлены. Другие подробности: спереди шелом украшен месяцем, а вокруг — звездами — подаются без «как будто»; подразумевается, что они ненастоящие («введены»).
Структуру сравнения можно схематически выразить формулой: А как В. В каждой части формулы члены могут выступать либо целиком, либо частично. Формулу можно видоизменить: Всё А как всё В либо Часть А как часть В и пр.
Сравнение может быть и простым сопоставлением предмета и сопредмета (целиком и частично). Такое сравнение называют параллелизмом, причем параллелизм существует в двух разновидностях: положительной и отрицательной. Пример положительного параллелизма:
Роспекло теплое красное солнышко,
Приехал Добрыня Микитич млад...
(Гильф. № 290, стб. 1254)
Формула положительного параллелизма: Всё (или часть) А = всему (или части) В.
Пример отрицательного параллелизма:
Из далеча далеча из чиста поля
Да не солнце там выкаталосе,
Выезжает старый казак Илья Муромец...
(Гилъф. № 274, стб. 1220)
Его формальная структура: Не В (всё или часть) — А (всё или часть).
При параллелизме сопоставляемые предметы (или явления) и при утверждении и при отрицании значительно сближены, хотя параллелизм, в сущности, остается тем же сравнением, только сравниваемое связано теснее.
Сближение предметов может быть таким сильным, что один из членов сравнения, а именно то, что сравнивается («предмет»), только подразумевается. Происходит замещение предмета сопред- метом. Структурная формула такого замещения: Вместо А — В. Возникает иносказание — троп.
Тропы делятся на разные типы и подтипы в зависимости от того, какой объем у замещения и что замещается. Всё А может замещаться всем В. Возникает метафора — ее структурная формула: Вместо всего А — всё В.
При структуре Вместо всего А — часть В тоже возникает метафора, но только видоизмененная. Возможно и замещение на таких основаниях: Вместо части А — всё В.
Фольклорных примеров в последних случаях не приводим. Указанные структурные типы метафор характерны для литературного творчества. В. Я. Пропп был прав, когда утверждал: «...язык эпоса почти полностью лишен метафоричности. Это не значит, что певец не владеет искусством иносказания. Отсутствие в эпосе метафор не недостаток, а показатель иной системы»; и еще: «Метафора в эпосе — редкое явление»20. Попытка оспорить это положение должна быть признана малоудачной21. Не убедителен, в частности, пример такой былинной «метафоры»:
«Потупил он (князь Владимир) оци ясны в мать-сыру землю». Выражению потупить очи не свойственна художественная метафоричность — оно равносильно обычному выражению опустить очи (глаза). Перед нами языковая метафора — в ней нет особой образности22, хотя по сравнению с опустить глаза народное потупить очи
как будто и заключает оттенок нарочитости, но только для восприятия оборота современным человеком, но не для народа в прошлом. В старинном языке такое словоупотребление обычно: обиходное потупить (о взоре, взгляде, глазах, очах) означает просто «опустить», без оттенка поэтичности.
Немногие случаи замещения метафорического типа можно наблюдать в былинах, когда на неодушевленные предметы переносятся свойства одушевленных существ. Например, богатырь может обратиться к стреле, готовясь выстрелить из лука. Илья Муромец говорит:
—А пади, моя стрела, ни на воду, ни на землю,
А не в темный лес, да не в чисто поле,
А пади, моя стрела, на тую ли на гору на высокую,
А проломи-тко крышу-ту шатровую,
А пади-тко крестному ты батюшку,
А крестному ты батюшку во белу грудь...
(Гильф. Стб. 309)
Перед нами— заклинание. Включение в былинный рассказ такого олицетворения (из другого жанра) по-своему мотивировано, оно — исключение. Так что положение о редкости олицетворений как вида былинных метафор остается в силе.
Замещение может касаться только А («предмета» сравнения). Происходит замещение А как целого его частью. Структурная формула замещения следующая: Вместо всего А — часть А. Возникает метонимия.
Приведем пример. Илья Муромец благодарит царя Константина Боголюбовича словами:
—А послужил у тя стольки (только) я три часу,
А выслужил у тя хлеб соль мяккую,
Да я у тя еще слово гладкое,
Да еще уветливо да приветливо.
