Добавил:
Upload Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:
Аникин В.П. Теория фольклора.doc
Скачиваний:
17
Добавлен:
01.07.2025
Размер:
3 Мб
Скачать
☆

Художественная система

миновавшие десятилетия с понятием «система» связывали обнадеживающую перспективу наиболее плодотворного анализа произведений искусства слова. Термин «система» и теперь находится в самом широком обиходе у специалистов в разных областях филологии, не говоря уже об искусствоведении и вообще о других науках. Вопрос о «системе» нельзя обойти и фольклористу, тем более что содержание пред­шествующих лекций позволяет сделать ряд суждений общего характера, которые коснутся того, что именуется «системой» и «системным анализом». Системный анализ — это совокупность приемов и подходов, каждый из которых имеет целью обнару­жить целостность изучаемого явления — единство его сторон и компонентов.

Будет уместным напомнить о важных моментах истории по­явления термина «система» и соответственно охарактеризовать смысл его в ставших теперь расхожими толкованиях. Возникно­вение термина связано с намерением изучить единство составных частей художественного содержания и формы — связь частей того целого, какое было усмотрено литературоведами и фольклориста­ми в каждом совершенном произведении. Единство было замече­но и в литературе как продукте известного времени и места. Ю. Н. Тынянов писал: «Литературное произведение является си­стемою, и системою является литература»1. Применение терми­на в этих словах обретает самые широкие границы, но вскоре после работ Ю. Н. Тынянова на длительное время термин был предан забвению.

В 50-е и 60-е годы он был возвращен в научный обиход. Тер­мин соединился с конкретным толкованием — «система жанров».

В 1963 году Д. С. Лихачев выступил на V Международном съез­де славистов с докладом «Система литературных жанров Древней Руси»2. Системе жанров одновременно посвятил несколько работ С. Вольман3.

У Д. С. Лихачева мысль о «системе жанров» была развита в следующем контексте: «Современное деление на жанры, ос­новывающееся на чисто литературных признаках, появляется сравнительно поздно. Для русской литературы чисто литератур­ные признаки выделения жанров вступают в силу в основном в XVII веке. До этого времени литературные жанры в той или иной степени несут, помимо литературных функций, функции внелитературные. Жанры определяются их употреблением... Сходные явления мы наблюдаем в фольклоре, где нефольклорные призна­ки жанров имеют очень большое значение, особенно в древнейшие периоды (в обрядовом фольклоре, в историческом, в сказке и т. п.). Поскольку жанры в каждую данную эпоху литературного разви­тия выделяются в литературе под влиянием совокупности меня­ющихся факторов, основываются на различных признаках, перед историей литературы возникает особая задача: изучать не только самые жанры, но и те принципы, на которых осуществляются жанровые деления, изучать не только отдельные жанры и их ис­торию, но и самую систему жанров каждой данной эпохи. В са­мом деле, жанры живут не независимо друг от друга, а составля­ют определенную систему, которая меняется исторически. Исто­рик литературы обязан заметить не только изменения в отдельных жанрах, появление новых и угасание старых, но и изменение са­мой системы жанров»4.

Очевидно, что понятие «система жанров» толкуется Д. С. Ли­хачевым как их единство, существующее в разные эпохи истории литературы. В жанрах, рассмотренных с точки зрения их един­ства, открывается возможность уловить общую закономерность их возникновения, развития и распада. О фольклорных жанрах и их системе Д. С. Лихачев не писал — он назвал лишь аналогич­ные качества у фольклора, которые могут дать основание ставать вопрос и о фольклорной системе жанров.

Попытку осветить вопрос о системе фольклорных жанров предпринял в 1969 году Н. И. Кравцов5. В теоретико-методо-л0. гическом отношении рассуждения автора не внесли в эту пробле­му сколько-нибудь заметной новизны сравнительно с тем, что было уже сказано в работе Д. С. Лихачева. Однако понятию «система

жанров» Н. И. Кравцов придал смысл, в большей степени харак­теризующий фольклор со стороны внешних образно-стилевых признаков. Меньше всего говорится относительно внутренних качеств, которые делают систему жанров, как и всякую иную, единством. Одновременно системные свойства жанров оказались растворенными в общей характеристике фольклора как идейно­художественного феномена национальной культуры. Первая осо­бенность рассуждений у автора сопровождается выяснением вли­яния жанров друг на друга. Вопрос, несомненно, по-своему ва­жен, но вывод о системности на основе таких наблюдений делать трудно. Больше того, основываясь на фактах, следует признать устойчивость традиционных жанровых признаков у фольклора, а влияние жанров друг на друга можно допустить как минималь­ное. Что же касается второй особенности рассуждений Н. И. Крав­цова, то она выразилась в общем толковании «идейно-художе­ственных принципов», которые будто бы делают фольклорные жанры компонентами системы. И тематическая, и идейно-образ­ная, и стилевая общность у произведений фольклора, разумеет­ся, факт, но объем понятия «система жанров» оказался тожде­ствен понятию «фольклор». А каждое понятие нуждается преж­де всего в наполнении собственным содержанием.

Нетрудно заметить, что все писавшие о системе жанров пос­ле Д. С. Лихачева склонялись к установлению существующих фольклорных жанров в их отношении друг к другу. Решалась, в сущности, проблема классификации. Предварительное деление материала, конечно, важно для установления системности фоль­клора. Если основание деления выбрано среди существенных при­знаков, то классификация способна приблизить нас к верному решению вопроса о системности. У нас отчасти уже шла речь об этом, когда мы говорили о значении классифицирующей работы для становления науки о фольклоре (лекция первая). Говорилось и о том, что если при классификации в основание деления будет положен внешний признак, то она окажется бесполезной. Напро­тив, строгая и базирующаяся на рассмотрении существенных признаков фольклора классификация приводит материал в поря­док, без чего немыслим никакой системный анализ. Между про­чим, отсюда следует вывод: если жанры поддаются классифика­ции, то они системны по своей природе. Тем самым мы прибли­жаемся к постижению системы в фольклоре.

Ныне общепризнанно, что система — это объединение свя­занных между собой и расположенных в соответствующем поряд­ке элементов-частей какого-либо целостного образования6. Систе­ма там налицо, где изменение одного из элементов вызывает из­менение с ним связанных и изменение всего целого. Есть ли такая система в фольклоре? Представляют ли фольклор и его виды, а равно и отдельные произведения, систему — совокуп­ность взаимосвязанных частей, изменение каждой из которых вызывает соответствующее изменение других и всего целого? Вопрос может быть поставлен и по-другому: являет ли фольклор систему, подобную органической (в органической системе все свойства образуют нераздельное единство)? Уместно напомнить, что понятие «система» заимствовано науками гуманитарного цикла из естественно-научных дисциплин — в них оно обрело смысл, связанный с изучением органических систем. Ставя так вопрос, мы, естественно, должны отдать себе отчет в том, что он в равной степени касается и фольклора, и литературы, и вооб­ще художественного творчества. Это позволяет нам обратиться к суждениям некоторых литературоведов.

В. В. Кожинов в статье «Зачем изучать литературное произ­ведение? Методологические заметки» писал: «Безусловно ценное произведение представляет собою своего рода организм, т.е. не­что способное к самостоятельному бытию и развитию. Стоит еще раз подчеркнуть, что это непосредственно обусловлено воплоще­нием жизненной необходимости: вобрав ее в себя, произведение становится как бы маленькой «вселенной», ибо оно несет в себе «закон» жизни, подобно самой жизни (разумеется, этот «закон» творец произведения почерпнул и «перенес» в свое произведение из реального бытия)»7. Суждение не единично: практически во всех структуралистических работах искусство интерпретируется как автономная саморегулирующаяся система даже без оговорки «как бы» и замечания о перенесении «закона» самостоятельного существования «из реального бытия».