(Гилъф. № 48, стб. 241)
Выражения: выслужить (заслужить) хлеб-соль, заслужить приветливое слово — основаны на метонимической замене ими понятий общего благоволения и благодарности. Такие метонимии тяготеют к обиходным речевым оборотам, но в былине они обновлены: хлеб-соль получила определение мягкая, а приветливое слово — эпитеты гладкое, уветливое (от глагола уветить — увещевать; здесь — являть ласку).
До сих пор мы не обращали внимания на замещения чисто количественного характера. Между тем если замещение касается не качества предмета, а только его количественных свойств, то метонимия обретает вид синекдохи. Структурная формула ее: Вместо всего количества А — его часть. В приведенном примере из былины «Илья Муромец и Идолище» понятие о времени, понадобившемся богатырю для победы над Идолищем, уложено в три часа — чрезвычайно короткий срок для свершения дела.
К тропам относят гиперболу (соответственно литоту ) и иронию. У них действительно много сходного с тропами — и главное, налицо иносказательность, но иносказание не только обнаруживает замещение (оно такое же, какое у других тропов), но и свои отношения между заменяемым А и замещаемым В (между «предметом» и «сопредметом»). Отношение может сопровождаться сильным увеличением В сравнительно с А. Количество «предмета» А при замещении «сопредметом» В обретает несоразмерно большие размеры и несоразмерно сильное выражение. Возникает гипербола — со структурой А < В.
Идолище хвастает силой и говорит про себя:
—Как я-то еще ведь Идолищо
А росту две сажени печатныих...
(Гильф. № 48, стб. 240 )
Печатная сажень — казенная, мерная сравнительно с той, которая определяется на глазок. Идолище действительно велик, но свою величину явно преувеличил, как преувеличил и количество съедаемой за обедом еды: «Как штей-то я хлебаю — по яловице есте русскии» (Идолище съедает щи, в которые пошла целая телка).
Литота (преуменьшение) структурно может быть охарактеризована формулой с использованием тех же символов, что и в формуле гиперболы, но меняется их отношение: А > В.
В той же былине, о которой уже шла речь, Идолище угрожает Илье Муромцу и не догадывается, что перед ним сам русский богатырь, переодетый в каличью одежду. Идолище говорит:
—А был бы-то ведь зде да богатырь тот,
Как я бы тут его на долонь-ту клал,
Другой рукой опять бы сверху прижал,
А тут бы еще да ведь блин-то стал,
Дунул бы его во чисто поле!
(Там же)
Ирония характеризуется замещением значения слова на противоположное. Ее структура А = -А.
Как троп ирония предстает в былинном рассказе о наказании Алеши Поповича за неблаговидный поступок — за намерение взять замуж за себя Добрынину жену:
Как тут затым Добрынюшка Микитинич Хватил то он Олешу за желты кудри,
А выдернул с кормана плеть шелковую,
Как начал он Олешку его честовать...
(Гилъф. № 49, стб. 252 )
Здесь честовать означает прямо противоположное.
По сравнению с любым другим художественным творчеством в фольклоре нет принципиального отличия в средствах речевой выразительности. В фольклоре налицо почти все отмеченные структурные типы тропов и близких им сравнений и параллелизмов, хотя эпос оказывает безусловное предпочтение некоторым из них, отводя остальным весьма скромное место. Специфичность обнаруживается в самом качестве фольклорной образности — в тематической характерности сравниваемых предметов и явлений, в выборе основания для сравнения, сопоставления и замещения. Об этом наглядно свидетельствует систематизация фольклорных сравнений в указателе Ф. М. Селиванова «Художественные сравнения русского песенного эпоса»23. Изобразительные и выразительные средства, приемы самим сходством между собой и повторяемостью указывают на систему.
Системность выражается и в том, что все тропы и близкие им виды речевой изобразительности со всеми их качествами и особенностями способны перемещаться в более высокий регистр об- разно-художественного воплощения. Происходит переход тропа (а равно сравнения и параллелизма) с речевого уровня на уровни тематического изображения, персонажной характеристики, композиции и даже смысла былины. Перемещение и преобразование речевой изобразительности (при сохранении основ) свидетельствуют об образно-художественном единообразии, о системности всех уровней-регистров воплощения былинного содержания.