Трудно сомневаться в том, что всякое полноценное творение искусства обладает системностью. В продукте деятельности ху­дожника упорядочены составные части эстетического осмысления реальности. Изучение внутренних «творческих лабораторий», авторских редакций произведения подтверждает целеустремлен­ный характер творчества писателей — они стремятся воплотить в слове цельный взгляд на мир, свое понимание изображаемого.

В этом случае обычно говорят о творческом пафосе художника, о единстве идейно-эмоционального восприятия мира8.

Все сказанное относится к фольклору. Только творящим субъектом в фольклоре выступает не личность, не автор, как в ли­тературе, а сказитель или певец — носитель устного произведе­ния. Если отдельный человек в фольклоре порой и не осознает функциональной оправданности иных компонентов художе­ственного произведения — просто передает узнанное от других, то в целом все же в сохранении и развитии традиций объектив­но наблюдается целесообразность — случайности места нет.

Таким образом, мы отмечаем системность фольклора, как и вообще художественного творчества. Однако не приравниваем эту системность к органической. Реальность отражается в созна­нии художника-творца не в объективной реальной полноте, а из­бирательно. Творящая сила художественного сознания проявля­ется в отборе и иной компоновке элементов отражаемой реально­сти, в смещении их, в переводе их со ступени эмпирически познанного на ступень всеобщности и пр. Тем самым в искусстве выражается заинтересованность творца в толковании воспроизво­димого. Любой художественный образ соответствует реальности, но по-своему.

Переводя эти суждения на язык размышлений о системе, можно сказать: система органических реальных объектов, их внутренняя цельность, единство компонентов с отношениями взаимоподчинения и связей — система полная, а система художе­ственного произведения неполная, ибо в последнем случае ком­поненты реальности берутся избирательно — только необходи­мые (без этого не были бы возможны эстетические обобщения).

Далее, системный объект в его реальном существовании в каж­дый конкретный момент бытия не может быть расширен или су­жен за счет чего-то. Объективные системные образования отли­чаются полнотой, хотя бы все компоненты не были познаны. Другое дело — система, субъективно создаваемая автором в ли­тературе, система в фольклоре: она может быть перестроена, до­полнена или сокращена. В художественных системах обычно на­блюдается только некоторая полнота компонентов.

Система художественного произведения всегда является вос­произведением объективной системы мира, но основополагающим в художественной системе становится субъективное осмысление системных связей и отношений реального мира, а не реальные

связи и отношения, взятые сами по себе. На первый план выд­вигается корректирующее воздействие творческого сознания, или, говоря по-другому, идеи творца, его замысел. Идеей твор­ца в отдельном произведении предопределяется отбор компонен­тов, их прихотливое соединение. Система художественного твор­чества — система субъекта, воспроизводящего реальную жизнь. Система может отражать реальность, соответствовать ее сути, схватывать реальные связи и отношения, но может и навязывать реальности то, чего в ней нет.

И тут встает вопрос о характере условности в искусстве. Пра­вильное воспроизведение действительности допускает условность в ее передаче и осмыслении. Ложное отражение действительнос­ти в искусстве в свою очередь предполагает условность. Услов­ность может сочетаться с глубоким постижением объективной реальности, воссоздавать ее системные связи и отношения (пер­вый случай), но может и искажать эти связи и отношения (вто­рой случай). Условность художественного образа — выражение активности творческого сознания. Условность в фольклоре (суб­лимация) так обычна, что касается всех сторон образности — порождается творческим методом. А главное — фольклорная ус­ловность, как правило, способствует постижению реальности и все­гда обнаруживает жизненную позицию фольклорных творцов.

Фольклорную систему в разных ее жанровых проявлениях давно изучают исследователи. Хотя они и не пользовались терми­нами, вошедшими ныне в научный обиход, или вообще были за­няты конкретной проблематикой, далекой от системного анализа, но их выводы и соображения должны быть приняты во внимание.

Такова, к примеру, работа П. Г. Богатырева «Функции лей­тмотивов в русской былине»9. Автор ставил перед собой задачу показать, что повторение стилевых компонентов является «сред­ством, выявляющим в художественной форме основное содержа­ние и идею былины»10. Стилистический анализ былин «Илья Муромец и Калин-царь», «Илья Муромец и Соловей», спетых Т. Г. Рябининым, позволил П. Г. Богатыреву выделить «доми­нантные лейтмотивы» и просто «лейтмотивы»-формулы, которые в качестве устойчивых фразеологических сочетаний и единств по­вторяются на протяжении песенно-эпического рассказа в речах персонажей и в ходе развертывания сюжета: лейтмотивы обороны Киева — «стоять за веру, за отечество», «стрелы-вестника», «пред­сказания коня», опасной «прямоезжей дороги» и др. В сущности,

при разборе стиля в былинах обнаружен один из системных прин­ципов идейно-образной структуры. П. Г. Богатырев указал на воз­можность распространения своего подхода на анализ и других жанров фольклора: «Встает вопрос и о специфических чертах в ис­пользовании лейтмотивов в других эпических и лирических жан­рах»11. Перспектива системного изучения лейтмотивов станет еще более ясной, если анализ будет соединен с исследованием функци­ональности всех остальных структурных компонентов жанра.

Для многих произведений фольклора постановка задачи си­стемного анализа остается только желательной. Осмысление си­стемности жанра находится не на том уровне, чтобы решать эту задачу. В еще большей степени это касается изучения фольклор­ной системы в целом. Опережающие анализ идеи, однако, могут послужить вехами для последующего движения мысли, но, ко­нечно, не заменят собой конкретного разбора.

Признав фольклор, его жанры и отдельные произведения системными, следует поискать пути постижения системности в ее проявлениях на всех уровнях аналитического разбора. Обратим­ся к былине «Вольга и Микула». Она уже была у нас предметом рассмотрения, но в другой связи, а именно мы желали подтвер­дить мысль об особом динамическом былинном стиле, основанном на почти исключительном изображении действия. Но и в других отношениях былина характерна. Она предоставляет широкие воз­можности судить о фольклорной системе.

Воспользуемся вариантами, пропетыми прославленным се­верным сказителем Трофимом Григорьевичем Рябининым. Бы­линное действие укладывается в последовательный ряд эпизодов. Начало еще не заключает сюжетного действия — поется о рож­дении и чудесных способностях Вольги: «Похотелося Вольги да много мудростей» 12.

В варианте, записанном А. Ф. Гильфердингом, упоминается отец Вольги — Святослав, который, по словам певца, жил «девя­носто лет». Упоминание родителя вряд ли первоначально принад­лежало былине и, надо думать, заимствовано из былины о Ваське Буслаеве. В ней тоже в самом начале говорится об отце — старый Буслай тоже дожил до девяноста лет13. Перемещение стихов — явление нередкое, и мы — придет время — коснемся смысла это­го явления в эпосе. А сейчас заметим: вводная часть с былинным рассказом об умении Вольги становиться рыбой, соколом и вол­ком — своего рода интродукция. Певец напоминает слушателям,

о каком Вольге идет речь — ведь ему посвящена и другая были­на. У певца Вольга — иной, хотя и отождествлен с Вольгой-Вол- хом, который покорил царство Салтыка14. Рябининский Вольга — племянник Владимира Святославовича. Стольнокиевский князь одарил Вольгу тремя городами — и Вольга едет к ним за «получ­кою» (так осмыслена старинная «дань» и, возможно, исторически более позднее взимание оброка). Настоящее действие в былине соб­ственно и должно начаться с этого момента. Вольга с дружиной (тридцать молодцев без единого: сам Вольга — «во тридцатыих») повыехал в чистое поле. В поле Вольга и дружина услышали — пашет-орет оратай-пахарь, понукивает, скрипит его соха, почиркивают по камешкам омешики-лемехи. Былина прибегает к обычно­му приему ретардации и трижды повторяет рассказ о доносящем­ся шуме.

Нам нет необходимости во всех деталях излагать ход дей­ствия общеизвестной былины. Отметим лишь, что с каждой но­вой подробностью мы все яснее постигаем смысл эпического рас­сказа. Пахаря Микулу мы долго не видим и вместе с дружинни­ками и Вольгой только слышим производимый им шум. Наконец, Вольга с дружиной доехал до пахаря:

А орет в поле ратой, понукиваёт,

С края в край бороздки пометываёт,

В край он уедет — другого не видать.

То коренья, каменья вывертывает,

Да великия он каменья вси в борозду валит.

(Вольга и Микула, стб. 436)

Картина опоэтизирована:

У ратоя кобылка соловенька,

Да у ратоя сошка кленовая,

Гужики у ратоя шелковыя.

(Там же)

В иных вариантах рассказ о

Микуле еще более красочный:

У оратая кобыла соловая,

Да гужики у нея да шелковый,

Сошка у оратая кленовая,

Омешики на сошки булатнии,

Присошечек у сошки серебряный,

А рогачик-то у сошки красна золота.

А у оратая кудри качаются,

Что не скачен ли жемчуг рассыпаются.

У оратая глаза да ясна сокола,

А брови у него да черна соболя.

У оратая сапожки зелен сафьян:

Вот шилом пяты, носы востры,

Вот под пяту пяту воробей пролетит,

Около носа хоть яйцо прокати.

У оратая шляпа пуховая,

А кафтанчик у него да черна бархата.

(Вольга, стб. 796) 15

От Микулы Вольга узнает о городских мужиках, к которым едет: они разбойно взимают с проезжих подорожную плату. Ска­зитель не вникает в подробности — в них нет нужды. Рассказ важен не этим, а тем, как отнесся к мужикам Микула:

А я был с шалыгой подорожною

А платил им гроши я подорожный:

А кой стоя стоит, тот и сидя сидит,

А кой сидя сидит, тот и лежа лежит.

(Вольга и Микула, стб. 437)

Сказитель считает важным еще раз указать на необычайную силу Микулы. Он могуч и отважен в схватке. Вольга это оценил и зовет Микулу ехать к городам «во товарищах». Однако, с точ­ки зрения певца, похвала Микуле еще не самая высокая — Ми­кула только признан равным дружинникам.

Следует эпизод с сошкой. Дружинники не в силах ее повыдернуть из земли — не могут «из омешиков земельку повытряхнуть, из сошки омешики повыколнуть». А о том, чтобы бросить сошку за ракитов куст — спрятать, чтобы никто на нее не позарился, об этом и речи нет. Управиться с сошкой сначала пробуют «два да три добрых молодца», потом целый десяток, наконец — вся дружина. И все напрасно:

Брали сошку за обжи, кружком вертят,

Сошки от земельки поднять нельзя...

(Там же, стб. 438)

Эпизод завершается порицанием дружины. Микула сказал:

—Ай же Вольга Святославгович!

То не мудрая дружинушка хоробрая твоя,

А не могут оны сошки с земельки повыдернуть,

Из омешиков земельки повытряхнуть,

Бросити сошки за ракитов куст.

Не дружинушка тут есте хоробрая,

Столько одна есте хлебоясть.

(Там же)

Микула отметил обременительное содержание дружины — она состоит из воинов, чуждых пашенному труду, не ведающих крестьянской работы. Сам же Микула легко справился с делом. Он не равен дружинникам, а превосходит их. Новый эпизод вно­сит дополнительный оттенок в рассказ, причем превосходство распространяется и на Вольгу.

Сравнивается соловая кобылка пахаря с княжеским конем.

А у ратоя кобылка она рысью идёт,

А Вольгин-тот конь да поскакиваёт,

А у ратоя кобылка грудью16 пошла,

Так Вольгин-тот конь оставается.

(Там же)

Вольга издали стал махать Микуле «колпаком»: «Стой-ко, по­стой, да оратаюшко!» Вольга хвалит Микулину кобылку. Однако пахарь дал Вольге понять, что тот не знает ее настоящей цены. Вольга сказал, что дал бы за кобылку пятьсот рублей, а Микула заметил, что отдал эти деньги, когда еще взял кобылку «с-под матушки», прибавя:

— Этая кобылка конем бы была,

Этой бы кобылки и сметы нет.

(Там же, стб. 439)

Преисполненный самого глубокого уважения к оратаю, Воль­га спрашивает:

—Ай же ты оратай оратаюшко!

Как-то тобя да именём зовут,

Как звеличают по отечеству?

(Там же)

По имени и отчеству звали только господ и достойных лю­дей. Микула ответил Вольге затейливо — и открывается весь за­мысел песенно-эпического рассказа, его пафос.

—Ай же Вольга ты Святославгович!

ржи напашу, в скирды складу,

В скирды складу да домой выволочу,

Домой выволочу, дома вымолочу,

Драни надеру да то я пива наварю,

Пива наварю, мужичков напою,

Станут мужички меня покликивати:

«Ай ты молодой Микулушка Селянинович!»

(Там же)

Это величание — в былине оказалась полностью развита мысль о крестьянском достоинстве пахаря, его превосходстве над дружиной и над самим Вольгой.

Последовательное противопоставление пахаря и воинов во гла­ве с князем проведено через весь эпический рассказ. Композиция пронизана антитезой. Главной мыслью былины определяется ха­рактер изображения персонажей. Обдуманно подаются образно­тематические детали. Певец не скрывал, чью сторону держит. Упоминание кленовой сошки (в некоторых вариантах она «крас­ного дерева»), шелковых гужей, подробный рассказ о соловой кобылке, да и самый портрет пахаря, его облик и одежда, вклю­чение величальных мотивов в завершающие стихи — все харак­теризует былину как цельное художественное творение. Наблю­даются соответствие эпизодов друг другу, их взаимная дополня­емость. Внутренняя упорядоченность частей, их связь между собой указывают — перед нами идейно-художественная система.

Системность наблюдается во всей стилевой структуре былин­ного рассказа. Отметим главное. Былина состоит из образно-пове­ствовательных строфем: это неравные группы стихов, объединен­ные между собой собственным строением. Строфема совпадает с предложением-фразой. В варианте, опубликованном П. Н. Рыбни­ковым17, говорится:

Жаловал его родный дядюшка,

Ласковый Владимир стольнокиевский

Тремя городамы со крестьянамы:

Первыим городом — Гурчевцом,

Другиим городом — Ореховцем,

Третьиим городом — Крестьяновцем.

(Вольга и Микула, стб. 10)

Начало строфемы отмечено повествовательной интонацией, обычной для русской речи при рассказывании, интонация выраже­на инверсией: «Жаловал... дядюшка // Ласковый Владимир стольно­киевский» (не «Дядюшка жаловал» и пр.). Завершают строфему три

стиха с последовательным перечислением городов; стихи построены одинаково, это — своего рода синтаксический параллелизм.