Преобразование тропов, сравнений и параллелизма способно начаться с многократного повторения приема речевой выразительности. Так, певец может прибегнуть к ряду сравнений.
Князь Владимир ищет себе невесту: по его словам, она должна быть красавицей во всем.
—Чтобы личушком она да й супротив меня,
Очушки у нёй бы ясных соколов,
Бровушки у ней бы черных соболей,
А походочкой она бы лани белою,
Белою лани напольскою,
Напольской лани златорогия...
(Гилъф. стб. 502)
Напольская лань — живущая в поле, степная. Через сравнение охарактеризованы лицо, очи, брови, походка красавицы.
О преобразовании сравнений, параллелизма и любого тропа в подобных случаях говорить еще нельзя, но трудно не заметить, что при повторении приема возникает многосторонность поэтического выражения и в конечном счете образного изображения. В значительно большей степени сказанное должно отнести к случаям, когда налицо не повторение приема, а претворение его — когда из речевого он становится образно-тематическим.
Особо отметим, что впечатление многосторонности изображения возникает и при обычном повторении приема, но оно все же оставляет изображаемое в общих рамках передачи одного образа. При преобразовании меняется самый тип приема и соответственно объем образности.
Тут стал бурушко-кавурушко поскакивать,
С горы на гору, да с холмы на холму,
А реки озёра перескакивать,
Широки раздолья между ног пущать.
(Гилъф. стб. 819)
Перед нами, несомненно, гипербола, но она захватила и изображение земного простора, гор, холмов, озер. Гипербола вышла за пределы речевого выражения — стала изображением, образными тематическими подробностями былинного рассказа.
Аналогичным образом преобразована другая гипербола — при рассказе о богатырской скачке поляницы Настасьи-королевичны:
Она ехала в погону по чисту полю,
А скакала на кони богатырскоем
Да по славну раздолью чисту полю;
По целой версты конь поскакивал,
По колен он в земелюшку угрязывал,
Он с земелюшки ножки выхватывал,
По сенной купны он земелики вывертывал,
За три выстрелы камешки откидывал.
(Гилъф. стб. 507)
В скоке у коня — верста, из-под копыт летят комья земли с сенную «купну» — кучу, стог, а камешки разлетаются по сторонам — за три выстрела. И в этом случае перед нами не гипербола в ее обычном речевом выражении, а гиперболическое изображение картины грозной и стремительной скачки.
Преобразуются и другие приемы речевой выразительности, к примеру метонимия. О разгроме Царь-града говорится:
Как скоро тут святыи образа были поколоты,
Да в черны-то грязи были потоптаны,
Во божьих-то церквах он [Идолище] начал тут
коней кормить.
(Гилъф. стб. 237)
Картина разгрома передается через изображение частностей, каждая из которых — метонимия. И в этом случае перед нами не речевое выражение, а целая картина. Принцип ее образного построения основан на той же метонимичности, что лежит в основе каждой подробности.
Былинное сравнение, как и параллелизм, из речевого приема может тоже превращаться в образно-композиционный прием, причем при этом объемлет собой довольно значительную часть эпического рассказа. Так, в былине про Чурилу заходит речь о его вотчине — «поселице»: о дворе и теремах.
Посередь двора стоит три терема,
Сведены были по небесному:
На неби солнцо и в терему солнцо,
На неби месяц и в тереми месяц,
На неби звезды и в тереми звезды.
(Гилъф. стб. 1162)
О расписанных теремах говорится с помощью сопоставления небесных светил с теми, которые в теремах. Сопоставление обретает и вид параллели:
По небу звездочка покатится,
По терему звездочки посыплются.
(Там же)
По смыслу эпического рассказа перед нами сравнение, но форме сравнения певец предпочел форму прямого отождествления: на небе — солнце и в тереме — солнце, на небе — месяц и в тереме месяц и пр. Сравнение из речевого приема как выражения
впечатления стало изображением того реального, что можно видеть в теремах.
Сравнение и параллелизм в качестве приема образной изобразительности часто предстают в былинном рассказе. Все случаи троекратного повторения эпизодов, называемые обычно ретардацией в сущности, сопоставительно-сравнительный прием, но распространенный на образность, причем в объеме, затрагивающем основы общей композиции и сюжета. Такова былина об Илье Муромце и сыне. На богатырской заставе, как об этом пел кено-озерский певец Александр Давыдович Костин24, стояли три богатыря: Илья Муромец, Добрыня Никитич и Микита (Никита) Романович, явно зашедший в былину из исторических песен. И наезжает на заставу некий Аполонище, чужеземный воин-богатырь. Илья велит ехать Добрыне Никитичу: «сруби ему буйну голову». Подъехал Добрыня Никитич к Аполонищу — заревел тот, «будто лютый зверь». Под Добрыней конь «пошарашился». Устрашился Добрыня и повернул назад.
Эпизод повторяется. Поехал к Аполонищу Микита Романович и тоже вернулся назад.
Недовольный Илья Муромец решается ехать сам, горестно проговорив:
—Уж ты старость ты старость богатырская,
Видно некому мне заменитися...
(Гилъф. стб. 1150)
Выезд Ильи Муромца навстречу врагу излагается обстоятельно и с новыми подробностями, но, по сути, так же, как и предыдущие. Аполонище «ревит» по-прежнему, и, надо думать, конь под Ильей Муромцем «шарашится» — Илья бранит его и бьет плетью по тучным бедрам. Исход схватки (сначала бьются палицами потом копьями, наконец, сходятся «на ручную») - в пользу Ильи Муромца. И тут богатырь узнает, что поверженный воин - его сын, когда-то прижитый с девкой Сиверьяничной. Илья Муромец отпускает его с миром: «Ты свези своей матери низкой поклон». На этом былина в варианте кеноозерского певца и оканчивается. У других певцов она завершается по-другому26.
Вариант Костина исчерпывается развитием названных эпизодов - рассказом о страхе Добрыни Никитича и Микиты Романовича и победе Ильи Муромца, давшейся с большим трудом. Композиционно былина целиком основана на сопоставительно-
сравнительном приеме. Повторяющиеся эпизоды сориентированы на сравнение Ильи Муромца с богатырями и сопровождаются указанием на его превосходство. Сопоставление проведено через все важные тематические подробности: как «ревит» Аполонище, как «шарашатся» кони и пр., но Илья Муромец ведет себя не так, как Добрыня Никитич и Микита Романович. Сопоставительно-сравнительный план изображения составляет композиционную основу всего целого былины. Эту структуру нельзя не связать со сравнением и параллелизмом как средством художественной выразительности, но только резко изменился масштаб применения. Из средства речевого выражения они стали композиционным приемом и распространились на сюжетное изображение.
Изменение масштаба применения приема и перевод его в область изображения сопровождаются и другими следствиями — переводятся в самостоятельные образные пассажи некоторые заимствования из небылинных жанров, в частности метафоры.
Такова образная структура рассказа о Чуриле. Киевский щеголь одет в одежду, расшитую золотом и серебром, но всего замечательнее пуговки и застежки.
Петелки-то вшиваны шелковый,
Пуговки положены да золоченый;
А й во этыи во петелки шелковый
А то вплетено по красноей по девушки,
В эвты пуговки-ты в золоченый
А й вливано по доброму по молодцу:
Как застёнутся, так и обоймутся,
Поростёнутся, так поцелуются.
(Гилъф. стб. 527)
О застежках и пуговицах говорится в загадке: «Маленькая Ку- тафьюшка //В тесном месте сидит»26. Пуговка уподоблена девице. В фривольных загадках назван и добрый молодец — он навещает пуговицу-девицу: «Филька повадился к девке»27. Метафорический образ загадки — несомненное олицетворение. Такой же он и в былине, только структурно-стилистические черты подновлены. Былинная образность тоже затейлива. Она оттеняет легкомысленный характер Чурилы, его склонность к любовным похождениям.
Иначе одет соперничающий с ним Дюк-боярин. На нем одежда воина — и другие у него пуговицы и петельки. На них птицы и звери — пуговки и застежки свищут и кричат, когда Дюк проводит по ним плетью. Падают люди на кирпичный пол от этого
посвиста-покрика. Метафоры загадок обрели в былинном изображении новое бытие.
Случай претворения загадочной метафоры указывает на путь возникновения в эпосе типичных для него сюжетных трактовок и персонажных характеристик. Традиционная песенно-эпическая образность нередко бывала обязана происхождением речевым иносказаниям — и все они перемещались в новый регистр существования.