Показательно, что Рябинин умел перестраивать строфемы, например, делил фразу на два предложения — соответственно изменялись границы строфемы. В варианте, опубликованном А. Ф. Гильфердингом, стихи образовали две строфемы:

Был у него родный дядюшка,

Славный князь Владимир стольнокиевской;

Жаловал его трёма городама всё крестьянамы:

Первыим городом Гурчовцем,

Другим городом Ореховцем,

Третьим городом Крестьяновцем.

(Вольга и Микула, стб. 436)

Первая строфема начинается с инверсионного оборота: «Был... дядюшка // Славный князь...» и пр. Вторая — с подобного же обо­рота: «Жаловал его...» и т. д. Первую строфему заканчивает со­общение о дядюшке, что это именно стольнокиевский князь Вла­димир. Вторую строфему, как и в варианте из сборника П. Н. Рыб­никова, завершает перечисление, какие города получил Вольга.

Песенно-эпическое повествование разворачивается через пе­реход от строфемы к строфеме — и для былины как стилевой системы показательно, что при некотором разнообразии строфе­мы имеют много общего между собой, обнаруживают повторяе­мость и единство в построении.

Вот образцы других строфем:

Говорил Вольга таковы слова:

—Бог теби помочь оратаюшко,

А орать да пахать да крестьяновати,

С края в край бороздки пометывати!

(Там же, стб. 436)

У П. Н. Рыбникова — аналогичная строфема, но второй стих слегка изменен: «Божья ти помочь, оратаюшко!» Кроме того, строфема дополнена стихом в полном соответствии с преды­дущими: «Коренья, каменья вывертывати!»

Начальный стих строфемы, как обычно, отмечен присутстви­ем инверсированного оборота «Говорил Вольга...» с присоединени­ем специфического оборота «таковы слова». Так начинаются и дру­гие строфемы — всегда появляется неизменное: «Говорил Вольга таковы слова» или «Говорил оратай таковы слова». Завершающие

строфему стихи сближены между собой рифмоидами-созвучиями: «крестьяновати», «пометывати», «вывертывати », а в начало стихов вынесены парные словосочетания: «А орать да пахать», «С края в край», «Коренья, каменья».

Внутри строфем наиболее заметным элементом связи являет­ся повторение понятия, важного для певца.

Этот оратай оратаюшко

Гужики с сошки он повыстенул18,

Да кобылку из сошки повывернул,

А со тою он сошки со кленовенькой,

А й оставил он тут сошку кленовую,

Он садился на кобылку соловеньку...

(Там же, стб. 437)

На протяжении немногих стихов сошка упомянута четы­режды.

В варианте, пропетом для П. Н. Рыбникова, строфема была перестроена Рябининым, но тоже с учетом важных образно-смыс­ловых понятий:

Этот оратай-оратаюшко

Гужики шелковеньки повыстенул,

Кобылку из сошки повывернул,

Снял он хомутики с кобылушки.

Определяющим здесь сделано уже известное нам повторение в конце стихов близких по звучанию слов: повыстенул, повывер­нул, а последний стих «Снял он хомутики с кобылушки» самим от­личием от предыдущих указывает на окончание фразы-строфемы.

В обоих вариантах под логическое ударение поставлены сло­ва, выделенные посредством инверсии: «Гужики шелковеньки повыстенул» (вар.: «Гужики с сошки он повыстенул»); «Кобыл­ку из сошки повывернул» (вар.: «Да кобылку из сошки повывер­нул»). Наблюдения можно продолжать.

В былине нет отступления от правила членить повествование на строфемы — каждая отличается своей внутренней организаци­ей. В самой же их структуре реализуются одни и те же образно­смысловые принципы, что придает строфемам единообразие.

Отметим также, что в композиционных приемах строфема следует частично или полностью, хотя и в малом объеме, общим приемам былинного повествования: здесь и троекратность, и па­раллелизм, и интонационные структурные особенности начал,

концовок и пр. Микрокомпозиция строфемы повторяет стиль и композицию всей былины. Выдержанность стилистических пра­вил, распространяемых на былинное повествование, свидетель­ствует о системности.

В свою очередь более мелкие тематико-стилистические ком­поненты с почти безусловной обязательностью тоже следуют сво­им принципам. Так, устойчиво повторяется диминутивная суф­фиксация в словах дружинушка, камешки, омешики, сошка, бо­роздки, кобылка, гужики, оратаюшко, земелька, мужички и пр. Неизменны определения и эпитеты: чистое поле, хоробрая дру­жинушка, кленовая, кленовенъкая сошка, соловая кобылка, шел­ковые гужики, ракитов куст, добрые молодцы и пр. Образно-речевая стереотипия, нами уже рассмотренная, сама по себе обна­руживает системность фольклора.

Все отмеченные у былины «Вольга и Микула» свойства в об- разно-смысловой, композиционно-структурной и тематико-стилистической организации не могут считаться ее исключительным достоянием. В любой другой былине встретятся аналогичные или даже точно такие же свойства. Принадлежность к жанру предоп­ределяет своеобразие содержания и формы каждой былины в той же степени, как и всякой другой. У былин одна и та же стилис­тическая художественная система. Этим обстоятельством, в час­тности, можно объяснить, почему былины без риска нарушить си­стему могут пользоваться отдельными стихами или даже частью других былин. Так, Рябинин включил явную реминисценцию из былины о Ваське Буслаеве (только слегка изменив ее) и дополнил пение несколькими строфемами из былины о Волхе Всеславьевиче (о его рождении и мудрости). Многие певцы вообще соединя­ли обе былины и исполняли их как одно произведение. Соедине­ние свидетельствует о единой системе.

Былиноведы давно стремились понять и истолковать систему эпоса — как она выражается в идейно-образном пафосе, в особен­ностях композиционных решений, в свойствах изображения персо­нажей, в задействовании одинаковых тематических подробностей и в общем речевом стиле. Ограничимся общей формулировкой этого положения, а мысль о единстве былинной системы подтвердим при­мерами из области стиля, как он проявил себя в речевых тропах по их отношению к крупным образно-стилевым характерностям.

Затрагивая проблему тропов как элементов художественной системы, отметим, что наиболее благополучная часть учения об

изобразительных средствах речи — о тропах в первую очередь — касается сравнения, параллелизма и метафоры, а равно метони­мии с синекдохой как ее количественной разновидностью.

Сравнение является самой простой формой речевой изобра­зительности. Правда, в согласии с давней научной традицией, закрепленной школьным преподаванием19, далеко не каждый считает сравнение тропом. Троп предполагает употребление сло­ва или оборота речи не в собственном прямом значении, а в пе­реносном. Слово выражает не свое значение, а другое, сходное. Троп — всегда иносказание, а сравнение не заключает в себе иносказания. Взять, к примеру, былинное упоминание шлема- «шелома» на Дюке-боярине:

На головушку надета есте шапочка,

Спереду введен да то светел месяц,

А й вокруг-то введены-то звезды частыи,

На верху шелом как быдто жар горит.

(Гилъф. № 85, стб. 527)

Блеск шелома уподоблен горящему жару. Хотя иносказания действительно нет, но налицо соединение понятий о блеске ше­лома и огня при том, что соединение предполагает и различие. Союз «как быдто» отделяет tq, что сравнивается, от того, с чем сравнивается изображаемое. По-другому говоря, «предмет сравне­ния» (шелом) и «сопредмет» (горящий жар) при сходстве в при­знаке — «основании сравнения» (равный отблеск) — обособлены. Другие подробности: спереди шелом украшен месяцем, а вокруг — звездами — подаются без «как будто»; подразумевается, что они ненастоящие («введены»).