Пример такого перемещения обнаруживает былина о Михайле Потыке. Важнейшим сюжетообразующим моментом в ней сделана встреча богатыря с Марьей — белой лебедью. Михайло увидел ее на охоте.
Ходил гулял по заводям,
Стрелял же он да белыих лебедушек,
Находил же он да белую лебедушку,
Плавает лебедушка на заводи.
Он натянул же было тугой лук,
Накладыват он стрелочку каленую,
Хочет стрелить белую лебедушку...
(Гилъф. стб. 51)
Испроговорила лебедушка:
—Ай Михайла Потык сын Иванович!
Не стреляй-ко ты же белой лебедушки.
Я есть же нонь не белая лебедушка,
Есть же я да красна девушка,
Марья лебедь белая да королевична,
Королевична да я подолянка.
(Там же)
Лебедь предлагает себя Михайле «во замужество»: в Киеве «примем мы с тобою по злату венцу» и станем век «коротать».
В свое время мы указывали, что в народной речи метафора «белая лебедь» означает девицу, молодую женщину. Добавим, что в свадебных песнях белая лебедь — неизменное иносказание невесты. В былине речевая метафора и свадебное иносказание персонифицированы — появилась героиня, и с ней связано развитие всего сюжетного действия.
Отметим также, что и ситуация — охота на лебедь — вышла из привычного обозначения сватовства в свадебной речи. При переводе речевого иносказания в сюжетообразующий момент происходит утрата чисто выразительных свойств тропа — их место
заступают изобразительные. Было бы ошибкой полагать, что былинное изображение остается прежним речевым выразительным средством. Былинный сюжет не иносказание. Троп переходит в сюжетное действие целиком, без остатка, но удерживает от речевого словоупотребления эмоционально-оценочный тон. Патетика прекрасного, свойственная тропу «лебедь белая», сохраняется в сюжете, в характеристике ситуации и действующего лица. Сказители это осознавали — не случайно лебедь в варианте сборника Кирши Данилова предстает во всем блеске свадебного наряда:
Она через перо была вся золота,
А головушка у ней увивана красным золотом
И скатным земчугом усажена.
(Кирша Данилов. С. 149)28
Былинный рассказ сочетает эмоциональную окраску тропа со свойствами сюжетности.
Другой пример перевода речевых выразительных средств в сюжетообразующий момент может быть усмотрен в былине о Соловье Будимировиче. Уже в зачине рассказ о приплытии кораблей в Киев навеян свадебным иносказанием. Им же вдохновлен и рассказ об уплытии кораблей со взятой невестой.
Напомним о свойствах свадебных песен. В согласии с собственной обрядово-бытовой логикой песни сначала говорят о строительстве корабля. Так поется:
Как со вечера родна матушка
Нов корабль она строила,
Как со полуночи матушка
Нов корабль она грузила,
На восхожем красном солнышке
Нов корабль спускала.
Поется, что мать остается на берегу, а дочь уплывает — и уже ничто не может остановить корабля. Невеста была бы и рада хотя бы на время остановить бег корабля, но
Корабельщики не стоят,
Уключинки прирасходилися,
Веселышки приразмахалися29.
Образ кораблей — постоянный в свадебной лирике. Говорилось и о синем море, которое «разлилось, разлелеялось» перед невестиным домом. На кораблях — приданое невесты:
Унесло, улелеяло
Со двора три корабличка,
Три корабля, гружоные,
Уж как первой корабличек
С сундуками, с укладками,
А второй-то корабличек
Со периной пуховою,
Уж как третей корабличек
Со душой красной девицей...30
Очевидно, что сюжет былины о сватовстве Соловья Будимировича к племяннице князя Владимира вобрал в себя привычную свадебную иносказательность. Былинное сватовство, его ход и отъезд невесты из Киева сопрягаются с приплытием кораблей: рассказывается об их снаряжении, потом о подарках при сватовстве, о получении согласия и об уплытии кораблей с невестой.
К приведенным свадебным песням можно добавить очень близкую былине по типу образности пермскую песню — величание «тысяцкому», главному распорядителю на свадьбе. Он назван «торговым гостем» и бесконечно богат: у него «живота» (достатка, богатства) — «кораблями», в сундуках «парчей, штофей — косяками, куниц, соболей — сороками»31. Былинный Соловей Будимирович — тоже «богатый гость» и щедр:
И подносит князю свое дороги подарочки:
Сорок сороков черных соболей,
Второе сорок бурнастых лисиц;
Княгине поднес камку белохрущетую
и пр.
(Кирша Данилов. С. 11)
«Загон земли, непаханыя и неараныя», запрошенный Соловьем Будимировичем у князя Владимира и княгини Апраксеевны, на свадебном языке означал сватание. Иносказательно указывается и к кому сватается Соловей Будимирович. Он просит разрешения построить «снаряден» двор в зеленом саду молодой Запавы Путятич- ны — «в вишенье, в орешенье». По ходу развития действия былина переводит свадебные иносказания в образно-сюжетный план:
С вечера поздым-поздо,
Будто дятлы в дерево пощолковали,
Работали ево дружина хорабрая.
Ко полноче и двор поспел:
Три терема златоверховаты,
Да трои сени косещетыя,
Да трои сени решетчетыя.
(Там же. С. 12)
Увидев построенные терема, нянюшки-мамушки сказали За- паве:
—Матушка Запава Путятишна,
Изволь-ко сама посмотреть —
Счастье твое на двор к тебе пришло!
(Там же. С. 13)
Запава услышала игравшего на гуслях Соловья Будимирови- ча — на песенном языке это любовный вызов. Такой смысл этого изображения и в былине.
Словом, творцы былины перевели всю систему свадебных иносказаний в реальный образно-изобразительный план. Она поднята на более высокий регистр выразительно-изобразительных приемов.
Возможен перевод иносказательности, существующей на уровне речевых выражений и обозначений, и в общесмысловой регистр. Иносказательность предстает не в образно-тематической и сюжетно-композиционной реализации, а обретает права самостоятельного сюжетно-образного компонента, подаваемого дополнительно — как бы в параллель к основному содержанию. Такие случаи редки, но характеризуют принцип преобразования иносказательности и его возможности.
Один из вариантов былины об отъезде Добрыни Никитича из дома предваряется повествованием о стае серых волков, которые выбегают в чистое поле. Впереди бежит «собачка лютой Скимер-зверь»:
Да глаза-ты у собачки как огонь горят,
Еще уши у собаки как востры копья,
Еще шерстка на собачки да буланая,
Да ко ушам ли его шерстка приклоняется.
(Гильф. Стб. 1127)
«Вор-собака» Скимер кричит по-звериному и свистит по-змеиному. От крика и свиста в реке Смородине вода с песком сомутилась, всколебалось («сколубалосе») синее море, мелкая рыба на дно ушла, а белорыбица («белая рыбица») наверх всплыла. Такие картины в эпосе обещают необычные события. Лютый Скимер-зверь — чудовище. О нем рассказывается в духе средневековых легенд. По уникальности рассказа можно предположить, что образ зверя навеян каким- то книжным источником либо фресковым изображением. Однако
былинный рассказ связывает Скимера-зверя и с волками. А про волков в народе говорили, что их многочисленность —верный признак грядущего бедствия. В. И. Даль отметил хождение в народе приметы: волки воют — к войне32. По всему смыслу рассказ о волках сообщил былине тон тревоги — Добрыню ожидают суровые испытания. А расстается он с милым домом — покидает мать, жену прекрасную Катерину Микуличну.
Похожую функцию выполняет сюжетная интродукция, открывающая былину о Калине-царе. Мимо Киева бегут молодые туры и видят чудо: вышла на городскую стену девица — ходит и плачет. Мать-турица объяснила смысл не понятого молодыми турами чуда.
А тут плакала не душа красна девушка,
А плакала стена да городовая,
Она ведуёт над Киевом несчастьицо,
Она ведуёт над Киевом великое.
А спод той ли сторонушки с восточныи
Наезжает-то Батыга сын Батыгович...
(Гилъф. Стб. 205)
И в этом случае обрели сюжетную реализацию иносказания народных понятий и представлений. Рассказ о красной девице можно соотнести с легендами: Богородица на иконе проливает слезы перед гибелью города. Легенда стала у певцов небольшим самостоятельным рассказом, в котором нашлось место и примете, связанной с турами: как и стая волков, их появление сулит несчастье. Рассказ о турах и плачущей девице на городской стене заключает в себе смысл, соотносящийся со всем смыслом былинной истории о гибельном нашествии.