Структуру сравнения можно схематически выразить форму­лой: А как В. В каждой части формулы члены могут выступать либо целиком, либо частично. Формулу можно видоизменить: Всё А как всё В либо Часть А как часть В и пр.

Сравнение может быть и простым сопоставлением предмета и сопредмета (целиком и частично). Такое сравнение называют параллелизмом, причем параллелизм существует в двух разно­видностях: положительной и отрицательной. Пример положи­тельного параллелизма:

Роспекло теплое красное солнышко,

Приехал Добрыня Микитич млад...

(Гильф. № 290, стб. 1254)

Формула положительного параллелизма: Всё (или часть) А = всему (или части) В.

Пример отрицательного параллелизма:

Из далеча далеча из чиста поля

Да не солнце там выкаталосе,

Выезжает старый казак Илья Муромец...

(Гилъф. № 274, стб. 1220)

Его формальная структура: Не В (всё или часть) — А (всё или часть).

При параллелизме сопоставляемые предметы (или явления) и при утверждении и при отрицании значительно сближены, хотя параллелизм, в сущности, остается тем же сравнением, только сравниваемое связано теснее.

Сближение предметов может быть таким сильным, что один из членов сравнения, а именно то, что сравнивается («предмет»), только подразумевается. Происходит замещение предмета сопред- метом. Структурная формула такого замещения: Вместо А — В. Возникает иносказание — троп.

Тропы делятся на разные типы и подтипы в зависимости от того, какой объем у замещения и что замещается. Всё А может замещаться всем В. Возникает метафора — ее структурная фор­мула: Вместо всего А — всё В.

При структуре Вместо всего А — часть В тоже возникает метафора, но только видоизмененная. Возможно и замещение на таких основаниях: Вместо части А — всё В.

Фольклорных примеров в последних случаях не приводим. Указанные структурные типы метафор характерны для литера­турного творчества. В. Я. Пропп был прав, когда утверждал: «...язык эпоса почти полностью лишен метафоричности. Это не значит, что певец не владеет искусством иносказания. Отсут­ствие в эпосе метафор не недостаток, а показатель иной систе­мы»; и еще: «Метафора в эпосе — редкое явление»20. Попытка оспорить это положение должна быть признана малоудачной21. Не убедителен, в частности, пример такой былинной «метафоры»:

«Потупил он (князь Владимир) оци ясны в мать-сыру зем­лю». Выражению потупить очи не свойственна художественная метафоричность — оно равносильно обычному выражению опус­тить очи (глаза). Перед нами языковая метафора — в ней нет осо­бой образности22, хотя по сравнению с опустить глаза народное потупить очи

как будто и заключает оттенок нарочитости, но только для восприятия оборота современным человеком, но не для народа в прошлом. В старинном языке такое словоупотреб­ление обычно: обиходное потупить (о взоре, взгляде, глазах, очах) означает просто «опустить», без оттенка поэтичности.

Немногие случаи замещения метафорического типа можно наблюдать в былинах, когда на неодушевленные предметы перено­сятся свойства одушевленных существ. Например, богатырь может обратиться к стреле, готовясь выстрелить из лука. Илья Муромец говорит:

—А пади, моя стрела, ни на воду, ни на землю,

А не в темный лес, да не в чисто поле,

А пади, моя стрела, на тую ли на гору на высокую,

А проломи-тко крышу-ту шатровую,

А пади-тко крестному ты батюшку,

А крестному ты батюшку во белу грудь...

(Гильф. Стб. 309)

Перед нами— заклинание. Включение в былинный рассказ такого олицетворения (из другого жанра) по-своему мотивирова­но, оно — исключение. Так что положение о редкости олицетво­рений как вида былинных метафор остается в силе.

Замещение может касаться только А («предмета» сравнения). Происходит замещение А как целого его частью. Структурная формула замещения следующая: Вместо всего А — часть А. Воз­никает метонимия.

Приведем пример. Илья Муромец благодарит царя Констан­тина Боголюбовича словами:

—А послужил у тя стольки (только) я три часу,

А выслужил у тя хлеб соль мяккую,

Да я у тя еще слово гладкое,

Да еще уветливо да приветливо.

(Гилъф. № 48, стб. 241)

Выражения: выслужить (заслужить) хлеб-соль, заслужить приветливое слово — основаны на метонимической замене ими понятий общего благоволения и благодарности. Такие метонимии тяготеют к обиходным речевым оборотам, но в былине они обнов­лены: хлеб-соль получила определение мягкая, а приветливое слово — эпитеты гладкое, уветливое (от глагола уветить — уве­щевать; здесь — являть ласку).

До сих пор мы не обращали внимания на замещения чисто количественного характера. Между тем если замещение касает­ся не качества предмета, а только его количественных свойств, то метонимия обретает вид синекдохи. Структурная формула ее: Вместо всего количества А — его часть. В приведенном приме­ре из былины «Илья Муромец и Идолище» понятие о времени, понадобившемся богатырю для победы над Идолищем, уложено в три часа — чрезвычайно короткий срок для свершения дела.

К тропам относят гиперболу (соответственно литоту ) и иро­нию. У них действительно много сходного с тропами — и глав­ное, налицо иносказательность, но иносказание не только обна­руживает замещение (оно такое же, какое у других тропов), но и свои отношения между заменяемым А и замещаемым В (между «предметом» и «сопредметом»). Отношение может сопровождать­ся сильным увеличением В сравнительно с А. Количество «пред­мета» А при замещении «сопредметом» В обретает несоразмерно большие размеры и несоразмерно сильное выражение. Возника­ет гипербола — со структурой А < В.

Идолище хвастает силой и говорит про себя:

—Как я-то еще ведь Идолищо

А росту две сажени печатныих...

(Гильф. № 48, стб. 240 )

Печатная сажень — казенная, мерная сравнительно с той, ко­торая определяется на глазок. Идолище действительно велик, но свою величину явно преувеличил, как преувеличил и количество съедаемой за обедом еды: «Как штей-то я хлебаю — по яловице есте русскии» (Идолище съедает щи, в которые пошла целая телка).

Литота (преуменьшение) структурно может быть охарактери­зована формулой с использованием тех же символов, что и в фор­муле гиперболы, но меняется их отношение: А > В.

В той же былине, о которой уже шла речь, Идолище угрожа­ет Илье Муромцу и не догадывается, что перед ним сам русский богатырь, переодетый в каличью одежду. Идолище говорит:

—А был бы-то ведь зде да богатырь тот,

Как я бы тут его на долонь-ту клал,

Другой рукой опять бы сверху прижал,

А тут бы еще да ведь блин-то стал,

Дунул бы его во чисто поле!

(Там же)

Ирония характеризуется замещением значения слова на про­тивоположное. Ее структура А = -А.

Как троп ирония предстает в былинном рассказе о наказании Алеши Поповича за неблаговидный поступок — за намерение взять замуж за себя Добрынину жену:

Как тут затым Добрынюшка Микитинич Хватил то он Олешу за желты кудри,

А выдернул с кормана плеть шелковую,

Как начал он Олешку его честовать...

(Гилъф. № 49, стб. 252 )

Здесь честовать означает прямо противоположное.

По сравнению с любым другим художественным творчеством в фольклоре нет принципиального отличия в средствах речевой выразительности. В фольклоре налицо почти все отмеченные структурные типы тропов и близких им сравнений и параллелиз­мов, хотя эпос оказывает безусловное предпочтение некоторым из них, отводя остальным весьма скромное место. Специфич­ность обнаруживается в самом качестве фольклорной образнос­ти — в тематической характерности сравниваемых предметов и явлений, в выборе основания для сравнения, сопоставления и за­мещения. Об этом наглядно свидетельствует систематизация фольклорных сравнений в указателе Ф. М. Селиванова «Художе­ственные сравнения русского песенного эпоса»23. Изобразитель­ные и выразительные средства, приемы самим сходством между собой и повторяемостью указывают на систему.

Системность выражается и в том, что все тропы и близкие им виды речевой изобразительности со всеми их качествами и осо­бенностями способны перемещаться в более высокий регистр об- разно-художественного воплощения. Происходит переход тропа (а равно сравнения и параллелизма) с речевого уровня на уровни тематического изображения, персонажной характеристики, ком­позиции и даже смысла былины. Перемещение и преобразование речевой изобразительности (при сохранении основ) свидетельству­ют об образно-художественном единообразии, о системности всех уровней-регистров воплощения былинного содержания.

Преобразование тропов, сравнений и параллелизма способно начаться с многократного повторения приема речевой вырази­тельности. Так, певец может прибегнуть к ряду сравнений.

Князь Владимир ищет себе невесту: по его словам, она дол­жна быть красавицей во всем.

—Чтобы личушком она да й супротив меня,

Очушки у нёй бы ясных соколов,

Бровушки у ней бы черных соболей,

А походочкой она бы лани белою,

Белою лани напольскою,

Напольской лани златорогия...

(Гилъф. стб. 502)

Напольская лань — живущая в поле, степная. Через сравне­ние охарактеризованы лицо, очи, брови, походка красавицы.

О преобразовании сравнений, параллелизма и любого тропа в подобных случаях говорить еще нельзя, но трудно не заметить, что при повторении приема возникает многосторонность поэти­ческого выражения и в конечном счете образного изображения. В значительно большей степени сказанное должно отнести к слу­чаям, когда налицо не повторение приема, а претворение его — когда из речевого он становится образно-тематическим.

Особо отметим, что впечатление многосторонности изображения возникает и при обычном повторении приема, но оно все же остав­ляет изображаемое в общих рамках передачи одного образа. При преобразовании меняется самый тип приема и соответственно объем образности.

Тут стал бурушко-кавурушко поскакивать,

С горы на гору, да с холмы на холму,

А реки озёра перескакивать,

Широки раздолья между ног пущать.

(Гилъф. стб. 819)

Перед нами, несомненно, гипербола, но она захватила и изоб­ражение земного простора, гор, холмов, озер. Гипербола вышла за пределы речевого выражения — стала изображением, образны­ми тематическими подробностями былинного рассказа.

Аналогичным образом преобразована другая гипербола — при рассказе о богатырской скачке поляницы Настасьи-королевичны:

Она ехала в погону по чисту полю,

А скакала на кони богатырскоем

Да по славну раздолью чисту полю;

По целой версты конь поскакивал,

По колен он в земелюшку угрязывал,

Он с земелюшки ножки выхватывал,

По сенной купны он земелики вывертывал,

За три выстрелы камешки откидывал.

(Гилъф. стб. 507)

В скоке у коня — верста, из-под копыт летят комья земли с сенную «купну» — кучу, стог, а камешки разлетаются по сто­ронам — за три выстрела. И в этом случае перед нами не гипер­бола в ее обычном речевом выражении, а гиперболическое изоб­ражение картины грозной и стремительной скачки.

Преобразуются и другие приемы речевой выразительности, к примеру метонимия. О разгроме Царь-града говорится:

Как скоро тут святыи образа были поколоты,

Да в черны-то грязи были потоптаны,

Во божьих-то церквах он [Идолище] начал тут

коней кормить.

(Гилъф. стб. 237)

Картина разгрома передается через изображение частностей, каждая из которых — метонимия. И в этом случае перед нами не речевое выражение, а целая картина. Принцип ее образного по­строения основан на той же метонимичности, что лежит в осно­ве каждой подробности.

Былинное сравнение, как и параллелизм, из речевого при­ема может тоже превращаться в образно-композиционный при­ем, причем при этом объемлет собой довольно значительную часть эпического рассказа. Так, в былине про Чурилу заходит речь о его вотчине — «поселице»: о дворе и теремах.

Посередь двора стоит три терема,

Сведены были по небесному:

На неби солнцо и в терему солнцо,

На неби месяц и в тереми месяц,

На неби звезды и в тереми звезды.

(Гилъф. стб. 1162)

О расписанных теремах говорится с помощью сопоставления небесных светил с теми, которые в теремах. Сопоставление обре­тает и вид параллели:

По небу звездочка покатится,

По терему звездочки посыплются.

(Там же)

По смыслу эпического рассказа перед нами сравнение, но форме сравнения певец предпочел форму прямого отождествле­ния: на небе — солнце и в тереме — солнце, на небе — месяц и в тереме месяц и пр. Сравнение из речевого приема как выражения

впечатления стало изображением того реального, что можно ви­деть в теремах.

Сравнение и параллелизм в качестве приема образной изоб­разительности часто предстают в былинном рассказе. Все случаи троекратного повторения эпизодов, называемые обычно ретарда­цией в сущности, сопоставительно-сравнительный прием, но рас­пространенный на образность, причем в объеме, затрагивающем основы общей композиции и сюжета. Такова былина об Илье Муромце и сыне. На богатырской заставе, как об этом пел кено-озерский певец Александр Давыдович Костин24, стояли три бога­тыря: Илья Муромец, Добрыня Никитич и Микита (Никита) Ро­манович, явно зашедший в былину из исторических песен. И на­езжает на заставу некий Аполонище, чужеземный воин-богатырь. Илья велит ехать Добрыне Никитичу: «сруби ему буйну голову». Подъехал Добрыня Никитич к Аполонищу — заревел тот, «буд­то лютый зверь». Под Добрыней конь «пошарашился». Устра­шился Добрыня и повернул назад.

Эпизод повторяется. Поехал к Аполонищу Микита Романо­вич и тоже вернулся назад.

Недовольный Илья Муромец решается ехать сам, горестно проговорив:

—Уж ты старость ты старость богатырская,

Видно некому мне заменитися...

(Гилъф. стб. 1150)

Выезд Ильи Муромца навстречу врагу излагается обстоятель­но и с новыми подробностями, но, по сути, так же, как и преды­дущие. Аполонище «ревит» по-прежнему, и, надо думать, конь под Ильей Муромцем «шарашится» — Илья бранит его и бьет плетью по тучным бедрам. Исход схватки (сначала бьются пали­цами потом копьями, наконец, сходятся «на ручную») - в пользу Ильи Муромца. И тут богатырь узнает, что поверженный воин - его сын, когда-то прижитый с девкой Сиверьяничной. Илья Му­ромец отпускает его с миром: «Ты свези своей матери низкой поклон». На этом былина в варианте кеноозерского певца и окан­чивается. У других певцов она завершается по-другому26.

Вариант Костина исчерпывается развитием названных эпи­зодов - рассказом о страхе Добрыни Никитича и Микиты Ро­мановича и победе Ильи Муромца, давшейся с большим трудом. Композиционно былина целиком основана на сопоставительно-

сравнительном приеме. Повторяющиеся эпизоды сориентирова­ны на сравнение Ильи Муромца с богатырями и сопровождают­ся указанием на его превосходство. Сопоставление проведено че­рез все важные тематические подробности: как «ревит» Аполонище, как «шарашатся» кони и пр., но Илья Муромец ведет себя не так, как Добрыня Никитич и Микита Романович. Сопостави­тельно-сравнительный план изображения составляет композици­онную основу всего целого былины. Эту структуру нельзя не связать со сравнением и параллелизмом как средством художе­ственной выразительности, но только резко изменился масштаб применения. Из средства речевого выражения они стали компози­ционным приемом и распространились на сюжетное изображение.