Итак, перед нами прошли разные виды перемещения тропов, сравнений и параллелизма как приемов иносказательности и художественного выражения на более высокий уровень образной структуры. К этим трансформациям примыкают и преобразования бытовых и обрядовых понятий и представлений. Факт таких изменений свидетельствует об общих у фольклора тематикостилистических свойствах и качествах, то есть о единой художественной системности.
В художественной системе фольклора с его устойчивыми традиционными образованиями вследствие активного целеустремленного отношения народных творцов к реальности обнаруживаются, как правило, не связь и взаимодействие компонентов
внутренней структуры, а соподчинение их. Системное единство допускает относительную самостоятельность отдельных компонентов в составе целого. В частности, в этом состоит отличие фольклорной системы от многих других художественных систем.
Чисто литературоведческий подход к фольклору сразу наталкивается на препятствия и может породить ошибочные решения. Сколько раз, к примеру, недоумевали по поводу сказок о дурачке. Ссылались на них, чтобы показать, как плохо наш народ различает добро и зло. В привычных рамках литературоведческого подхода (о других свойствах не говорим — они не относятся к научным) тщились подтвердить мнение, якобы выведенное из сказок, что простой человек восхищается поступками дурака.
А между тем из сказок совсем не следует, что творцы восхищаются Иваном. Дурачок творит несуразное, поступает вопреки всякому здравому смыслу.
Велели ему снести клецки работающим в поле братьям. Он послушался. День был солнечный, увидел Иван сбоку свою тень — подумал: «Что это за человек со мной рядом идет, ни на шаг не отстает? Верно, клецок захотел?» И начал бросать на тень клецки — все до единой повыкидывал. А тень не отстает, все сбоку идет. «Эка, ненасытная утроба», — рассердился Иван и с сердцем запустил в нее горшком. Только черепки по сторонам разлетелись.
И это еще не самая большая глупость, которую совершает дурачок. Он «выдолбил» глаза овцам: чтобы не разбредались.
Едучи домой с ярмарки, пожалел лошадь: тяжел был нагруженный покупками воз. Выставил на дорогу стол: у него, как и у лошади, четыре ноги — сам добежит и пр.
Окончание сказки столь тягостно, что сбитый с толку человек, без сомнения, решит: ну как такого героя можно считать хоть сколько-нибудь положительным персонажем! А Иван в сказке удачлив — утопил братьев и «погнал домой пиво допивать»33.
Только учет художественной условности и специфика традиции, которая предшествовала этим сказкам, могут разрешить недоумение. Сказка — область беспредельного вымысла, но, конечно, не бездумного. В ней прежде всего работает антитеза. Иван хотя и дурак, но предпочтителен перед «умными» братьями. Дурачество Ивана оттеняет еще большую неразумность того мира, в котором признаются нормой поведения корысть, попрание прав несчастных, стремление строить счастье на несчастьях ближних. Народ не мирился с порядками «умного» мира. Мысль сказки выражена пара-
доксально. Пущены в ход все виды иронии, гипеболы, литоты, уподобления и в особенности противопоставления через сравнение нелепого с мнимо разумным. Это приемы особой, привычной для фольклора художественной системы. Судить о сказке по правилам искусства более позднего времени нельзя. Традиция вымысла уходит корнями в смеховую культуру Средних веков, изученную М. М. Бахтиным34. В сказочном вымысле реальный мир предстает в перевернутых представлениях, смешаны добро и зло, правда и ложь, ум и глупость. Реальный смысл таких сказок лежит в самых высоких сферах жизненного обобщения, вознесенного над конкретностью представляемых сцен и положений.
Логика художественной системы фольклора неотделима от традиционных структур, властно влиявших на конкретную образность. Создан особенный мир сюжетных положений, появилась специфичность в изображении людей, задействованы клишированные формы стиля. Они образуют особенную художественную систему — с помощью ее и в ее пределах, в согласии с ее свойствами и принципами только и изображается реальность.
Системный анализ, при условии его полного развития, способен объяснить общие законы отражения действительности в фольклоре. Применение системного подхода позволит понять специфичность народного творчества как художественного феномена национальной культуры.