Изменение масштаба применения приема и перевод его в об­ласть изображения сопровождаются и другими следствиями — переводятся в самостоятельные образные пассажи некоторые за­имствования из небылинных жанров, в частности метафоры.

Такова образная структура рассказа о Чуриле. Киевский ще­голь одет в одежду, расшитую золотом и серебром, но всего за­мечательнее пуговки и застежки.

Петелки-то вшиваны шелковый,

Пуговки положены да золоченый;

А й во этыи во петелки шелковый

А то вплетено по красноей по девушки,

В эвты пуговки-ты в золоченый

А й вливано по доброму по молодцу:

Как застёнутся, так и обоймутся,

Поростёнутся, так поцелуются.

(Гилъф. стб. 527)

О застежках и пуговицах говорится в загадке: «Маленькая Ку- тафьюшка //В тесном месте сидит»26. Пуговка уподоблена девице. В фривольных загадках назван и добрый молодец — он навещает пуговицу-девицу: «Филька повадился к девке»27. Метафорический образ загадки — несомненное олицетворение. Такой же он и в бы­лине, только структурно-стилистические черты подновлены. Былин­ная образность тоже затейлива. Она оттеняет легкомысленный ха­рактер Чурилы, его склонность к любовным похождениям.

Иначе одет соперничающий с ним Дюк-боярин. На нем одеж­да воина — и другие у него пуговицы и петельки. На них птицы и звери — пуговки и застежки свищут и кричат, когда Дюк про­водит по ним плетью. Падают люди на кирпичный пол от этого

посвиста-покрика. Метафоры загадок обрели в былинном изобра­жении новое бытие.

Случай претворения загадочной метафоры указывает на путь возникновения в эпосе типичных для него сюжетных трактовок и персонажных характеристик. Традиционная песенно-эпическая об­разность нередко бывала обязана происхождением речевым иноска­заниям — и все они перемещались в новый регистр существования.

Пример такого перемещения обнаруживает былина о Михайле Потыке. Важнейшим сюжетообразующим моментом в ней сде­лана встреча богатыря с Марьей — белой лебедью. Михайло уви­дел ее на охоте.

Ходил гулял по заводям,

Стрелял же он да белыих лебедушек,

Находил же он да белую лебедушку,

Плавает лебедушка на заводи.

Он натянул же было тугой лук,

Накладыват он стрелочку каленую,

Хочет стрелить белую лебедушку...

(Гилъф. стб. 51)

Испроговорила лебедушка:

—Ай Михайла Потык сын Иванович!

Не стреляй-ко ты же белой лебедушки.

Я есть же нонь не белая лебедушка,

Есть же я да красна девушка,

Марья лебедь белая да королевична,

Королевична да я подолянка.

(Там же)

Лебедь предлагает себя Михайле «во замужество»: в Киеве «примем мы с тобою по злату венцу» и станем век «коротать».

В свое время мы указывали, что в народной речи метафора «белая лебедь» означает девицу, молодую женщину. Добавим, что в свадебных песнях белая лебедь — неизменное иносказание невесты. В былине речевая метафора и свадебное иносказание персонифицированы — появилась героиня, и с ней связано раз­витие всего сюжетного действия.

Отметим также, что и ситуация — охота на лебедь — выш­ла из привычного обозначения сватовства в свадебной речи. При переводе речевого иносказания в сюжетообразующий момент про­исходит утрата чисто выразительных свойств тропа — их место

заступают изобразительные. Было бы ошибкой полагать, что бы­линное изображение остается прежним речевым выразительным средством. Былинный сюжет не иносказание. Троп переходит в сюжетное действие целиком, без остатка, но удерживает от рече­вого словоупотребления эмоционально-оценочный тон. Патетика прекрасного, свойственная тропу «лебедь белая», сохраняется в сюжете, в характеристике ситуации и действующего лица. Ска­зители это осознавали — не случайно лебедь в варианте сборни­ка Кирши Данилова предстает во всем блеске свадебного наряда:

Она через перо была вся золота,

А головушка у ней увивана красным золотом

И скатным земчугом усажена.

(Кирша Данилов. С. 149)28

Былинный рассказ сочетает эмоциональную окраску тропа со свойствами сюжетности.

Другой пример перевода речевых выразительных средств в сюжетообразующий момент может быть усмотрен в былине о Со­ловье Будимировиче. Уже в зачине рассказ о приплытии кораб­лей в Киев навеян свадебным иносказанием. Им же вдохновлен и рассказ об уплытии кораблей со взятой невестой.

Напомним о свойствах свадебных песен. В согласии с соб­ственной обрядово-бытовой логикой песни сначала говорят о стро­ительстве корабля. Так поется:

Как со вечера родна матушка

Нов корабль она строила,

Как со полуночи матушка

Нов корабль она грузила,

На восхожем красном солнышке

Нов корабль спускала.

Поется, что мать остается на берегу, а дочь уплывает — и уже ничто не может остановить корабля. Невеста была бы и рада хотя бы на время остановить бег корабля, но

Корабельщики не стоят,

Уключинки прирасходилися,

Веселышки приразмахалися29.

Образ кораблей — постоянный в свадебной лирике. Говори­лось и о синем море, которое «разлилось, разлелеялось» перед невестиным домом. На кораблях — приданое невесты:

Унесло, улелеяло

Со двора три корабличка,

Три корабля, гружоные,

Уж как первой корабличек

С сундуками, с укладками,

А второй-то корабличек

Со периной пуховою,

Уж как третей корабличек

Со душой красной девицей...30

Очевидно, что сюжет былины о сватовстве Соловья Будимировича к племяннице князя Владимира вобрал в себя привычную свадебную иносказательность. Былинное сватовство, его ход и отъезд невесты из Киева сопрягаются с приплытием кораблей: рассказывается об их снаряжении, потом о подарках при сватов­стве, о получении согласия и об уплытии кораблей с невестой.

К приведенным свадебным песням можно добавить очень близкую былине по типу образности пермскую песню — велича­ние «тысяцкому», главному распорядителю на свадьбе. Он назван «торговым гостем» и бесконечно богат: у него «живота» (достат­ка, богатства) — «кораблями», в сундуках «парчей, штофей — косяками, куниц, соболей — сороками»31. Былинный Соловей Будимирович — тоже «богатый гость» и щедр:

И подносит князю свое дороги подарочки:

Сорок сороков черных соболей,

Второе сорок бурнастых лисиц;

Княгине поднес камку белохрущетую

и пр.

(Кирша Данилов. С. 11)

«Загон земли, непаханыя и неараныя», запрошенный Соловь­ем Будимировичем у князя Владимира и княгини Апраксеевны, на свадебном языке означал сватание. Иносказательно указывается и к кому сватается Соловей Будимирович. Он просит разрешения по­строить «снаряден» двор в зеленом саду молодой Запавы Путятич- ны — «в вишенье, в орешенье». По ходу развития действия были­на переводит свадебные иносказания в образно-сюжетный план:

С вечера поздым-поздо,

Будто дятлы в дерево пощолковали,

Работали ево дружина хорабрая.

Ко полноче и двор поспел:

Три терема златоверховаты,

Да трои сени косещетыя,

Да трои сени решетчетыя.

(Там же. С. 12)

Увидев построенные терема, нянюшки-мамушки сказали За- паве:

—Матушка Запава Путятишна,

Изволь-ко сама посмотреть —

Счастье твое на двор к тебе пришло!

(Там же. С. 13)

Запава услышала игравшего на гуслях Соловья Будимирови- ча — на песенном языке это любовный вызов. Такой смысл это­го изображения и в былине.

Словом, творцы былины перевели всю систему свадебных инос­казаний в реальный образно-изобразительный план. Она поднята на более высокий регистр выразительно-изобразительных приемов.

Возможен перевод иносказательности, существующей на уровне речевых выражений и обозначений, и в общесмысловой регистр. Иносказательность предстает не в образно-тематической и сюжетно-композиционной реализации, а обретает права само­стоятельного сюжетно-образного компонента, подаваемого до­полнительно — как бы в параллель к основному содержанию. Такие случаи редки, но характеризуют принцип преобразования иносказательности и его возможности.

Один из вариантов былины об отъезде Добрыни Никитича из дома предваряется повествованием о стае серых волков, ко­торые выбегают в чистое поле. Впереди бежит «собачка лютой Скимер-зверь»:

Да глаза-ты у собачки как огонь горят,

Еще уши у собаки как востры копья,

Еще шерстка на собачки да буланая,

Да ко ушам ли его шерстка приклоняется.

(Гильф. Стб. 1127)

«Вор-собака» Скимер кричит по-звериному и свистит по-змеиному. От крика и свиста в реке Смородине вода с песком сомутилась, всколебалось («сколубалосе») синее море, мелкая рыба на дно ушла, а белорыбица («белая рыбица») наверх всплыла. Такие картины в эпосе обещают необычные события. Лютый Скимер-зверь — чудови­ще. О нем рассказывается в духе средневековых легенд. По уникаль­ности рассказа можно предположить, что образ зверя навеян каким- то книжным источником либо фресковым изображением. Однако

былинный рассказ связывает Скимера-зверя и с волками. А про вол­ков в народе говорили, что их многочисленность —верный признак грядущего бедствия. В. И. Даль отметил хождение в народе приме­ты: волки воют — к войне32. По всему смыслу рассказ о волках со­общил былине тон тревоги — Добрыню ожидают суровые испыта­ния. А расстается он с милым домом — покидает мать, жену пре­красную Катерину Микуличну.

Похожую функцию выполняет сюжетная интродукция, от­крывающая былину о Калине-царе. Мимо Киева бегут молодые туры и видят чудо: вышла на городскую стену девица — ходит и плачет. Мать-турица объяснила смысл не понятого молодыми турами чуда.

А тут плакала не душа красна девушка,

А плакала стена да городовая,

Она ведуёт над Киевом несчастьицо,

Она ведуёт над Киевом великое.

А спод той ли сторонушки с восточныи

Наезжает-то Батыга сын Батыгович...

(Гилъф. Стб. 205)

И в этом случае обрели сюжетную реализацию иносказания народных понятий и представлений. Рассказ о красной девице можно соотнести с легендами: Богородица на иконе проливает слезы перед гибелью города. Легенда стала у певцов небольшим самостоятельным рассказом, в котором нашлось место и приме­те, связанной с турами: как и стая волков, их появление сулит несчастье. Рассказ о турах и плачущей девице на городской сте­не заключает в себе смысл, соотносящийся со всем смыслом бы­линной истории о гибельном нашествии.

Итак, перед нами прошли разные виды перемещения тропов, сравнений и параллелизма как приемов иносказательности и ху­дожественного выражения на более высокий уровень образной структуры. К этим трансформациям примыкают и преобразова­ния бытовых и обрядовых понятий и представлений. Факт таких изменений свидетельствует об общих у фольклора тематико­стилистических свойствах и качествах, то есть о единой художе­ственной системности.

В художественной системе фольклора с его устойчивыми традиционными образованиями вследствие активного целеустрем­ленного отношения народных творцов к реальности обнаружива­ются, как правило, не связь и взаимодействие компонентов

внутренней структуры, а соподчинение их. Системное единство допускает относительную самостоятельность отдельных компо­нентов в составе целого. В частности, в этом состоит отличие фольклорной системы от многих других художественных систем.

Чисто литературоведческий подход к фольклору сразу натал­кивается на препятствия и может породить ошибочные решения. Сколько раз, к примеру, недоумевали по поводу сказок о дурач­ке. Ссылались на них, чтобы показать, как плохо наш народ раз­личает добро и зло. В привычных рамках литературоведческого подхода (о других свойствах не говорим — они не относятся к научным) тщились подтвердить мнение, якобы выведенное из сказок, что простой человек восхищается поступками дурака.

А между тем из сказок совсем не следует, что творцы восхи­щаются Иваном. Дурачок творит несуразное, поступает вопреки всякому здравому смыслу.

Велели ему снести клецки работающим в поле братьям. Он послушался. День был солнечный, увидел Иван сбоку свою тень — подумал: «Что это за человек со мной рядом идет, ни на шаг не отстает? Верно, клецок захотел?» И начал бросать на тень клец­ки — все до единой повыкидывал. А тень не отстает, все сбоку идет. «Эка, ненасытная утроба», — рассердился Иван и с сердцем запустил в нее горшком. Только черепки по сторонам разлетелись.

И это еще не самая большая глупость, которую совершает дурачок. Он «выдолбил» глаза овцам: чтобы не разбредались.

Едучи домой с ярмарки, пожалел лошадь: тяжел был нагру­женный покупками воз. Выставил на дорогу стол: у него, как и у лошади, четыре ноги — сам добежит и пр.

Окончание сказки столь тягостно, что сбитый с толку чело­век, без сомнения, решит: ну как такого героя можно считать хоть сколько-нибудь положительным персонажем! А Иван в сказ­ке удачлив — утопил братьев и «погнал домой пиво допивать»33.

Только учет художественной условности и специфика тради­ции, которая предшествовала этим сказкам, могут разрешить не­доумение. Сказка — область беспредельного вымысла, но, конечно, не бездумного. В ней прежде всего работает антитеза. Иван хотя и дурак, но предпочтителен перед «умными» братьями. Дурачество Ивана оттеняет еще большую неразумность того мира, в котором признаются нормой поведения корысть, попрание прав несчастных, стремление строить счастье на несчастьях ближних. Народ не ми­рился с порядками «умного» мира. Мысль сказки выражена пара-

­доксально. Пущены в ход все виды иронии, гипеболы, литоты, уподобления и в особенности противопоставления через сравнение нелепого с мнимо разумным. Это приемы особой, привычной для фольклора художественной системы. Судить о сказке по правилам искусства более позднего времени нельзя. Традиция вымысла ухо­дит корнями в смеховую культуру Средних веков, изученную М. М. Бахтиным34. В сказочном вымысле реальный мир предстает в перевернутых представлениях, смешаны добро и зло, правда и ложь, ум и глупость. Реальный смысл таких сказок лежит в самых высоких сферах жизненного обобщения, вознесенного над конкрет­ностью представляемых сцен и положений.

Логика художественной системы фольклора неотделима от традиционных структур, властно влиявших на конкретную образ­ность. Создан особенный мир сюжетных положений, появилась специфичность в изображении людей, задействованы клиширо­ванные формы стиля. Они образуют особенную художественную систему — с помощью ее и в ее пределах, в согласии с ее свой­ствами и принципами только и изображается реальность.

Системный анализ, при условии его полного развития, спосо­бен объяснить общие законы отражения действительности в фоль­клоре. Применение системного подхода позволит понять специ­фичность народного творчества как художественного феномена национальной культуры.